home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

Его не надо просить ни о чём,

С ним не страшна беда!

Друг – это третье моё плечо,

Будет со мной всегда.

«Песня о друге» из к/ф «Путь к причалу»

Тот бой на окраине Куаньчэна не принёс командиру отделения Волкову никаких наград. Возможно, потому что никаких особых наград в СССР ещё просто не существовало. Впрочем, его наградили, ведь именно так считали его командиры. На следующий день Всеволода вызвали, и командир батальона Строев перед всеми лично прикрепил к его петлицам по третьему треугольнику. Теперь он – помощник командира взвода, его заместитель, а если что-то случится с комвзводом, товарищем Беловым, – Всеволод примет командование на себя. Как и всю ответственность за четыре десятка душ.

Взятый в плен офицерик – шаовей[120], которого придавило лошадью, смог сообщить только, что был отправлен командованием в разведку, закончившуюся фактически не начавшись. Больше никакой ценной информацией он не располагал, а потому был отправлен в тыл, с предварительным заходом в санпункт. Назначенный старшим по команде Исиро Танака не придавал значения тому факту, что пленного шаовея то прикладами в спину подгоняют, то штыками пониже спины подбадривают, чтобы, значит, ногами активнее шевелил. А пара сломанных рёбер и несколько неглубоких колотых ран – подумаешь! Ворокофу-доно вообще сказал, что шрамы украшают мужчину. Ему так сказал его уважаемый отец, а он воевал в трёх войнах, устанавливал законы Товарища Его Божественного Величества Красного Императора в далёкой Ирландии и уж наверняка знает, что правда, а что – нет.

На следующий день заниматься карате, как хотел Волков, не получилось, зато обучение с винтовками прошло так, как он не то что не хотел, но даже и не предполагал, что такое может быть. Занятия велись по исключительно развёрнутой программе, да ещё и в условиях, приближенных к боевым. Причём настолько приближенных, что и не отличишь.

Не успели бойцы первого батальона второго стрелкового полка 1-й Соединённой стрелковой дивизии имени Советско-Японской Дружбы закончить с борщом – сегодня был день Советской кухни – и перейти к гречневой каше с тушёнкой, как в расположении разорвался первый снаряд. Горнисты затрубили тревогу, и красноармейцы рванулись из-за столов, разбегаясь в разные стороны, точно тараканы от тапка. Командиры надорвали глотки, прежде чем удалось восстановить хоть какое-то подобие дисциплины, после чего батальон наконец занял заранее намеченные районы и узлы сопротивления, готовясь отразить китайскую атаку. Которая не замедлила воспоследовать.

Всеволод оглядел двухэтажный дом, который занимали два отделения его взвода. Постучал кулаком в хлипкие стены, пробил одну из них сильным коротким ударом кулака, зло харкнул, одновременно поминая китайских строителей, их матерей, китайского императора и весь Китай в целом, добавил непонятную даже для тех, кто знал русский язык, фразу: «Что ж они, что дома, что автомобили, что одёжку всегда из дерьма-то лепят?» – и громко приказал:

– Второй этаж не занимать! Стены – сносить к е…м, валите на баррикаду! Командиры отделений, ко мне!

Побежавшие Фрумкин и Танака, тоже только сегодня утром прикрепивший два треугольника в петлицы, получили приказ выделить по три человека на срочную подготовку ровиков-укрытий.

Фанза[121] завалилась с громким треском, подняв клубы жёлтой пыли. Где-то завыли китайцы – решили, должно быть, что это их снаряды дом сломали. «Пусть их, – хмыкнул про себя Волков. – Авось, по нам меньше стрелять будут…» – И поспешил выбирать позиции для пулемётов.

Пыхтя и отдуваясь, к ним прибежали двое – расчёт станкового пулемёта. Они притащили с собой потёртый «Максим» с ещё гладким медным кожухом и тут же бестолково заметались, пытаясь выбрать место для его установки.

– Отставить мельтешить! – рыкнул Волков. – Патронов сколько с собой? Вода для охлаждения есть?

