home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Откуда ты это взял? И когда? – Корнел Кошик поднял взгляд на Гордона. Политический репортер сидел на рабочем месте, несмотря на то что была суббота. Но у него не было выбора: на неделе так много всего произошло, что он просто не мог себе позволить такую роскошь, как отдых. Так что Корнел сидел в редакции, на рабочем месте, и как раз перебирал свои заметки, когда в дверях появился Гордон. Кошик посмотрел фотографии и недоверчиво покачал головой:

– Ты знаешь, кто это?

Гордон внимательно посмотрел на фотографию. Волнистые жирные волосы у мужчины были зачесаны назад, он презрительно уставился в объектив фотоаппарата своими серыми похотливыми глазками. Такое лицо забыть нельзя. И тем не менее Гордон отрицательно покачал головой:

– Лицо знакомо. Я его уже видел, но не помню где.

Кошик провел рукой по взъерошенным волосам, на которых даже шляпа не держалась, затем засунул ключ в единственный закрывающийся на замок ящик стола и достал толстую книжечку в синей обложке. Гордон попытался разглядеть название, но пальцы Кошика, покрытые табачными пятнами, закрыли надпись. Кошик пролистал книжку, в которой было полным-полно фотографий, сопровождающихся парой предложений или даже целым абзацем. Найдя то, что искал, он взял листок бумаги, закрыл часть с текстом и показал Гордону только фотографию:

– Это он?

– Да, – кивнул Гордон.

– Его еще в 19-м году объявили в розыск по всей стране, – начал Кошик, – потому что он вступил в Красную армию и стал репортером газеты «Коммуна», но ему удалось бежать в Вену, а оттуда в Братиславу, и в 22-м году он нелегально вернулся на родину. В 23-м году он и его семьдесят сообщников были задержаны и приговорены к пятнадцати годам тюрьмы. Однако в 24-м году в ходе дипломатических переговоров вместе с сорока одним товарищем он был выдан Советскому Союзу. И тут история обрывается. Известно только то, что он был членом разных коммунистических партий в Европе, потом стал членом НКВД. Ты же знаешь, что это?

– Народный комиссариат внутренних дел СССР. Тайная полиция.

– Можно сказать и так. – Кошик кивнул. – Также он принимал участие в гражданской войне в Испании. Не стоит и говорить, что он был на стороне националистов. Это не подтверждено, но я слышал из разных источников, будто его видели в Каталонии. А теперь здесь, в Пеште. И теперь у нас даже имеется доказательство, – Кошик щелкнул ручкой по фотографии Гордона.

– Может, ты скажешь, наконец, его имя?

– Зачем оно тебе? – Кошик откинулся на спинку стула.

Гордон присел на край стола и продумал, что ответить.

– У меня есть предложение, – произнес он наконец.

– Слушаю.

– Я дам тебе фотографию и адрес места, где она была сделана.

– А в чем заключается сделка?

– В том, скажем, что я не оставлю фотографию себе, чтобы потом из других источников узнать, кто на ней изображен, – ответил Гордон.

– Понял. Договорились.

– У меня есть еще одно условие.

– Условие?

– Да.

– Вот как!

– Дождись утра понедельника. А уже потом иди к Швейницеру.

– С чего ты взял, что я пойду в отдел по охране правопорядка?

– Да брось, Корнел. Будет тебе!

Кошик глубоко вздохнул, затем медленно кивнул:

– До понедельника подождет. Думаю, он и так уже на полпути в Москву, так что они все равно его не поймают. Зовут его Герё. Эрнё Герё.

– Точно! Герё. Что ему здесь нужно? – Гордон взглянул на Кошика.

– Мне откуда знать? Но подозреваю, он не на похороны Гёмбёша приехал.

– Тогда подожди до понедельника.

– Подожду.

– Ты не поймать его хочешь, а хорошо проявить себя перед Швейницером. – Гордон поднялся со стола.

Кошик тем временем положил книжку в синей обложке обратно в стол, наверх бросил фотографию, закрыл ящик, а ключ спрятал в кармане жилета.

– Ты имеешь что-то против? – Кошик посмотрел на Гордона.

– Я? Ничуть, боже упаси. Делай с фотографией что хочешь.


Гордон вышел из редакции, перешел на противоположную сторону проспекта Ракоци, завернул на улицу Харшфа и зашел в «Клеща». Шаму в корчме не было. Гордон спросил официанта за барной стойкой, но тот только головой покачал:

– Он ушел вчера вечером, с тех пор его не видать. Хотя он всегда здесь начинает день.

Гордон вышел из корчмы, остановился, закурил и отправился в сторону Большого кольцевого проспекта. Вдруг из подворотни выскочил небритый тип, от которого несло пивом.

– Вы Гордон? – спросил он.

– Кто спрашивает? – Гордон сделал шаг назад.

– Хриплый Шаму.

– Я Гордон.

– Шаму просил передать, что ждет на улице Понть в Буде. Поторопитесь. Это он тоже просил передать. Чтобы вы поторопились.

Гордон позвонил в службу такси из кофейни «Нью-Йорк» и вызвал Цёвека. Отзывчивая девушка на телефоне ответила:

– Через десять минут, господин.

Гордон ждал Цёвека на тротуаре. Не прошло и десяти минут, как в редком транспортном потоке появился потасканный «опель-регент».

– А сейчас куда? – ухмыльнувшись, спросил шофер.

– Улица Понть, – ответил Гордон.

– Поторопиться? – Цёвек повернулся к пассажиру.

– Поторопиться, – кивнул Гордон.

На Октогоне Цёвек свернул на проспект Андраши, сейчас он тоже не жалел автомобиля. Движение на проспекте нельзя было назвать плотным. Шофер быстро промчался мимо здания оперы, по-прежнему выряженного в черный цвет, затем с улицы графа Иштвана Тисы свернул на Цепной мост. Гордон любовался Дунаем. Буксирные суда и баржи боролись с низким уровнем воды в реке. На крепость медленно опускался туман. На площади Адама Кларка Цёвек свернул на улицу Фё, затем на улицу Понть.

– Какой точный адрес? – Шофер повернулся назад.

Гордон покачал головой:

– Не знаю. Погодите немного, – с этими словами Гордон вышел из машины и несколько минут смотрел на крутую лестницу, которая вела на улицу Хуняди. Он развернулся, собираясь сесть обратно в такси, как из одного подъезда выступила фигура в спортивной куртке:

– Вы Гордон?

Получив положительный ответ, тип выбросил окурок и продолжил:

– Шаму ждет вас в начале улицы Варфок.

Гордон не знал, что и думать. Сел обратно в машину и назвал новый адрес. Цёвек не тратил ни минуты. Они остановились в начале улицы Варфок, Гордон снова вышел из машины, и к нему снова подошел такой же хилый, нездорового вида тип.

