home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



9

Шлось поначалу необычайно легко. Как только они покинули шумный и пропахший гнилыми яблоками Лаленбург, воздух враз сделался чище и слаще, а утоптанная земля тракта не утомляла так немилосердно ног, как грубая брусчатка каменных мостовых. Осенний ветер был прохладен, но еще не успел наполниться ноябрьской яростью, трепал путников за одежду, но милостиво, больше заигрывая, чем пробуя на зуб.

Гензель разглядывал небо, похожее на густую мясную похлебку, в которой плывут пятна жира. Гретель молча шла вслед за Хромонемой, глядя исключительно под ноги.

— Кто такие альвы?

— Что? — Полупрозрачные глаза озадаченно моргнули. Верный признак того, что их обладательница вернулась в реальный мир — из того, в котором блуждал ее рассудок большую часть времени.

— Ты обещала, что расскажешь мне, когда мы выйдем из города. Башни Лаленбурга уже едва видны на горизонте. А идти нам еще долго. Вот я и подумал, что пришло время…

На самом деле избыток времени никогда не был для Гретель чем-то неприятным. Кажется, даже его течение она ощущала как-то по-иному, не так, как обычные люди. Гретель способна была целыми днями молчать, занимаясь созерцанием своих собственных мыслей, и тогда Гензель чувствовал себя в одиночестве, даже если достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться сестры. Она просто уносилась куда-то, точно девчонка, чей домик был подхвачен могучим ураганом. И тогда Гензелю оставалось лишь гадать — где она сейчас? О чем думает?..

По счастью, сейчас она оказалась рядом.

— Ты ведь и без меня знаешь, кто такие альвы. В сказках, что ты любишь, они встречаются не реже, чем геноведьмы и заколдованные принцессы.

— Я всегда считал, что это выдумка.

— Я и сама так думала до вчерашнего вечера. — Гретель пнула лежащий посреди дороги камешек и некоторое время наблюдала за тем, как он прыгает по ухабам. — Считала слухи об альвах мальчишечьими рассказами и небылицами. Кто не любит приврать, когда речь заходит о геномагии…

— Мне приходилось слышать самые разные сказки, — задумчиво заметил Гензель, поправляя дорожную сумку. — И альвы в каждой из них не похожи на прочих. Где-то они сродни добрым волшебникам, приходят на помощь брошенным в беде, исполняют желания и творят геночудеса. Где-то, напротив, насмешливые проказники, норовящие сотворить какую-нибудь пакость и обмануть доверчивого человека. Единственное, что сходится, — это то, что они необычайно могущественны. Мы для них сродни муравьям. Живут, говорят, в своем особом царстве альвов, что над облаками. А на землю без особой нужды стараются не наведываться. Ну а ты что знаешь?

— Это существа, — бесцветным голосом произнесла Гретель, — неизвестного генезиса. Неизвестных свойств. Несомненно, у них есть общие черты с человеком, как несомненно и то, что они давно стали отдельным биологическим видом. А может, изначально и были им…

Гензель скривился. Не обязательно быть геноведьмой, чтобы изрекать такие банальности. Старухи с рынка и то могут рассказать про солнцеликих альвов не меньше, а то еще и с цветистыми подробностями.

Хромонема насмешливо зевнула во всю свою лошадиную пасть — ее не интересовали альвы. Ее интересовала сухая трава под ногами. Она предчувствовала скорую зиму и долгий тяжелый путь. И сейчас Гензель мог ей лишь посочувствовать.

— Выходит, что геномагия про альвов ничего не знает?

Гретель вскинула голову. Гляди-ка, и геноведьму можно лишить душевного равновесия, если бить по больному…

— Братец, я могу зачитать тебе несколько научных трудов известных геномагов, и каждый из них смотрит на альвов и их царство по-своему, но надо ли тебе это? Одни считают, что альвы — это величайшие геноспециалисты прошлого, которые экспериментировали над своим геномом и дошли до того, что обрели над ним полную и безоговорочную власть. Это было в те века, когда человеческий генофонд еще не был смертельно ранен эпидемиями, биологическим оружием, вредоносными модификациями и дурной наследственностью…

— Похоже на выигрыш в лотерею, — прикинул Гензель.