Услышав в ответ, что патронов – комплект, все четыре ленты, а сменной воды у них нет, потому что не в чем тащить, Всеволод мученически застонал, а потом пообещал им извращённую половую связь с пулемётом и полковым конным парком, если вот прямо сейчас здесь не будет тройного боекомплекта и хотя бы одной канистры воды. Пулемётчики, один из которых увидел свет на берегах Волги, а второй – в Муромских лесах, поверили, прониклись и бодрой рысью унеслись добывать требуемое. Волков, хекнув от натуги, взгромоздил тяжеленный пулемёт себе на плечи и, чуть пошатываясь, припустил к бог весть зачем здесь поставленной небольшой кирпичной будке. Он уже давно присмотрел её для себя в качестве фланговой пулемётной точки, но «станкач» тут явно полезнее будет.

Минут через пятнадцать он снова оглядел свою позицию. Два отделения залегли, создав относительно ровную цепь, выставив над баррикадой стволы винтовок. Вспомнились занятия с комроты Цуда, и Всеволод явственно услышал чуть скрипучий голос командира: «Стрельба залпами является необходимой помощью пулемётам в обороне. Плотный залповый огонь останавливает атакующего противника…» Все правильно: здесь автоматов нет, а трёхлинейка – она трёхлинейка и есть. Двенадцать выстрелов в минуту. И то, если стрелок обученный и выдрессированный. А таких здесь как-то не наблюдается: японцы вон – уже по году отслужили, а все в карате играть пытаются. Так что про своих, советских, говорить, которые и полугода в армии не пробыли? Надо залпами бить…

И тут вдруг в памяти возникла та самая памятная последняя пьянка, которую устроил его отец для своих друзей-товарищей-сослуживцев-однополчан, когда он ТАМ вернулся из ТОЙ армии. Всеволод уже успел опьянеть, слегка протрезветь и снова захмелеть, когда кто-то, кажется дядя Лёша, вдруг громыхнул своим трубным басом, обращаясь к отцу:

– Да мы тебя всю жизнь должны водкой поить! И свечки за тебя в церкви ставить! Помнишь, как ты нашу цепь прореживал? С той стороны пулемёты лупят, а ты между нами бегаешь и ногами – под ребра. «Рассоситесь! – орёшь. – Расползайтесь, мать вашу так! Ща накроют, и всех разом!» Было такое? Вот то-то! И распинал нас по двойкам. И у нас тогда только Вовчик и Баян легли. А у соседей в тот раз – два, а то и три десятка двухсотых!

И ты теперь говоришь, что я тебе не должен? Что ж ты из меня, Севка, гада-то делаешь?!

Воспоминание обожгло парня точно раскалённым железом. Он ещё раз оглядел залёгших за баррикадой и рявкнул так, что с уцелевшего забора посыпались мелкие камешки:

– А ну, уроды, рассредоточиться! Разбиться на двойки, и чтобы между двойками не меньше десяти шагов! Шевелись, муфлоны беременные!

Он подбежал к баррикаде и принялся сапогами распихивать обалдевших бойцов. А в голове Волкова билось только: «Успеть бы! Ну да папаня успел, а я что – хуже, что ли?»

Он успел. Успел растолкать своих подчинённых и сам успел плюхнуться в сточную канаву, шедшую вдоль улицы. А через секунду улицу накрыли трёхдюймовые миномёты Стокса…

Мины летели с противным шипением. Глухое «квак» выстрела, а потом – будто открыли баллон с газом. Всеволод рискнул приподнять голову и поражённо выругался. Ему удалось заметить летящую мину, которая весело кувыркалась в полете[122]. «Да что они там, кирпичами, что ли, стреляют?» – подумалось Волкову. Впрочем, забивать голову посторонними мыслями было некогда: раздался истошный вопль «Цилай!»[123] – и на улицу повалили китайцы. Они бежали, неуклюже выставив вперёд винтовки с примкнутыми штыками. Всеволод презрительно скривился, а в голове промелькнуло читанное где-то: «Оружие, сволочи, как бабы держат»[124]. Он прижал к плечу приклад «дегтяря», примерился и дал первую очередь.