– Улица Анны, – сообщил мужчина.

Месса уже началась, и перед церковью Матьяша праздно шаталось всего несколько туристов. Гордон наклонился к Цёвеку:

– Здесь давайте помедленнее, чтобы я успел заглянуть на улицу Анны.

Гордон знал, что это была крошечная улочка в пару домов. Здесь не смог бы спрятаться даже такой опытный шпион, как Хриплый Шаму. Они медленно проехали мимо улицы, и Гордон понял, что оказался прав. Он попросил остановиться.

– Цёвек, отправляйтесь на площадь Троицы и подождите там.

Шофер кивнул, развернул машину и исчез в сгущающемся тумане.

Гордон поспешил на улицу Анны. Он не хотел привлекать внимания, это и не было нужно: ни у одной стены Шаму не стоял. Гордон остановился в начале улицы Ури, огляделся. Никого. Вдруг он услышал тихий свист, и в дверях дома напротив показалась фигура Шаму. У него были покрасневшие глаза, седая щетина, осунувшееся лицо, а голос казался еще более хриплым, чем обычно.

– Улица Анны, дом один, – сообщил он Гордону. – Первая квартира налево. Он всю ночь ходил с места на место, – продолжил Шаму. – Хорошо, что я взял с собой на площадь Матьяша парочку караульных, иначе бы он удрал.

– Набегались же вы, – кивнул Гордон. – Значит, он начал с улицы Понть, оттуда пошел на улицу Варфок и, наконец, сюда. Он точно внутри?

Шаму устало кивнул головой. Гордон полез во внутренний карман пальто, достал бумажник и протянул Шаму десять пенгё, но тот лишь покачал головой:

– Я не на вас работаю, а на Чули.

С этими словами он натянул шапку на глаза и, покашливая, скрылся в тумане.

Гордон остановился перед воротами дома номер один. Осмотрелся, затем приоткрыл дверь. Крошечный внутренний двор казался серым, неухоженным и вымершим. Справа располагалась лестница, ведущая наверх, налево – дверь. У стены стоял горшок с растением, на полу лежал протертый коврик для ног и валялись листья, на скорую руку отметенные в сторону. Гордон зашел во двор. Ставни на окнах квартиры, куда вела дверь, были затворены. Он подошел к двери и постучал. Одна из створок едва заметно приоткрылась. После чего Гордон принялся стучать еще громче. Наконец приоткрылась и дверь, в щелке сверкнули глаза Шкублича.

– Какого дьявола вам здесь нужно? – прошипел он.

Гордон не ответил, а вместо этого поднажал на дверь, сдвинув вместе с ней и старика, зашел и закрыл дверь за собой. Шкублич отскочил от него в сторону камина, а потом повернулся и занес над головой руку. Жигмонд подождал, пока старик решится нанести удар кочергой, и только тогда перехватил его запястье и вывернул кочергу из рук. Затем он толкнул Шкублича в замызганное кресло. Гордон молча полез в карман, достал фотографию и бросил на колени старику. Шкублич не пошевелился. Тогда Гордон взял с каминной полки подсвечник, зажег его от своей сигареты и поднес к лицу фотографа. Старик смотрел ему прямо в глаза.

– Не заставляйте меня еще раз спрашивать, кто изображен на фотографии, – тихо произнес Гордон.

– На какой фотографии? – Шкублич посмотрел на него круглыми глазами. – На этой?

– Нет. На той, которую я показывал вам пару дней назад в студии. Если это можно назвать студией.

– Не понимаю, о чем вы. Уходите, а то я вызову полицию.

Гордон сжал руку старика, потом медленно отпустил его пальцы.

– Пожалуйста. – Гордон сделал шаг в сторону, поставил свечу на стол. – Зовите полицию. По крайней мере, им не придется вас искать.

– Да вы… – выпалил Шкублич. В его крошечных глазках, похожих на пуговицы, мелькнула зверская злоба.

– Давайте же! Кто на фотографии?

– Почему я должен вам это говорить? Меня и так поймают. Вы уже отдали им фотографии, у службы охраны правопорядка везде люди. Кажется, вы один из них.

– Шкублич, в таком случае жандармы уже давно выломали бы вам дверь и созвали всех газетчиков. Я бы не был так уверен в службе охраны правопорядка. Они получат фотографию только в понедельник. Вы еще успеете скрыться.

– Почему я должен вам верить? – спросил старик голосом, переходящим в визг.

– Верить мне? – Гордон посмотрел на Шкублича. – Не надо мне верить. Вы же знаете, что было сделано несколько фотографий?

Шкублич кивнул. Погладил бороду жилистой рукой, в его глаза вселилась надежда.

– На каких-то вы в кадре один. На каких-то в компании коммуниста Эрнё Герё. А есть и такая, куда попал только Герё. Именно ее я и отдал своему человеку. Хотите – верьте, хотите – нет.

– Предположим, верю.

– Предположим… А также предположим, что вашу совместную фотографию с Эрнё Герё я сейчас отправил с таксистом, который ждет меня снаружи, предположим, Швейницеру. Куда вы тогда придете с вашими предположениями?

Шкублич молчал.

– Не надейтесь, что вас выдадут советским властям, как это случилось с Герё. Можете на что угодно надеяться, только не на это. У них и так полным-полно венгерских коммунистов, еще один им даром не нужен. Тем более такой, как вы. Стукач. Пусть и не на службу охраны правопорядка работает, но какая разница?

Старик лихорадочно считал в уме. Наконец пришел к решению.

– Я не знаю, как ее звали, – начал он. – Но знаю, кто ее туда привел.

– Слушаю. – Гордон уселся в кресло, подвинул к себе свечку и достал блокнот.

– Это одна из девушек Жамбеки.

– Кто такой Жамбеки?

– Он предлагает эксклюзивных женщин в V районе.

– Точнее?

– Улица Батори. Есть там квартирка, полная девушек. Их там десять или двенадцать. Но там они ничего не делают. Просто сидят и ждут. Потому что есть книжка, своего рода каталог. Господа представители в подсобках Парламента выбирают по нему девушек. Фотографии делаю я. Господа указывают на ту, что понравилась, сообщают на улицу Батори, а затем встречаются где-нибудь в гостинице.

– Вы хотите сказать, что она была депутатской шлюхой?

– Из верхней палаты ею тоже интересовались. Скорее даже именно они и интересовались. В нижней палате сидят сплошные мужланы и деревенщина. Эту девушку приобрел Жамбеки. До него дошли слухи о том, что в банде Чули водится образованное, невероятно красивое создание, – старик облизал потрескавшиеся губы, – еврейка, правда, но кому-то и такого хочется. Она еще и на нескольких языках говорила. Короче, Жамбеки пошел к Чули и выкупил девушку. Дал ей красивых платьев, потом вместе с Рыжей Марго отправил ко мне.