— Скорее, на побег из горящей лаборатории.

Сравнения Гретель иногда выглядели странными. По крайней мере, Гензель редко понимал их без разъяснений.

— Какая лаборатория? Почему побег?..

— Всего лишь метафора. Представь себе пожар в большой лаборатории, со множеством реактивов и сотнями ученых. Как только раздается сигнал тревоги, все ученые делятся на две группы — тех, кто соображает быстро, и тех, кто соображает медленнее. Те, кто соображает быстро, хватают самые ценные реактивы и выскакивают из лаборатории. Их менее удачливые коллеги пытаются тушить пожар, но слишком поздно. В итоге они, обгоревшие и изуродованные, сидят на выжженных руинах.

— Быстро соображающие — это альвы, так?

Гретель тряхнула головой, что могло обозначать утвердительный кивок. Или попытку избавиться от севшей на лицо мухи.

— Да. Они успели отсоединиться от человечества до того, как оно прошло точку невозврата, запустив череду генетических катастроф. Предпочли быть отдельным биологическим видом, а не жить среди продуктов перерождения. Их трудно за это винить. Впрочем, есть и другие теории. Например, и такие, которые винят самих альвов в случившемся. Мол, это из-за их бесконечной жажды манипулирования с материей геночары вырвались из-под контроля. Мне сложно судить. Истинно лишь то, что альвы — очень своеобразные существа. Доподлинно о них известны только две вещи. Их могущество не имеет себе равных. Впрочем, об этом ты и сам должен был догадаться. На наше счастье, они не считают нужным его использовать и даже на глаза людям попадаются так редко, что почти повсеместно считаются сказочными существами.

— А вторая вещь? — спросил Гензель, хоть и сам уже догадывался.

— В силу биологической и культурной разницы люди и альвы едва ли смогут хорошо понимать друг друга. Между нами пропасть, которую даже непонятно в каких величинах измерять.

— Они — ожившие боги, а мы — насекомые у них под ногами. — Гензель сплюнул на обочину. — Да, в таких условиях непросто строить диалог.

— Боги или нет, но их желания нам не так-то просто понять. Мы попросту не знаем, что их интересует.

— Принцессы, — убежденно сказал Гензель, — определенно, их интересуют человеческие принцессы. Мы-то это точно знаем.

— Мы знаем только то, что сказал нам альв. А он, если ты заметил, был очень аккуратен в своих формулировках. Мы понятия не имеем, зачем ему — или им — нужна принцесса Бланко.

— Съесть, — подумав, сказал Гензель. — Всем известно, что мясо принцесс — очень нежное и вкусное. Об этом осведомлены все сказочные драконы…

— В том-то и дело, что альвы пришли к нам не из сказки! — оборвала его Гретель. — И они, насколько я знаю их сущность, не балуются глупыми желаниями. Если бы они хотели есть мясо принцесс, они бы синтезировали его тоннами. Это в их власти.

— Пожалуй, — согласился Гензель. — Тем более что мясо нашей принцессы после шести лет бродяжничества и лишений едва ли осталось так же нежно.

— Альвы собираются ввести ей неизвестное вещество. Возможно, это эксперимент какого-то рода. Но в таком случае я понимаю еще меньше. Серьезный эксперимент не терпит своевольства, плавающих параметров и допущений. Он проводится под строгим контролем, с фанатичным учетом даже малейших мелочей. Вручить двум квартеронам испытываемое вещество и отправить их в неизвестном направлении, на свой страх и риск искать целевой организм, чтобы его ввести, — это не то, что я привыкла называть экспериментом. Это… бессмыслица.