Бежавшие первыми рухнули, словно у них выдернули землю из-под ног. Часто-часто захлопали винтовки красноармейцев, слева зарычал второй «ручник». Китайцы развернулись и все так же, в полный рост, бросились наутёк. Им били в спину, и Волков с какой-то непонятной гордостью отметил, что на улице осталось не менее десятка тел в голубоватой форме. «А ведь это ещё «станкач» молчал», – удовлетворённо подумал Всеволод, и вдруг ему стало как-то не по себе. От вида убитых парень ощутил не то стыд, не то страх. Да, ему уже приходилось убивать. И тогда на болоте, и, наверное, тогда на Кавказе, и даже здесь, вчера. А ему совсем не жалко их – тех, чья жизнь оборвалась из-за него. Но тут же откуда-то из глубин подсознания раздался голос, очень похожий на голос отца: «Видишь ли, сын, убивать врагов – наш долг, наша тяжёлая обязанность, наша кара. Потому что мы – мужчины. И тот, кто поднимет на нас руку, должен знать: он протянет ноги!» Всеволод тряхнул головой и крикнул:

– Все целы?!

– Все… все… все…

– А раз все, тогда взяли лопатки и роем себе убежища. Сейчас нам добавят жару.

С этими словами парень сам взялся за сапёрную лопатку и принялся углублять канаву, пытаясь отрыть что-то вроде лисьей норы. «Если там подождут ещё минут двадцать пять – тридцать, то я успею, – думал Волков в такт ударам лопаты в твёрдую желтоватую почву. – Вот ещё чуть-чуть, и успею…»

И он успел. Когда снова заквакали миномёты, он закатился в глубокую узкую щель и, прижимая к груди пулемёт, принялся считать разрывы. Миномёты выстрелили двадцать семь раз, а потом снова раздалось: «Цилай! Цилай!» – и Всеволод вынырнул со дна канавы. Пулемёт угнездился на сошках, короткие рубленные очереди понеслись навстречу вопящим людям, и маленькие смертоносные свинцовые осы вгрызлись в тела.

С левого фланга заработал второй «дегтярь», сквозь очереди пробилась винтовочная пальба, но китайцев оказалось слишком много, чтобы два ручных пулемёта и восемнадцать трёхлинеек могли их остановить. Серо-голубая волна накатывалась всё ближе и ближе. Всеволод смёл очередью троих, подобравшихся на уверенный бросок гранаты, повернул ствол вправо и услышал, как сухо щёлкнул вхолостую боёк. По спине пробежал предательский холодок: враг слишком близко и можно не успеть поменять диск. Руки сами сбросили опустошённый магазин, потянули из брезентовой сумки полный, когда Волков понял, что не успевает. Прямо на него огромными прыжками мчался, выставив перед собою штык, сухонький китаец с перекошенным от злости лицом. Всеволод перехватил пулемёт точно дубину, примерился…

Длинная очередь «Максима» отшвырнула китайского солдата куда-то вбок. «Станкач» ударил вовремя – ни секундой раньше, ни мгновением позже. Тяжёлый пулемёт лупил длинными, выстрелов на сто, очередями, поливая китайцев свинцом точно водой из шланга. Вот он поперхнулся на мгновение – кончилась лента, но теперь уже врезали оба «ручника», а ещё через несколько секунд «Максим» вновь продолжил свою работу.

Китайцы оказались в огневой ловушке и заметались. Может быть, они были хорошими землепашцами или носильщиками, но вот солдатами они были отвратительными. Вместо того чтобы залечь и хотя бы попытаться подавить пулемёты ответным огнём, они бросились врассыпную, в тщетной надежде убежать от пули. Разумеется, это не получалось, и вскоре весь пустырь, а может быть – маленькая площадь, оказался засыпанным трупами.

Внезапно Всеволод сообразил: после такого китайские артиллеристы не успокоятся, пока не перероют снарядами и минами всю прилегающую к этой бойне местность. Они просто обязаны это сделать, иначе их свои же пехотинцы на штыки поднимут. И заорал таким дурноматом, словно ему прищемили что-то очень дорогое, интимное:

– Отходим! Отходим! Отходим!

Полувзвод откатился метров на двести – двести пятьдесят и занял оборону в районе какого-то не то склада, не то амбара, не то вообще неизвестно чего. Но у этого строения были довольно толстые глинобитные стены, в которых красноармейцы тут же принялись ковырять бойницы. А по тому месту, где они только что крошили китайцев, снова ударила артиллерия. Только теперь это были не миномёты, а лёгкие гаубицы.