– Кто такая Рыжая Марго?

– Мадам, – ответил Шкублич.

– Она тоже живет на улице Батори?

– Нет, – старик отрицательно покачал головой, – на улице Микши Фалька.

Гордон записал адрес.

– То есть имени девушки вы не знаете?

– А имя-то мне зачем скрывать?

– И какие фотографии вы с ней делали?

– Вы сами видели.

– А другие?

– Я хотел, но Марго не разрешила.

Ладонь Гордона снова сжалась в кулак. Он встал и подошел к старику:

– Убирайтесь отсюда!

– Из собственной квартиры гоните?

– Из страны, подлец! Вы жалкий подлец. Я слышал, в Париже процветает рынок фотографий с обнаженными девушками. Там и познакомитесь с единомышленниками. Если вы слышите меня, тут же собирайте свои пожитки, потому что не исключено, что вы совершили ошибку, поверив мне. И кто знает, если не пошевелитесь, может, я напишу про вас статейку, которую сразу же приберет к рукам наша парижская редакция. Там тоже любят смачные истории.

Гордон обернулся уже с порога. Шкублич поглаживал бороду, уставившись на ковер. Гордон захлопнул за собой дверь, вышел на площадь Троицы и сел в такси.

– Что, куда? – спросил Цёвек.

– Площадь Лёвёлде, – ответил Гордон.

– Поторопиться?

Гордон взглянул на часы. Было за полдень.

– Поезжайте спокойно. Обед подождет.


Кристина готовила гренадирмарш. Гордон почувствовал запах картофеля, макарон и лука еще на лестничной площадке. Зайдя в квартиру, Гордон увидел плащ Мора на вешалке. Старик часто навещал Кристину, потому что жил от нее через пару улиц. В качестве предлога он всегда приносил банку варенья, но сегодня дополнил его блинами.[19]

– Мое яблочное варенье удалось на славу, так что я вынужден был испечь к нему блины, – сообщил старик, просияв лицом. Рядом с ним на столе были сложены стопкой еще не остывшие блины.

Кристина сняла кастрюлю с плиты, отнесла в гостиную и расстелила на столе скатерть.

– К столу, к столу! – позвала она мужчин.

За обедом говорили о том о сем, однако Гордон не хотел при Море упоминать то, что ему удалось выяснить. Когда очередь дошла до блинов, Гордон сначала осторожно, затем с нарастающим аппетитом принялся пробовать новое творение старика.

– Дедушка, блины ничего. Более того, очень даже ничего. Сколько сахара вы добавили, чтобы они не растеклись? – спросил Гордон.

– Немало, дорогой мой, немало, – ответил старик, загадочно улыбнувшись.

После десерта Гордон закурил и взглянул на часы.

– Что вы делаете сегодня днем, дедушка? – повернулся он к старику.

– О, дома меня ждет груша, много груши, еще я снова купил ревеня, дел у меня достаточно, – ответил старик.

– Я спрашиваю, потому что сегодня днем хотел посмотреть бокс. Я слышал, что любой мясник из района Чепель боксирует лучше, чем Харанги.

– Лучше Харанги никто не боксирует! – завопил старик.

– Это тот самый Харанги, который выиграл золотую медаль в Берлине? – поинтересовалась Кристина.

– Да, – кивнул Гордон.

– Дорогой мой, я столько крови видал, что больше не могу. – Старик отмахнулся.

– Как хотите, дедушка.

– Жигмонд, вы же не забыли, что вечером мы идем в кино?

– Конечно, не забыл, – ответил Гордон и попросил старика рассказать, над каким следующим вареньем тот ломает голову.


Оказавшись на стадионе будапештского спортивного клуба «Вашаш», расположенного недалеко от Западного вокзала, Гордон сразу почувствовал хорошо знакомый запах – нечто среднее между запахом пота, горячего душного воздуха и табачного дыма. Гордон остановился в дверях и осмотрелся. Давненько он здесь не был, уже две недели он не стоял в толпе зрителей и не болел. Гордон был рад, что наконец смог вырваться из будничной рутины: забыть о смерти Гёмбёша и расследовании по делу еврейки.

В центре огромного зала располагалось два ринга, один был предназначен для тренировок, а другой – для подготовки к боям, где ответственный за ведение счета и главный рефери как раз наставляли участников и их сопровождающих. Несмотря на то что речь, очевидно, шла о дружеском и любительском поединке, все относились к боям с особой серьезностью. Вокруг ринга собралась толпа, многие закатали рукава и возбужденно переговаривались, некоторые, наоборот, стояли немного поодаль и, не снимая плащей, наблюдали за происходящим.

Гордон подошел ближе к рингу. С ним здоровались, ему пожимали руку, с кем-то он обменялся парой-тройкой слов о нашумевшем июньском матче Джо Луиса и Макса Шмелинга, ну и, конечно, излюбленной темой оставалась победа Харанги в Берлине. Гордон очень жалел, что не смог выбраться на Олимпиаду, но его не отпустили из редакции. Правда, он переживал за каждый матч, который транслировал Иштван Плухар. Во время победы Харанги он тоже был здесь, на стадионе «Вашаш», приемник поставили в центр ринга, пришедшие обступили его со всех сторон и так восторженно слушали, как будто финальное состязание Олимпиады решалось у них на глазах. А когда судья поднял руку Харанги, все завопили, и Плухар, и, конечно же, Гордон. Жигмонд снова был тут, в ликующей толпе, когда Харанги с олимпийской командой вернулись домой из Берлина. Его тогда ничего не беспокоило: он подкидывал шляпу вверх и вместе с толпой встречал Харанги на Восточном вокзале. Трудно сказать, когда еще он так радовался победе в боксе. На протяжении многих лет Гордон был поклонником Харанги, его очаровывала самоуверенность боксера, его гибкость, невероятно быстрая правая рука и вытекающее из этого превосходство.

Репортер снял плащ, повесил на руку, сдвинул шляпу на затылок и внимательно огляделся. Наконец нашел того, кого искал. Йенё Штраус стоял недалеко от ринга и говорил что-то двум молодым людям в боксерских трусах, парни слушали его с широко распахнутыми глазами. Штраус много чего мог рассказать, ведь именно он в феврале 1912 года одержал победу над Ральфом Гейлингом на памятном соревновании в тяжелом весе на международном чемпионате в Будапеште. Время пощадило Штрауса. Ему уже скоро должно было исполниться пятьдесят, но каждая клетка его почти девяностокилограммового тела была подкачана. Он стоял в толпе, такой заметный, с коротко постриженными волосами, слегка сгорбленной спиной, ровно подбритыми усами. Уже несколько десятков лет он воспитывал резерв и играл важную роль в раскрытии таких боксерских талантов, как Иштван Энекеш и Жига Адлер. Штраус заметил Гордона, его лицо просияло в улыбке, и он широко раскрыл руки:

– Жигмонд! Добро пожаловать! Не думал, что вы сможете прийти.