— Между нами пропасть, — напомнил Гензель. — То, что тебе кажется бессмыслицей, для них может иметь вполне практическое значение, разве не так? Просто ты не способна его осознать. По сравнению с альвами даже самая мудрая геноведьма кажется не умнее, чем свинопас, который пытается состязаться с ученым.

Он почти сразу пожалел о сказанном. Возможно, все это время ему подсознательно хотелось ее уколоть. По-детски отомстить за ее извечную насмешливость и снисходительность. Как будто геноведьмы умеют быть иными. За то, что втравила их обоих в эту безумную авантюру, не имеющую никаких шансов на успех.

Если так, это был лучший момент для укола. Невидимая броня Гретель была уязвима как никогда.

Но Гретель вдруг улыбнулась ему — обезоруживающе, по-детски. И Гензель ощутил, что злиться уже глупо и бессмысленно. Не было в ее взгляде никакой насмешливости и никакой снисходительности. Просто взгляд у нее был… Каким-то очень усталым и задумчивым. Не таким, какой бывает у младших сестер, ждущих от тебя опоры и защиты. Пожалуй, в нем было что-то от взгляда самого альва. Что? Отсвет знания, которым никогда и ни с кем не сможешь поделиться просто потому, что его никто не поймет?..

— Я не понимаю, — призналась она. — Не понимаю, зачем им гены принцессы Бланко. Они совершенно ничем не примечательны с научной точки зрения. С тем же успехом они могли бы вколоть свой экспериментальный препарат любой пастушке или горничной. Никакой разницы.

— Бланко Комо-ля-Ньев — особа королевских кровей! — возмутился Гензель, едва не оступившись. — Вторая по чистоте в правящей королевской династии!

— Ее кровь не так уж и чиста.

— Сотые доли процента брака. Конечно, бедняжка не может претендовать на истинную генетическую линию, как ее отец, но все-таки, согласись…

— Не сотые доли, — неожиданно произнесла Гретель, меланхолично изучая степь. — Вовсе не сотые доли, братец.

Он насторожился. Что-то в ее тоне ему не понравилось. По существу, он ничем не отличался от обычного ее тона, но Гензелю померещилось в нем что-то зловещее. Точно мелькнула в безоблачном небе крохотная серая тучка, тянущая за собой грозу…

— Постой-ка… Знаком мне этот голос, сестрица. Что-то ты недоговариваешь, ведь так?

Гретель пожала плечами. Лгать она не умела, поэтому никогда не лгала. К чему ложь, если достаточно просто не открывать правды?

— Ты переоцениваешь чистоту ее крови, — со вздохом сказала Гретель. — Как и многие королевские подданные. Иногда мне кажется, братец, что ни в одной науке нет столько иллюзорного и не соответствующего внешнему виду, сколько в геномагии. Здесь форма никогда не соответствует содержимому. За золотой шкурой почти всегда скрывается гниль, а самые румяные яблоки чаще всего ужасно кислы на вкус…

Гензель выразительно поморщился:

— Хочешь заговорить мне зубы? Нет уж. Наслушался. Ты не отвертишься от ответа, сестрица. Почему это принцесса недостаточно чиста для альвов, скажи на милость? Ты ведь не можешь знать ее генома!

— Нет. — Гретель отвернулась в сторону, разглядывая серые метелочки пшеницы на поле. — Но я знаю геном ее отца. Этого достаточно.

Пожалуй, если бы с неба спустилась дюжина альвов в сияющей золотой колеснице, запряженной единорогами, это и то не произвело бы большего впечатления. Гензель остановился — нога отказалась делать следующий шаг. Вслед за ним остановилась и безразличная к их разговору Хромонема.

— Ты сделала генетический анализ короля?!

— Да, — сказала она спокойно, таким тоном, каким обыкновенно говорят о вещах заурядных и ничуть не интересных. — Еще вчера, если хочешь знать.

Гензель только хватал ртом воздух, потрясенный.

