home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5. До свидания, Марик

Марик… Друг детства… Мы познакомились в какой-то песочнице. Этого мы оба уже не помним, за нас вспоминают родители. Мое собственное первое воспоминание о Марике — его приводят ко мне на день рождения. Благонравного мальчика в коротких штанишках, но штанишки эти — со стрелками. И черные волнистые волосы приглажены до последней возможности.

Он приносит мне вертушку. Мою детскую мечту. До сих пор еще, увидев на рынке вздрагиваю. Тот день рождения — и в руке Марика колесико на палочке, и переливающиеся цветы — откликаются на легчайшее дуновение.

Марик был единственным, кто не замечал моего уродства. Начисто забывал, что я «особенная». Предложит что-то такое, чего я не могу сделать, и каждый раз — удивленно спрашивает:

— А почему — нет? А что у тебя со спиной?


Я любила бывать у Марика дома. Жил он в центре, в старинном здании. Заходишь в подъезд — и сразу понимаешь, как тщательно и неторопливо оно возводилось и отделывалось. Неуместна здесь была — любая спешка. Только обстоятельность, чтобы — наилучшим образом…

И то же было у Марика в семье.

О, здесь нельзя было резать колбасу на бумаге и заваривать чай из пакетика! Многочисленные родственники Марика — дедушка, бабушка, папа, мама и две тети — имели другие привычки.

Помню, мы сидим на кухне, и я — маленькая — глаз не могут отвести от клеенки на столе. Она яркая, нарядная, разделена на квадратики, и в каждом — клоун, шарики, собачки. Бабушка, Мария Юльевна, нас не гонит. Она священнодействует над обедом. Сколько приправ, сколько незнакомых запахов…  Мария Юльевна, маленькая, полная, «посадочная» — как говорит моя мама, — чуть задыхалась, одолевает по два-три шага, то в одну, то в другую сторону, чтобы еще что-то добавить, подсыпать, размешать…

Обедали же всегда в столовой — салфетки, фамильные серебряные ложки… И Михаил Ипатьевич за столом — неизменно в жилете, в бледно-голубой рубашке, на рукавах отблескивают запонки — как долго я потом не видела ни на ком из мужчин запонок.

Ну и, конечно, ко мне было отношение самое рыцарское. Стоило нам задержаться, глядя фильм… Я предпочитала смотреть телевизор у Марика — большой, цветной. После я тоже ни у кого не видела таких телевизоров. Крышка была в виде капитана, раскинувшего руки. Настоящего капитана, в белой фуражке и с трубкой во рту. Так вот, стоило нам припоздниться, как кто-то из многочисленных женщин семейства напоминал:

— Марик, не забудь проводить Майечку до самых что ни на есть дверей…

Я стояла в передней, ждала Марика. В торце коридора висела картина. Из полутьмы проступала она, и потому пейзаж казался особенно живым. Нес золотистые воды ручей, клонился над ним лес, оставляя место тропинке… Картина напоминала мне романы Майн Рида. Казалось, из леса вот-вот появится всадница, и сбросит с руки белую перчатку, которую — минутой позже — с торжеством поднимет и прикрепит на шляпу ее возлюбленный.

И этим рыцарем был для меня Марик.

Мне хотелось войти в этот ласковый дом — навсегда. Почему-то я не сомневалась, что так и будет: мне суждено греться у этого огня. И боясь любви, я не могла бояться — Марика. Он просто не мог причинить кому-то зло.

И он был — мой.


— Майя, он женится…

Эту весть принесла Наташка. Сидела у меня в комнате, кусала губы. И слезы появились у нее на глазах раньше, чем у меня.

— Они хотят переехать в Израиль. И невесту ему нашли — еврейку. Ты ее знаешь. В десятом «б» училась. Ирка Бернштейн.

Да, я ее помнила. Высокая, лицо совсем не еврейское — очень белая кожа с нежным румянцем, голубые глаза. А вот волосы — угольно черные и завиты в мелкое кольцо, как на той железке, что продают в магазине для мытья посуды.

Ирке все нравилось в России, ей совершенно не хотелось уезжать. И Марику тоже. Но родители велели, и они послушались. Будто на дворе был на двадцать первый, а девятнадцатый век.

При этом отношение ко мне Марика не изменилось ни на йоту. И напрасно моя мама восклицала:

— Как ему не стыдно тебе теперь в глаза смотреть!

Марик приходил — все такой же наутюженный, ласковый, предсказуемый. Нельзя от него было ожидать резкого слова, неожиданного поступка. И снова он напоминал мне кота, любимца всей семьи, который не сомневается, что его встретят с радостью, если он вспрыгнет на колени.

И под влиянием этого обаяния, даже мама моя сдалась, и скоро уже говорила с Мариком об оформлении в собственность дачи, и Марик давал ей дельные советы.

— Все-таки, он голова — этого у него не отнять, — признавала мама.


За несколько дней до отъезда он пришел ко мне, чтобы попрощаться наедине, без спешки.

И вот мы сидим друг напротив друга в моей комнатушке. Марик — на стуле, за столом, я — на постели. Второй стул в комнате не помещается. Скорее всего, мы больше никогда не увидимся. Это так странно, что невозможно себе представить.

— Наверное, вовсю укладываетесь? — спрашиваю я.