– Никто не может быть лучше Харанги, но я должен лично взглянуть на этого мясника из Чепеля, – ответил Гордон. – Как его зовут?

Штраус поднял брови:

– Вы не поверите. Мишка Мясник.

– Мишка Мясник, – повторил Гордон.

– И все же лучше, чем Лайчи Обувник, – отмахнулся Штраус.

– А как его на самом деле зовут?

– Никто не знает. Он как-то появился в Спортивном обществе рабочих из района Чепель, и уже тогда его называли Мишкой Мясником. С трудом верю, что его полное имя Михай Мясник, да, в общем-то, и не важно.

– Вы уже видели, как он дерется? – спросил Гордон.

– Если бы видел, наверное, не пришел бы, – ответил Штраус. – Он либо такой же, как и прочие шахтеры да мясники, тогда смысла нет смотреть дважды, либо я посвящу ему все свое время, чтобы он не просто мог бить со всей дури, но и думать хоть немного.

– Кто его противник?

– Мичичак, – бросил Штраус.

– Тогда поединок будет быстрым и бескровным, – кивнул Гордон, затем посмотрел на противоположную сторону ринга. Он глазам поверить не мог.

– Я же правильно вижу, там стоит Антал Кочиш? – спросил Гордон у Штрауса.

– Правильно. Не знаю, как и когда он сюда попал, но да, он тут.

Чемпион в наилегчайшем весе, получивший медаль на играх в Амстердаме, эмигрировал в Америку в начале 1930 года, с тех пор в Венгрии его и не видели. О нем постоянно шептались, мол, он пропил все деньги, его так избили, что он лишился рассудка, ему предложили контракт в Южной Америке и прочее. Гордон знал, что все это кривотолки. Кочиш и в Америке прославился как боксер, однако по доброте душевной постоянно оставался без средств. Попроси у него какой местный венгр денег в долг, он не мог отказать. Обратно эти деньги он, конечно, никогда не получал.

Гордон протиснулся сквозь толпу и подошел к Кочишу. Худой невысокий мужчина фиксировал зачесанные назад волосы бриолином, на нем был хорошего кроя пиджак, а на губах виднелась знакомая милая улыбка.

– Антал! – поприветствовал его репортер. – Антал, а ты здесь что делаешь?

Кочиш резко повернулся, а увидев Гордона, так обрадовался, что бросился обниматься.

– Жигмонд! Черт побери, как я рад тебя видеть! Когда мы последний раз встречались?

– 27 апреля 1930 года в Филадельфии, – без запинки ответил тот. – Ты тогда боксировал с поляком и нокаутировал его в шестом раунде. Вайда, так его вроде звали?

– Я уже и не помню, ты лучше меня знаешь. – Кочиш потрепал Гордона по плечу.

– Знаю, потому что когда-то об этом писал, – ответил тот.

– О каждом моем бое, на который тебе удавалось прийти.

– Я всегда старался найти на это время. Антал, ты теперь вернулся на родину?

– Да, – кивнул Кочиш.

– А ты был на матче Луиса и Шмеллинга?

– Был.

– Хочу все знать! Каждый удар, хук, уклон, удушающий прием, клинч и нокаут. Все!

У Кочиша засверкали глаза, и он принялся рассказывать Гордону о матче. Он так вошел во вкус, что начал демонстрировать каждый раунд. Те, кто стояли недалеко от ринга, стали медленно собираться вокруг Гордона и Кочиша. Даже Штраус к ним подтянулся, но толпа мешала подойти ближе, так что ему пришлось забраться на край ринга.

– Тогда Шмеллинг уклонился, увернул голову от удара, защищался правой рукой, Луис приблизился, Шмеллинг притянул его к себе, а когда Луис потерял бдительность, нанес ему хук правой, бах, потом еще один, бах, потом удар в живот, бах, бах, бах… – возбужденно продолжал Кочиш.

Гордон так увлекся, что неосознанно следил за движениями Кочиша, на более сильных ударах начинал охать, вместе с Кочишом считал секунды для Луиса, они так разгорячились, что даже не заметили, как начался второй раунд между мясником из Чепеля и Мичичаком.

Удивительно, но Мишка Мясник выглядел на полутяжелый вес, у него едва виднелся живот, руки были длинными и мускулистыми, Мичичак не знал, что и предпринять. И тогда в пятом раунде мясник нанес мощный прямой удар правой в живот худосочного противника. Мичичак рухнул и замер. Рефери склонился над ним и начал отсчет, но, когда тот даже на не пошевелился, махнул врачу и поднял правую руку мясника.

Гордон немного подождал, потом повернулся к Кочишу:

– Антал, каково, когда бьют в живот?

– Что ты имеешь в виду? – переспросил боксер.

– Мичичак свалился, потому что не был готов принять удар или…

– Жигмонд, к такому не очень-то подготовишься, – ответил Кочиш. – Особенно если бьет такой амбал, как мясник.

– Можно кое-что спросить? А что будет, если с такой силой ударить в живот, скажем, женщину?

Кочиш вздохнул:

– К чему ты ведешь?

– Просто спрашиваю, ничего такого.

– Плохо кончится.

– Насколько плохо?

– В худшем случае может даже умереть. Зачем это тебе? Ты к чему-то готовишься?

– Я? Вовсе нет. Просто работаю над одним делом, там нечто похожее произошло.

– По сути, это дело случая. Меня тоже уже били по почкам так, что дыхание останавливалось, даже подняться не мог. Воздух просто переставал поступать. К такому удару, как у мясника, в общем-то, невозможно подготовиться. Мясник размахнулся, ты и сам видел, Мичичак не мог предупредить удар. Вот к чему это привело.

Гордон кивнул. Вскоре началось следующее состязание, Гордон вплоть до шести вечера простоял между Штраусом и Кочишем. Они критиковали боксеров, анализировали удары, в перерывах вспоминали старые знаменитые матчи. Однако около шести Гордон вздохнул:

– Мне пора.

– Только не говорите, что идете на работу! – воскликнул Штраус.

– Именно туда. В каком-то смысле.

Гордон пожал руку Штраусу и Кочишу, по пути к выходу попрощался с остальными, вышел на улицу Подманицки и пошел в сторону Берлинской площади.


Улица Микши Фалька словно вымерла. Сквозь высокие окна можно было разглядеть дорогие люстры, занавески, мелькающие тени. Гордон без труда нашел адрес. Остановившись перед домом, он поразился красоте района, в котором жила Рыжая Марго. Ясное дело, поскольку она руководила девушками и присматривала за ними в квартире на улице Батори, ей полагалось жить неподалеку. При этом Гордон был уверен, что квартира принадлежит не ей, скорее всего, аренду оплачивает загадочный мужчина по имени Жамбеки, который приобрел у Чули брюнетку.