Здравствуй, дорогой братец Гензель. Я сегодня вылечила двух человек от генетических пороков. А еще купила пирог с почками и новую расческу. Ах да, еще я сделала генетический анализ короля. Да, из-за него мы с тобой могли отправиться на виселицу, но так уж вышло.

Гензель поперхнулся, пытаясь сделать вдох. В этот раз это была не злость, это было потрясение.

— Глупая девчонка! — воскликнул он, хватаясь за голову, Хромонема удивленно скосила на него влажный грустный глаз. — Ты что?! Кого?.. Короля?! Геноведьма! Хворостина по тебе плачет!

— Не кричи, пожалуйста, — попросила Гретель, все еще разглядывающая поле с безучастным видом. — Знаешь, даже у пшеницы бывают уши. В прошлом году, когда мы были в Офире, я видела целое поле пшеницы с генетическим браком. На каждом колоске выросло по маленькому человеческому уху…

Сами собой клацнули акульи зубы — звук, от которого человек непривычный испугался бы до колик.

— Да к черту твои уши! Ты понимаешь, что натворила?! Да ты нас обоих под петлю подвела!

— Всего лишь сбор информации. Наука не может работать вслепую.

— А без головы наука работать может?! Стоит только кому-то заподозрить простолюдина в попытке взять генетическую пробу у его величества — не успеешь сказать «гемохроматоз», как очутишься на плахе! Никому не позволено лезть в королевский генокод!

Эта тирада не произвела на Гретель ровно никакого впечатления.

— Доступ к информации запрещают лишь в одном случае, братец. Когда эта информация может кому-то навредить. Тому, кто ею пользуется, или тому, кого она непосредственно касается. Ты ведь догадываешься, отчего во всех существующих королевствах под страхом смерти запрещено анализировать ДНК царствующей династии?

Гензель запнулся — как лошадь, наступившая в кротовью нору. Вопрос был нелепым, но, как и все вопросы Гретель, должен был заключать в себе какой-то подвох. Иначе не бывало.

— Это святотатство, — твердо сказал он. — Преступление против Человечества. Королевская кровь чиста, и лезть в нее грязными руками не нам, квартеронам!..

— Если бы королевская кровь была столь чиста, как об этом говорит Церковь, отчего бы королям бояться генетического анализа? Напротив, он был бы наилучшим доказательством этой самой гипотетической чистоты. Разве не так?

Отвечать на этот каверзный вопрос не хотелось. Вместо этого Гензель спросил сам:

— Тогда в чем смысл запрета, а, всемудрая геноведьма?

— Защитный механизм. Все монархи отчего-то боятся анализа своего генетического материала. И знаешь отчего? Оттого что слухи о его недостаточной чистоте очень часто… не слухи. Принцесса Бланко тому пример.

Гензелю захотелось зарычать, как раненому человеку-льву из Лаленбурга.

— Как? Как ты получила его генетический материал? Когда?

— Не кипятись, братец. Я сделала это в твоем присутствии.

Гретель усмехнулась и вдруг коснулась кончиком бледного мизинца своих губ. Случайный жест?.. У геноведьм не бывает ничего случайного. И тут Гензель все вспомнил. И неожиданно чувственный верноподданнический поцелуй, который она запечатлела на монаршей длани… И ватные шарики, с которыми она возилась тем же вечером на постоялом дворе…

— Губы! — воскликнул он, забыв про пшеницу с ушами. — Ты сделала это своими собственными губами! Ведьма! Воистину ведьма!

Еще одна улыбка, смазанная и непонятная, как скрытое в густом тумане солнце.

— Разумеется. Немного органического клея на губах. Генетический материал можно получить из эпителия кожи, который легко отшелушивается. Так что за один день я раздобыла геноматериал и короля, и королевы-мачехи.

— Но почему не сказала мне? Ага, понимаю. Опять уши?

— Они самые. В городе их особенно много. Кроме того, не хотела тебя расстраивать.

— Это чем ты могла меня расстроить? — насторожился он.