— Да, да, да… Вот, бабушка передает тебе на память.

Марик достает коробочку из синей замши. Ничуть не потерта эта коробочка, но чувствуется — старинная. Открывает, и… Нет, не наследственную драгоценность прислала мне Мария Юльевна, но бесконечно дорог мне этот подарок. Та самая брошка, которую я привыкла видеть на ее парадном платье. Желтый, местами потемневший металл. Брошка в форме корзины с цветами, а цветы — из чешского стекла. Сколько раз я, маленькая, подходила к Марии Юльевне и бесцеремонно поворачивала брошку на ее груди туда сюда, завороженная переливами. Лепестки цветов отливали то золотым, то красным, то синим.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Мама, и я, и… Ира…когда мы немножко обживемся, мы приглашаем тебя приехать. Все нужные документы мы пришлем…

Я никогда не была за границей. И честно говоря, сейчас, когда юность осталась за плечами, уже не хочу. Почему? У меня перед глазами картина. Мы в Москве, мама снова привезла меня показывать профессорам. Их вердикт прежний: нужна операция. И мы опять не решаемся, откладываем. Последний день в столице, вечером у нас поезд. Не помню, что это была за улица… Но витрину магазина запомнила навсегда.

Перед ней стояли люди. А за стеклом сидели куклы. Не я одна, мы все, столпившиеся, впервые видели таких кукол. И никто не мог отойти. Куклы смотрели на нас, а мы также заворожено, не шевелясь, не отрывая глаз — на них. В то время мы играли в пупсиков. Пластмассовых, жестких. Мы их сами обшивали, и пытались всунуть негнущиеся ручки в рукава самодельных кофточек. А здесь сидели прекрасные девушки. Длинноногие. Изящные. У них были спальные, гостиные, ванные комнаты… Туалетные столики со множеством флаконов, шкафы, полные нарядов. Кровати с почти всамделишными одеялами и подушками…

Я стояла и плакала. И потрясенно завидовала детям, имевшим такие игрушки — с рождения. Мне казалось, что я что-то непоправимо упустила в жизни.

И если я сейчас поеду за границу — не будет ли у меня такого же чувства? Не будет ли такого чувства у Марика?


И еще — приезжая в новое место, я почти сразу безошибочно чувствую… Порой одного взгляда, одного втягивания воздуха хватает, чтобы понять — мое это или не мое.

Бывает, идешь по лугу и замираешь от счастья, когда сухие метелки травы щекочут — ноги, цветы пахнут медом, а в небе неподвижно стоит облако, похожее на сказочный замок. Или утром, под балконом запоет соловей — мое, мое… А разглядывая — ради Марика — фотографии в роскошном альбом е об Израиле, я остро ощущала — чужое… Эти дома, эти пустыни, даже красота побережий. Все чужое.

Но если Марик чувствует это своим, значит — чужой и он.


Много позже я узнаю, что Марик и Ирина в Израиле не прижились. Впервые сказали он своим близким решительное: «Нет». И уехали в — Канаду.

В Канаде природа похожа на Россию. И есть здесь большая русская община. Но нет — бед наших. Марик напишет: «Мы будто снимаем сливки с двух кастрюль. И от привычного не оторвались окончательно, и все блага Запада — наши».


Итак, Марик пришел попрощаться. Если мы и не сделались мужем и женой, то братом и сестрой — остались.

— Когда летите?

— В пятницу в Москву. А уж оттуда…

Он молчит, а потом улыбается той ласковой улыбкой, которую я привыкла видеть с незапамятных времен, сколько себя помню. Как я буду без этой улыбки?

— Майечка, а у тебя пока никаких новостей?

Он знает, что в прошлом году я все-таки решила лечь под нож, в основном из-за того, что спина начала болеть. Теперь я жду квоту на операцию, которую — Бог знает, когда дадут…

— Ты мне сразу напиши, когда все решится, — просит Марик. Он держит мою руку в своей, и так тепло и хорошо руке моей, — Если я смогу чем-то помочь… А потом ты приедешь к нам, чтобы окрепнуть…

Все правильно, вежливо, «на пятерку». Как и положено порядочным людям. Но если Марик сейчас прямо не уйдет, задержится еще на несколько минут — я заплачу. Потому что мне — не сейчас, а после операции, нужно будет — держаться за его руку. Но его уже уцепила Ира. И с ней он пойдет — к своему новому дому… Хорошо, если оглянется.

— Но как я смогу узнать, все ли у тебя прошло благополучно? — настойчиво спрашивает Марик.

Я поднимаю голову и смотрю на него даже насмешливо: «Ну а если плохо, что ты сделаешь? Из-за своих семи морей? Будешь за меня молиться? И то дело…».


А ночью я плачу. Плачу тихо, чтобы не разбудить маму. Закрыв голову одеялом, на одной ноте скулю, как собака: «Господи, за что мне все это?… Ну, за что?… Ну, не могу я больше… Не могу-у-у… Зачем мне теперь операция?»

Кажется, не будет в моей жизни уже ничего, все кончится с последним звуком этого воя. Тот единственный луч любви, та надежда на счастье, которая была у меня — все это отнято, отнято, отнято…


Глава 4. Хранительница Дворца | Мед багульника (сборник) | Глава 6. Рука об руку с чудом