Гордон позвонил. Довольно быстро появился дворник. Гордон молча сунул ему в руку один пенгё, на что мужчина лишь смерил его взглядом, даже не поинтересовавшись, к кому тот пришел.

– Четвертый этаж, налево, – сказал он Гордону и, пришаркивая, пошел обратно в квартирку у лестницы.

В чистом, ухоженном внутреннем дворе было несколько голых кустарников, раскидистое дерево акации и аккуратные клумбы с ровно высаженными цветами. Гордон зашел в лифт и поднялся на четвертый этаж. Выйдя из лифта, повернул налево и остановился перед первой дверью. Свет в окнах как будто не горел. Гордон постучал. Через пару мгновений дверь открылась. Женщина была немногим ниже гостя, ростом, наверное, около ста семидесяти пяти сантиметров. Плечи широкие, грудь налитая, бедра округлые, ноги длинные и мускулистые. Ей могло быть лет двадцать пять, но на лице уже проявлялись следы старения – в уголках полных чувственных губ виднелись крошечные морщинки. У нее были длинные ресницы, но по краям глаз еще более мелкие морщинки уже начали плести свою сеть. Большие голубые глаза покраснели. Ей не мешало бы расчесать свои густые каштановые волосы и выровнять пробор. Верхняя губа с одной стороны была накрашена шире, чем с другой. На женщине был шелковый халат цвета красного вина, который ей совершенно не шел, сбоку халат расходился. Спереди на чулках по левой ноге пошла стрелка. Вот она какая, Рыжая Марго, которая, по сведениям информатора Гордона, завлекала чиновничью элиту в свои сети и делала все возможное для удовлетворения их желаний.

– Чего желаете, красавчик? – спросила она, опираясь о дверной косяк.

– Я по делу о еврейке, – ответил Гордон.

– Так дела не делаются, – посмотрела на него Марго.

– А как?

– Если вы меня нашли, значит, вам следует знать, каков порядок. И кстати, понятия не имею, о ком вы говорите, кто вам нужен, здесь нет ни одной еврейки. Или, по-вашему, я на нее похожа? – вызывающе спросила она Гордона.

Гордон еле заметно покачал головой.

– Ижо Шкублич сказал обратиться к вам.

– Вы приятель Шкублича?

– По-вашему, я на него похож?

– Кто его знает!

– Можно войти?

– Прошу, – Марго распахнула дверь.

Гордон прикрыл ее за собой и проследовал за женщиной в гостиную, которая, вероятно, когда-то была вполне красиво обставлена, но сейчас большая часть мебели износилась, выцвела и протерлась. В комнате царил невообразимый беспорядок.

– Значит, вас интересует Ледяная Юдит, – сказала она, убирая со стула туфли из кожи ящерицы, чашку и блюдечко, чтобы Гордон мог сесть. Ее голос звучал мягко и томно. Гордон решил говорить ей правду:

– Да, именно она. Но в первую очередь – кто ее убил и за что.

Девушка нахмурила брови:

– Вы хотите сказать, что ее убили?

– Все указывает на это.

– А вы, верно, думаете, что…

– Здесь я детектив, – оборвал ее Гордон, – и мне не нравится, когда кто-то берет на себя мою роль и задает вопросы.

Марго смерила его взглядом с ног до головы:

– Вы? Детектив?

– Достаточно того, что я провожу расследование, – ответил Гордон и вытащил из-под себя шелковые чулки.

Он не мог сказать точно, почему назвал себя детективом. Возможно, так ему казалось проще, но теперь он уже сообразил, что совершил ошибку. Марго забралась в другое кресло и молча наблюдала за гостем.

– Я провожу расследование. Но я не детектив, – исправился Гордон, – а репортер-следователь в газете «Эшт».

– То есть вы работаете над статьей? – спросила Марго.

– Скажем так.

Женщина встала и подошла к окну, перед которым на столике в ряд стояли бутылки. Она налила себе джина, кинула в стакан засыхающее колечко лимона и залпом выпила. Затем она взяла второй стакан, его тоже наполнила и поставила на журнальный столик перед Гордоном. Он посмотрел на стакан, а Марго – на Жигмонда, в этот момент она пыталась решить, как будет лучше поступить. Очевидно, Марго знала девушку, Ледяную Юдит, хотя, понятное дело, это был псевдоним. Гордон достал сигарету, закурил. Марго стояла у окна и со скучающим видом смотрела на улицу, так что мужчина мог хорошенько ее рассмотреть.

Одежду, видимо, ей всучили наспех, поэтому на боку халат расходился. Бедра у нее были длинными и сильными. Несмотря на то что красный ей совершенно не шел, халат подчеркивал ее упругую грудь и тонкую талию. Она не носила комбинации под халатом, белая кожа бедер и поясницы то и дело проглядывала сквозь одежду. Гордон видел профиль ее лица: красивый нос, слегка опущенные уголки пухлых губ. В ее взгляде было что-то кошачье: в нем читались одновременно скука и вызов. Вызов.

Гордон вздохнул. Марго повернулась и подняла на него глаза. Мужчина выдержал ее взгляд. Наконец женщина развернулась обратно к окну, в ее глазах отразилось разочарование, а может, просто опыт. Гордон не мог решить, что ему предпринять, но вместе с тем понимал, что следующий шаг нужно делать очень аккуратно. Здесь что-то не сходилось. Последний раз Гордон видел, как женщины пьют джин, в Америке, да и то немного. А это не считается. Здесь же слишком много деталей говорило о том, что Марго знала о Юдит буквально все. Наконец Гордон отбросил все мысли, наклонился в кресле вперед и просто-напросто рассказал все, что ему удалось узнать о девушке. Марго все время смотрела на улицу и ни разу не повернулась.

– Во вторник ночью на улице Надьдиофа обнаружили труп еврейки. Как вы сказали, ее звали Ледяная Юдит. Полиция, по крайней мере сейчас, ее смертью не занимается. Патологоанатом считает, что она умерла от удара в живот. Ижо Шкублич заявил, что девушку купили у Чули, и сам Шкублич сделал с ней пару снимков. А вы ее сопровождали, – закончил Гордон. – Как ее настоящее имя?

Тут Марго повернулась, скорчила гримасу и опустила стакан, как она думала, на стол. Но ошиблась сантиметров на двадцать.

– Боюсь, я не могу вам помочь, – сказала женщина спокойным голосом, наблюдая за пролившимся на ковер напитком.

– На самом деле я и не уверен, – Гордон сменил тактику, – что мне нужна от вас информация. Думаю, я и без нее справлюсь.

– Рада, если справитесь. Только помните, что кроме меня вам никто не сможет помочь.

– Вы хотите денег? – спросил Гордон.

– Да, – ответила Марго. – Только не от вас.