Она взглянула на Гензеля так, что тот почувствовал себя младшим братом. От которого старшая сестра изо всех сил скрывает правду о том, что подарок в его чулок положил праздничной ночью вовсе не святой Корренс…

— Твоя глупая вера в Человечество… — призналась наконец Гретель. — Чистая кровь, великие короли, надежда на возрождение… Ученому сложно находить с верой общий язык — они не могут сойтись даже насчет того, где верх, а где низ. К тому же вера зачастую и глуха, и слепа. Ты так верил, что Тревиранус Первый — святой, живое воплощение Человечества на свете…

— А он…

Гретель смахнула со лба бьющуюся на ветру прядь волос.

— Нет, — сказала она ровно и безжалостно. — Пятнадцать процентов бракованного генокода. Твой настоящий человек, надежда на возрождение Человечества, мало чем отличается от тебя самого, братец. Если быть точным, всего на несколько процентов.

Некоторое время Гензель молчал, слушая ветер, гудящий в пшенице.

Несколько процентов — вот пропасть между властителем королевства и бредущим в поле бедным квартероном. Впрочем, не эта мысль была причиной охватившей его душевной боли. Другая, прятавшаяся в тени. Король — не человек. Всего лишь изувеченное подобие истинного человека, как и они все. Осмыслить это было трудно, принять — и вовсе не возможно, и мысль, не принятая разумом, брыкалась, как выкинутая на берег рыбешка. Она была холодной и скользкой, точно ее и в самом деле покрывала отвратительная рыбья чешуя.

Если на троне восседает не непорочный символ Человечества — что же тогда творится на свете? А что, если и другие короли — такие же? Если все это обман, тщательно наведенная иллюзия? Выходит, что… Что и нет никакого Человечества, даже следов его? Даже символов? Тогда что толку молиться? Если на всем свете не уцелело чистого человеческого генетического материала, значит, Человечество закончилось и больше не возродится. Даже ему, профану в геномагии, это было очевидно.

Однажды запятнанное уже никогда не станет чистым. То, чего коснулась генетическая порча, обречено лишь на медленное вымирание, причудливую, во много поколений, мутацию, которая с каждой своей итерацией безжалостно уводит от человека истинного и изначального, подмешивая в генокод все больше и больше дряни. Чистое, совмещенное с грязным, — станет грязным. Грязное, совмещенное с грязным, — станет еще грязнее. Простые генетические принципы. Но неужели такое может быть, чтобы во всем мире не осталось чистой человеческой культуры?..

Гензелю захотелось зажмуриться. Показалось на миг, что весь мир — это огромный ведьминский котел с копошащимися в нем микроорганизмами. Самыми причудливыми, странными и жуткими организмами, какие только может сотворить воображение. Если в этом котле когда-то и была чистая культура, ее давно уже разорвали щупальца, клешни и жгуты… Осталась только пожирающая сама себя биомасса, бессильная выплеснуться через край, бесконечно жадная, видоизменяющаяся, слепая…

Гретель вдруг положила руку ему на плечо. Рука была невесомой, он бы, наверно, и не заметил ее, если бы не взглянул.

— Я же говорила тебе… — сказала Гретель мягко. — Сотни раз говорила.

Это было правдой. Она говорила.

— Я всего лишь тупой квартерон. Куда мне понять геноведьму…

— Ты — упрямый осел. — Она потрепала его за ухо, как коня, но жест этот почему-то не был обидным. — Это свойственно человеку — верить. Даже когда все вокруг говорит о том, что для веры нет оснований. Нормальная человеческая реакция. Нелогичная, бессмысленная и глупая, как и все прочие. Полегчало?

Он мотнул головой.

— Стало быть, мы все больны? Все без исключения? Все люди, сколько их ни живет на свете? Раз уж даже на троне — квартероны…

— Я не знаю, братец. Не так уж много я видела королей и не так уж часто брала у них генетическую пробу.

— А сама ты как считаешь? — настойчиво спросил он. — Есть ли еще настоящие люди? Сохранен ли хоть где-то чистый генокод?