Добрый час китайские артиллеристы долбили опустевшие позиции. Потом подключились миномёты, и только потом поднялась в атаку пехота. Вспомнив рассказы отца и его однополчан, Волков определил, что тут работает гаубичная полубатарея и три миномёта, классифицировать которые он не решился, не имея ни малейшего понятия, что это: очень ослабленная батарея или очень усиленный огневой взвод? Когда снова раздалось заунывное «Цилай!», Всеволод хмыкнул:

– Снаряды у засранцев, упс… Так, – повернулся он к своим подчинённым. – Второй номер мне, живо! А то я и стрелять, и диск снаряжать не нанимался.

К нему тут же подобрался самый крупный из японцев, Тамая, и принялся, пыхтя и высовывая от усердия язык, набивать патронами пустой диск.

Вдруг он прищемил палец и, отдуваясь, горячо зашептал проклятья непослушному железу.

На этот раз китайцы не мчались в атаку точно оглашённые, а шли сторожко, перебежками, прижимаясь к стенам и подолгу замирая перед очередным броском.

– Смотри-ка, – Волков толкнул Тамая в плечо. – К вечеру поумнели.

– Поумнели, – согласился японец, не поднимая головы. – Поум…

Договорить он не успел. Ума китайцам хватило ненадолго. Словно бы повинуясь беззвучному приказу, они все нестройной толпой кинулись вперёд, мешаясь и отталкивая друг друга.

Пулемёты ударили разом, щедро рассыпая свинцовый горох навстречу первой волне атакующих. Врезали винтовки: сперва – дружным залпом, а потом заполошно зачастили вразнобой. Китайцы снова влетели в огневой мешок, только теперь пулемёты работали по фронту, а стрелки с трёхлинейками – с флангов.

– Вижу, что у тебя дела в порядке, – рядом с Всеволодом возник из ниоткуда взводный Белов.

В этот самый момент парень сражался с перекошенным патроном. Наконец он в сердцах от души врезал кулаком по заевшему затвору, и тот поддался, выплюнув зажёванный патрон. Всеволод с чувством помянул мать товарища Дегтярёва, мать бывшего царского полковника Роговцева[125], матерей всех тех, кто собирал его ДП-27 и выпускал эти самые патроны, и снова принялся за расстрел китайской пехоты. Одновременно, не отрываясь от пулемёта, он буркнул:

– Охренеть как в порядке. Поддержки не ожидается в принципе или как? Нам китайские миномёты и гаубицы своими силами давить?

– Гаубицы? – насторожился Белов. – А ну-ка, что ещё за гаубицы?

Волков, всё так же не отрываясь от пулемёта, коротко доложил о гаубичной полубатарее и о трёх миномётах. Комвзвод густо выматерился и попросил продержаться не отступая «ещё хоть часок». «Во как надо! – чиркнул он себя по горлу ладонью. – Продержись, товарищ Волков, а я тебе ещё отделение пришлю и патроны. Дай слово комсомольца, что продержишься!» В ответ Всеволоду до жути захотелось рассказать командиру старый анекдот про коммуниста-пулемётчика[126], но он сдержался и лишь кивнул.

Исчез Белов так же необъяснимо, как и появился. Вот только что был здесь, а отвлёкся на секунду Волков – срезал китайского офицера, который что-то уж очень бойко размахивал саблей, – и вот нет уже комвзвода рядом. Удивляться парню было некогда: вон ещё сколько мишеней в прицеле мельтешит. И окончательно понял, что именно он пообещал, лишь тогда, когда снова заработали гаубицы. Только вот теперь нельзя было отходить.

Обстрел. Атака. Снова обстрел. Снова атака. «Сюда что, ВСЕХ китайцев пригнали, что ли?!» Обстрел. Атака…

Передышка наступила, лишь когда на полуразрушенный Куаньчэн опустился вечер. Волков оттёр потное лицо и огляделся. Возле трупа Тамая сидел Танака, с ног до головы перемазанный жёлтой пылью, и сосредоточенно набивал диск патронами. Рядом с ним лежал бледный как полотно комроты Цуда. Он умирал: осколками гаубичного снаряда ему разворотило живот.