На этих словах она выплюнула остатки лимонной корки на пол, запустила руку в волосы, вытерла рот кистью руки и улыбнулась.

– Ладно, господин репортер. Я согласна вам посодействовать. Будьте уверены, что денег с вас не возьму, я и так получу все, что мне полагается, еще до того, как ваша игра будет окончена. Верите? – вызывающе спросила она и так взглянула на Гордона, как будто он стоял на противоположной стороне улицы.

Это был неподходящий момент для того, чтобы торговаться.

– Я тоже надеюсь, что вы получите то, что вам полагается, – тихо ответил Гордон.

– Получу, еще как! А теперь слушайте! Вы ведь не пьяны, в отличие от меня. А я так пьяна, что расскажу все, что только пожелаете. Такая уж я девушка. Тому, кто мне приглянется, все расскажу. Вы только спрашивайте. Ваша очередь, спрашивайте!

Гордон не очень понимал, с чего это Марго передумала, но спросил. А женщина начала отвечать. При этом отошла от окна, села в кресло напротив гостя и положила ногу на ногу, отчего халат на ней еще больше разошелся, и взгляду Гордона открылся плоский живот, часть округлой груди.

– Наверняка она училась в хорошей школе, – рассказывала Марго, – потому что прекрасно говорила по-немецки, была вежливой и умела носить хорошую одежду. Мы мало общались. Юдит была закрытой, редко улыбалась и холодно принимала мужчин, от чего те просто с ума сходили.

Марго улыбнулась:

– Я-то знаю. Она стала самой популярной девушкой. Жамбеки просил за нее много денег, порой постоянные клиенты платили за нее по пятьдесят-сто пенгё. Юдит была себе на уме. Иногда, когда мы выпивали, она присоединялась к нам, но не пила, не говорила, просто молчала.

– Это все? – посмотрел на нее Гордон. – Больше вы ничего не можете про нее сказать?

Марго потрясла головой. Встала, снова подошла к столику, налила джина в чистый стакан, но лимон уже не стала добавлять, выпила так.

– Кое-что еще могу сказать.

– Что же?

– Когда мы пили кофе, она всегда спрашивала, где кофе куплен. Манци однажды купил не в «Майнл», а в «Арабс». «Нет, спасибо», – сказала Юдит. Мы ей сказали, что этот тот же самый кофе. Тогда она взглянула на меня и сказала, что такой не пьет, свернула газету, которую читала, и пулей выскочила из кухни.

– Это все? – спросил Гордон.

– Это все, – ответила Марго.

– Больше вы ничего не знаете?

– Я сказала все, что знаю, – ответила женщина, – и даже больше.

Гордон поднялся.

– Нет. Как раз столько, сколько надо.

– Хотите сказать, что теперь вы знаете, кто убил девушку?

– Пока нет. Чтобы это узнать, нужно прояснить еще парочку моментов.

– Кто это был? Кто? – Марго вскочила, совершенно протрезвев. Она схватила репортера за пальто: – Скажите, кто ее убил!

– Пока не знаю.

– Будьте хорошим мальчиком!

– Еще не знаю.

На этих словах женщина отпустила отвороты пальто Гордона, скрестила руки у него за спиной и рассмеялась в лицо.

– Ну и ладно. Не говорите. Разбирайтесь теперь, что из того, что я сказала, правда.

– Что бы то ни было, и на том спасибо. И за джин тоже, – с этими словами Гордон поднялся, посмотрел на Марго и пошел к двери.

Женщина стояла у окна, даже не глядя в его сторону. Мужчина закрыл за собой входную дверь и уже начал спускаться, как Марго его окликнула.

– Подождите, господин репортер.

Гордон остановился и оглянулся:

– Чего?

– Еще кое-что.

– Что?

– Хотите знать?

– Хочу.

Марго прищуренными глазами взглянула на Гордона:

– В следователя играете?

– Говорите. – Он вернулся к двери.

– Подождите здесь, – ответила женщина и захлопнула дверь.

Гордон ждал. Прошло несколько минут, он закурил. Наконец Марго вернулась с письмом в руке.

– Я вдруг вспомнила об этом письме.

– О письме?

– Да.

– И только сейчас вспомнили?

– Только сейчас. Если не верите или вас оно не интересует…

– Что вам надо? – выпустил дым Гордон.

– Ничего. – Марго прислонилась к дверному косяку. – От вас – ничего.

Гордон сложил руки на груди и уставился на женщину.

– Это любовное письмо, – сообщила Марго.

Гордон протянул руку. Женщина передала ему письмо.

– Оно совершенно случайно выпало у нее из сумочки.

– А вы подобрали.

– Я хотела его вернуть, но случай не представился.

Гордон промолчал, засунул письмо во внутренний карман пиджака и пошел к лестнице. Женщина снова его окликнула:

– Вы не знаете, во что впутываетесь.

Гордон обернулся.

– Вы не знаете, во что впутываетесь, – повторила Марго. – С ними шутки плохи. Всегда следите за тем, что происходит у вас за спиной.

Сказав это, она захлопнула дверь.

Гордон пожал плечами. Что с ним могут сделать? И кого нужно бояться? Застрелят? Это Будапешт, а не Чикаго.


На улице Гордон повернул налево, к площади Кронпринца Рудольфа. Выйдя на кольцевой проспект Святого Иштвана, он ощутил дуновение холодного ветра с Дуная. Поежился. Над мостом Маргариты собирались темные тучи. Гордон плотнее запахнул пальто, подойдя к трамвайной остановке. Вдалеке поблескивали огни Театра комедии, перед которым останавливались дорогие машины. Когда ветер на секунду стих, Гордон услышал музыку, доносившуюся из кофейни поблизости.

Трамвай со звоном подъехал к остановке. Гордон сел в него и вышел на Берлинской площади. Как и всегда, перед Западным вокзалом все суетились. Здание только и делало, что извергало из себя прибывших и поглощало отбывающих. Жигмонд остановился перед часами Модиано и оглянулся на трамвайную остановку. Ему показалось, будто его преследуют. Но никого подозрительного он не заметил, хотя, конечно, откуда ему знать, кого в таких ситуациях подозревать.

Перед гостиницей «Вест-Энд» суетились молодые люди в попытках определиться, могут ли они позволить себе комнату за шестьдесят пенгё в месяц или лучше пойти дальше и там найдется что-нибудь подешевле. На огромном плакате перед пивной «Виг» говорилось: «Сегодня вечером оркестр Берты Тюрке исполняет музыку шрамли». Гордон покачал головой. А когда они ее не исполняют? Было что-то чарующее в Берлинской площади со всей ее суетой, неиссякаемой толпой людей, постоянно звенящими трамваями, орущими среди дня таксистами, полицейскими свистками, чиновниками, держащими путь от съемной квартиры до ближайшей пивной, бедными провинциальными мальчишками и мужчинами, оставившими своих жен.