Впрочем, и от роты тоже осталось немного. Перед последним артналётом перекличка показала пятьдесят семь человек в строю и троих тяжелораненых, которые ещё могли стрелять. Сколько осталось в строю сейчас, Всеволод не имел ни малейшего понятия. Проводить перекличку не хотелось. Где-то там, глубоко, шевелился мерзенький червячок, шептавший: «А вдруг вас всего двое и осталось?»

Волков снял с пояса флягу, поболтал в руке. О, ещё больше половины! Он прополоскал рот, потом сделал несколько маленьких глотков. Снова поболтал. Теперь половина.

– Исиро, пить хочешь?

Японец поднял на Всеволода ошалевшие глаза и часто-часто закивал головой.

– На. Половина твоя, только всё сразу не пей. Может, ещё понадобится. И не тряси так головой – оторвётся…

В сумраке полуразваленного склада-амбара-не-знаю-чего жутковато зазвучал хриплый смех. Танака взял флягу, отпил немного. Потом показал на умирающего командира роты. Волков отвёл глаза:

– Нет! – и пояснил: – Ему уже без разницы, а нам ещё воевать…

К счастью, Цуда не слышал этих жестоких слов: он уже давно был без сознания.

Исиро глотнул ещё раз, потом закрутил колпачок фляги и отдал обратно. Потом порылся в кармане и вытащил что-то странное, сплющенное. Отломил половину:

– Ворокофу-доно, возьмите. Это – дайфукумоти[127]. Только немножко помялось…

Теперь смеялись оба. Скромный ужин проглотили, почти не чувствуя вкуса, снова запили водой. Всеволод вытащил из кармана портсигар, закурил, угостил Танака. Откинулся на спину, выпустил вверх струйку дыма:

– Интересно, сколько мы с утра проживём?

Ответа он не услышал. Яростно громыхнули орудия, причём где-то у них в тылу. Потом раскатилась пулемётная трескотня, снова ударили пушки…

– Товарищи! – голос комиссара батальона Зеленина. – Победа, товарищи! Слышите?! Это подошёл бронепоезд «Красный уфимец»!

Как выяснилось в дальнейшем, краснокожий житель Уфы явился в Куаньчэн не в одиночестве, а в тёплой компании. На выручку второму стрелковому полку 1-й Соединённой стрелковой дивизии имени Советско-Японской Дружбы явился дивизион бронеавтомобилей и весь первый полк вышеозначенной дивизии. И от китайской бригады только брызги полетели. Но об этом Волков узнал уже потом. А в ту ночь он сидел в развалинах столовой и с аппетитом уплетал гречку с тушёнкой – ту самую, которую не успел съесть за обедом. Гречка была холодная, жир от тушёнки застыл, но Всеволод был уверен, что никогда раньше не ел такой вкусной еды.

Рядом с ним сидел Исиро Танака и тоже бойко орудовал ложкой. Котелок был один на двоих, зато рядом стояло ведро с холодным же чаем, откуда оба попеременно черпали кружками и пили, пили, пили, никак не в силах напиться.

– Ворокофу-доно, – пробубнил Танака с набитым ртом, – доберите остатки, и я схожу за добавкой.

– Угу… – Волков шкрябнул ложкой по стенкам котелка и повернулся к японцу: – Слушай, оставь ты это своё «-доно». Зови меня просто Сева или Севка. Меня так все друзья зовут.

Исиро Танака замер. Лучший пулемётчик роты, герой, не боящийся ни врагов, ни смерти, предлагает ему свою дружбу? Ему, простому крестьянскому парню, который и отделённым стал только потому, что Ворокофу-доно рекомендовал? Он выдохнул, потом вскочил на ноги и резко поклонился:

– Я буду счастлив стать вашим другом, Севака[128].

Он хотел добавить, что его друг может называть его так, как хочет, но слова застряли в горле. Исиро схватил котелок и побежал к раздаче. Он был счастлив. Так счастлив, как, наверное, был счастлив, только когда его приняли в ряды КИМа и когда их революция под руководством Товарища Его Божественного Величества победила…


Глава 2 | Реваншист. Цвет сакуры – красный | Глава 4