Посреди площади, в центре круглого пешеходного островка, в нижней части часов Модиано работала табачная лавка. Гордон часто покупал там сигареты, ветеран войны и сегодня радостно его поприветствовал:

– Господин репортер! Вам как обычно?

– Давайте, – кивнул Гордон и сунул турецкие сигареты в карман. – Как дело идет, Крамер?

– Даже не спрашивайте, – махнул рукой мужчина со щетинистым лицом. – Знаете, министр финансов Фабини наверняка хотел как лучше, но в итоге мы пострадали.

– Вы о том, что он запретил аренду газет?

– Прошу покорнейше, ведь не было никаких проблем. Зайдет мужчина, попросит табака, одновременно полистает газетку. Что ж, это проблема, что ли? Постоянным клиентам я давал газеты и журналы за пару филлеров. – Мужчина покачал головой и самодовольно продолжил: – Но если мне возвращали порванную газету, ее нужно было оплатить! Я бы не сказал, что в месяц выходило много денег, пара пенгё, ну ладно, скажем, десять. А теперь нельзя. Нельзя просто так полистать газетку, потому что это запрещено на уровне министра финансов.

Гордон понимающе кивнул и вышел из магазинчика. Прогулялся по кольцевому проспекту Марии Терезии до улицы Подманицки, там свернул и вышел на улицу Йокаи. Суета улицы Надьмезё здесь едва ощущалась. Из закусочной на углу улицы Хорн доносились сказочные ароматы, Гордон чуть было не заглянул внутрь, но сегодня он изрядно устал, и хотелось скорее прийти домой. В начале улицы Ловаг было тихо, спокойно, но чем ближе Жигмонд подходил к улице Надьмезё, тем громче звучала какофония пештского Бродвея. Он взглянул на часы, было уже семь. Отлично, как раз успеет умыться, переодеться, потому что «Ночь в опере» начинается только в восемь в «Западном кинотеатре», в начале кольцевого проспекта Елизаветы. Гордон не стыдился своей любви к братьям Маркс, а также того, что хотя бы раз в неделю старался смотреть всемирное вещание «Фокс». Его уже немного утомили постоянные военные сводки об Абиссинии и гражданской войне в Испании, но иногда все же здесь передавали и отчеты о событиях в Америке. Из последнего, например, президент Рузвельт…

– Не подскажете, который час? – к Гордону неожиданно подошел мужчина в шляпе.

Жигмонд поднял взгляд и почувствовал – дело нечисто, но уже ничего не успевал сделать. Он хотел пройти дальше, но как раз в этот момент кто-то схватил его руки и заломил их за спину. Репортер попробовал посмотреть, кто это, но шляпа съехала на глаза. Он тщетно пытался освободить руки – их сжимала чья-то железная хватка. Нападавший затащил его в подворотню. Второй мужчина остановился прямо перед ним и одним движением сорвал с него шляпу – теперь Гордон мог поднять голову. Он не видел лица мужчины, стоящего перед ним, – тот стоял спиной к уличному фонарю. Жигмонд хотел было закричать, но понял, что в этом нет смысла. Что бы он ни сделал, им потребуется лишь пара секунд, чтобы с ним разобраться. Один удар, один выстрел, и все.

Мужчина, стоявший сзади, крепко держал свою жертву. Гордон пытался поймать взгляд мужчины, стоявшего впереди, но ему это никак не удавалось. И тогда тот резко ударил Гордона в живот. Репортер согнулся пополам, почувствовав рвотный рефлекс. Мужчина, стоявший сзади, продолжал крепко его держать. Гордон знал, что так делать нельзя, но, готовясь к следующему удару, все же напряг мышцы живота. Удар причинил адскую боль. На глаза навернулись слезы. Ноги подкосились. Он пытался дышать, но не мог. Как будто у него в животе спрятали свинцовый шар и от удара металл медленно начал течь прямо в легкие. Гордон делал все возможное, чтобы не поддаться панике. Мужчина снова поднял руку для удара, и Жигмонд попытался расслабить тело. Удар уже не доставил такой сильной боли, но по животу прошла судорога, и снова начался приступ тошноты. Гордону на ум пришла дурацкая мысль: хорошо, что он не поужинал в закусочной. Потому что тогда, вдобавок к рвотному рефлексу, его бы еще и вывернуло.

Мужчина снова поднял взгляд, но Гордон так и не разглядел его лица. Зато репортер отлично расслышал, как пальцы мужчины хрустят, пока тот сжимает руку в кулак. Он даже не заметил удар, который был нанесен уже не по животу, а по подбородку. Только почувствовал, как у него треснула губа, и услышал, как со скрежетом сдвинулись челюсти. Тогда мужчина, стоявший сзади, отпустил его. Гордон рухнул на землю, как марионетка, которую резко отпустили. Голова со стуком приземлилась на камни. Он почувствовал, как по лбу потекла кровь. Язык он не прикусил – видимо, что-то с матчей по боксу ему все же запомнилось. «Язык к небу, не шевелить, не думать ни о чем, просто прижать». Лежа на земле, он сделал попытку сплюнуть, но не вышло. Слюни, смешавшиеся с кровью, потекли по уголкам рта. Мужчина в шляпе склонился над ним.

– Не вздумайте продолжать, – прошипел он.

Гордон посмотрел ему в лицо. Он мало что рассмотрел, но того, что увидел, было вполне достаточно. Гордон заметил его рот, если это можно было так назвать. Нижняя губа отвисла, на нижней челюсти почти не было зубов, да и на верхней были только клыки. Надо ртом располагался до безобразия искривленный нос. Гордон представить не мог, как его обладатель вообще дышит.

– Не вздумай продолжать, а то твоя хорошенькая девушка не будет такой хорошенькой, если ей тоже придется набить морду, – продолжил мужчина.

Услышав это, Гордон заскулил. И зря. Снова подступила тошнота, изо рта хлынула кровь. Кривоносый мужчина выпрямился, отряхнул штаны и отступил назад. Затем с такой силой пнул репортера в живот потертым ботинком, что у того потемнело в глазах. И он даже не заметил, как мужчина на прощание хорошенько врезал ему по почкам. Гордон очнулся только тогда, когда мужчина наступил каблуком ему на правую ладонь и надавил, будто пытаясь потушить окурок. В этот момент на улицу свернула машина, и двое мужчин растаяли как дым.

Гордон ни на чем не мог сконцентрироваться, кроме боли, но чувствовал, что это единственный способ не потерять сознание. Он лежал как бездомный пьяница, которых нередко можно увидеть перед кабаками на проспекте Уллёи. Гордон медленно переборол тошноту. Попытался подняться, опираясь на правую руку, но его пронзила острая боль. Перевернулся на спину, перекатился на тротуар, опираясь на левую руку, медленно сел. Прислонился спиной к стене и ощупал правую руку. Даже от легкого прикосновения по ней пробегала судорога. Несмотря на мучительную боль, Гордон ощупал каждый палец. Все пальцы, кроме указательного, шевелились нормально, и только этот один торчал под неестественным углом. Дальше он проверил запястье. Оно шевелилось вправо и влево, иногда, правда, издавая хруст. Все движения сопровождались болью. Вскоре дыхание пришло в норму. Гордон закрыл глаза и начал осторожно дышать все глубже и глубже. Сначала каждый вдох вызывал приступы рвоты, но уже через пять минут тошнота прошла. Гордон не спешил, он знал, что помощи ждать неоткуда.

По тротуару шла пара. Женщина была одета в черное короткое вечернее платье и норковую шубу, на мужчине был смокинг, шляпа, пальто из верблюжьей шерсти. Увидев избитую, грязную, окровавленную фигуру, они торопливо перешли на противоположную сторону. Гордон подождал еще пару минут. Собравшись с силами, попробовал подняться. Не получилось. В животе и в руке ощущалась колющая боль. Прижав спину к стене, он принялся выталкивать себя вверх. Почти полностью выпрямившись, он почувствовал, что фундамент закончился и началась кирпичная кладка. Глубоко вздохнув, Жигмонд руками оперся выше колен и выпрямился. Голова закружилась. Он оперся о стену, чтобы не упасть. Кровь стекала по лбу и заливала глаза. Гордон вытер ее рукавом пальто.

Он оценил расстояние до ворот. Его квартира располагалась в начале улицы Ловаг, недалеко от улицы Надьмезё, второй дом. Но до него надо было пройти еще четыре двора. Гордон собрался с силами, оттолкнулся от стены и попытался устоять на ногах. Вот теперь он по-настоящему ощутил силу удара по почкам. Не ухватись он за кирпичи стены, сразу бы упал, а этого он любой ценой пытался избежать, поскольку не был уверен, что сможет снова подняться. Хорошенько подумал и оперся левой рукой о стену. Почувствовал, что сил хватит.

Он двигался медленно, шаг за шагом. Хватался левой рукой за кирпич перед собой, подтягивал левую ногу, а затем правую. И снова левая рука, левая нога, правая нога…

Добравшись до ворот, он собрал последние силы, чтобы постучать. Повернулся к ним спиной и медленно спустился на землю. Ворота открылись, выглянул дворник. Увидев подпирающую стену фигуру перед входом, он хотел было захлопнуть дверь, но Гордон его окликнул:

– Это я, Иванчик.

Дворник наклонился вперед, заглянул в лицо говорившего. И, пораженный увиденным, вскрикнул.

– Не шевелитесь, господин репортер! – произнес дворник.

Гордон и не думал шевелиться.

– Сейчас помогу. – Иванчик осторожно потянул Гордона за подмышки, помог ему встать на ноги и добраться до квартиры под лестницей. Его жена стояла на кухне бледная как смерть.

– Чего смотришь, Иренке? – завопил Иванчик. – Беги, мчи за врачом!

– Не надо, – проскулил Гордон.

– Даже не вздумайте, господин репортер, последний раз я такое видел на итальянском фронте. Срочно нужен фельдшер.

– Поднимитесь в квартиру, там Кристина меня ждет, – тихо произнес Гордон.

– Сейчас, – ответил мужчина. – Иренке, не трать время, слышала, что сказал господин репортер. Беги, быстро!

Женщина убежала, Иванчик тем временем опустил Гордона со своего плеча на табурет. Минуты не прошло, как в дверях появилась Кристина. Она вся побледнела, только на скулах виднелся румянец. Девушка опустилась на колени перед Гордоном.

– Жигмонд, Жигмонд. Что с вами сделали? – спросила она и потянулась к его правой руке.

– Под конец обратили в бегство, – простонал тот и притянул руку к себе.

– Оставайтесь тут, я позову Мора. – Кристина погладила окровавленные волосы Гордона.

– Будьте спокойны, на этот раз я точно не сдвинусь с места.

Вернувшись, Кристина принесла влажное полотенце и аккуратно обмотала руку Жигмонда. Стерла кровь с лица, так что, когда менее чем через десять минут пришел Мор, Гордон выглядел уже значительно лучше, если можно было так сказать. Старик бросил на него быстрый взгляд и заявил:

– Вызывайте скорую.

– Не надо, дедушка. Вы же здесь, мне этого достаточно.

– Дорогой мой, от меня толку мало. Я в своей деревне лечил всякую хворь, а не хирургом работал.

– И все же попробуйте, – сказал Гордон.

Старик вздохнул.

– Я осмотрю тебя в квартире, если сможешь подняться. Если нет, поедешь в больницу.

Гордон медленно встал и, покачиваясь, направился к лестнице. Мор и Иванчик схватили его под руки и помогли подняться на второй этаж. Кристина уже открыла дверь, отнесла в ванную несколько простыней и аптечку, которую они когда-то получили в подарок от Мора. Гордон рухнул на стул, Кристина медленно, осторожно его раздела. Штаны пришлось разрезать, остальное удалось снять. Кристина обтерла тело Гордона простынями и тщательно прочистила раны на лбу и губах.

– Дойдешь до комнаты, дорогой? – спросил старик, бросая тревожные взгляды из-за круглых очков.

– Дойду, – ответил Гордон.

Кристина помогла ему дойти до спальни, где он сразу рухнул на кровать.

– Кристина, вам лучше выйти, – сказал старик, открыл медицинскую сумку и приступил к осмотру.

Окончив осмотр, Мор сказал:

– Если завтра не будешь мочиться кровью, останешься дома. Если будешь, поедешь в больницу Святого Яноша.

Кристина, которая, естественно, никуда не вышла, а все это время стояла, прижавшись к дверному косяку, облегченно вздохнула.

– Руку ты тоже не сломал, только вывихнул один палец. Я поставлю его на место. Будет больно, но я быстро.

Гордон кивнул, старик крепко сжал его запястье левой рукой, а указательный палец – правой. Сначала потянул вперед, потом резко надавил. По щеке Гордона прокатилась слеза.

– Об этом вы не предупредили, дедушка. – Гордон взглянул на старика.

– Это я тебе еще рану на голове не обработал. Хорошо, что рана недлинная, иначе бы пришлось зашивать, а я это не люблю. При ударе повредился сосуд, поэтому из него полилась кровь. Кристина, подайте йод.

Мор обмакнул обмотанную ватой спичку в склянке с йодом и тщательно прочистил раны Гордона на лбу и губах.

– Выпейте, Жигмонд, – Кристина протянула ему стакан.

Старик одобрительно кивнул:

– Выпей, дорогой.

Гордон залпом выпил палинку, медленно закрыл глаза и свесил голову.


Глава 4 | Будапештский нуар | Глава 6