В этот раз ей не удалось смолчать, уйдя от ответа. Обычный прием не сработал.

— Возможно, — коротко сказала Гретель. — Но скорее всего, нет. Генетический дефект, вероятнее всего, имеют все на планете. Кто-то больше, кто-то меньше. Где-то он зашкаливает, а где-то так мал, что почти невидим. Но поражены все.

— Но ведь это ужасно, сестрица! Это означает, что человечество, каким бы оно ни было, обречено! Порча рождает порчу, не ты ли мне это без конца повторяла?

— Должно быть, я.

— Вот отчего ты презираешь церковь! — бросил Гензель со злостью. — Ты с самого начала понимала, что человечество обречено, верно? Что человечество — это набор раковых клеток, которые бьются друг с другом за последние кусочки плоти на костях! И с каждым поколением раковых клеток становится все больше, а плоти — все меньше… И раз нет чистой культуры, исходного человеческого генома, нет и выхода. Вопрос лишь в том, сколько это продлится. Сколько потребуется раковым клеткам, чтобы поглотить все без остатка и превратиться в нечто такое, что не похоже даже на страшную пародию на человека?!

Гретель молчала так долго, что Гензель решил, что не дождется ответа. Однако ответ все-таки последовал.

— Я не верю в Человечество, — сказала Гретель тихо. — Но я верю в жизнь. Жизнь — это варево, которое постоянно бурлит. Оно может быть разного химического состава и разной температуры, о свойствах этого варева можно только догадываться. Но пока оно бурлит, пока в его недрах идут процессы, еще не все потеряно. Жизнь будет сама пытаться найти выход. Только ни один геномаг не сможет угадать какой.

— Скрещивание генетически дефектных организмов приводит к дальнейшему вырождению вида, — не отставал от нее Гензель. — Грязное, соединенное с грязным, породит еще большую грязь. Это же ваша генетическая аксиома? Тогда где выход? К какому выходу нас может тащить жизнь, сама безнадежно больная и неизлечимо пораженная?

— Мне это неизвестно. Жизнь нельзя предсказать. Возможно, наши прапраправнуки каким-то образом стабилизируют генофонд. Он будет уже не человеческим, но он даст шанс следующим поколениям.

— И это будет раса разумных скорпионов? — скривился он. — Или что-то еще похуже?

— Отстань со своими вопросами, братец, — устало попросила Гретель.

Гензелю уже и самому стало тошно. Он махнул рукой.

— Забыли. Напомни, что там у нас выходит с принцессой? Раз у ее отца целых пятнадцать процентов бракованного фенотипа, а родная мать ее изначально не претендовала на полную чистоту, чем же они наградили свою дочь?

— Это мне неизвестно — генетического материала принцессы Бланко нигде не раздобыть, как ты понимаешь. У нас нет даже ее ногтя. Одно могу сказать точно: она совершенно явно не претендует на надежду Человечества. С такими родителями процент ее бракованной крови может составлять практически любое число. Предположим, от семи до семидесяти.

— Ну, семидесяти-то у нее не было, — пробормотал Гензель. — При семидесяти мало кто похож на человека. А она при дворе жила, ее люди видели…

— Не семьдесят, — легко согласилась Гретель. — Как повезет. Генетическая преемственность — очень сложная и интересная отрасль геномагии. По большому счету ни один геномаг не может внятно объяснить, по какому принципу и как происходит передача материала хромосомного набора. Предсказания в этой области и вовсе не возможны. На основании данных ее родителей нельзя заочно установить, что она унаследовала от них. Но она совершенно точно не чиста. Не чище меня или тебя. А скорее всего, учитывая родительский генофонд, так и погрязнее… Так что едва ли альвы заинтересовались Бланко из-за ее генетической чистоты. С тем же успехом им подошла бы любая девица из Лаленбурга.

Гензель некоторое время молчал, поправляя шаперон.

— Может, какое-то причудливое сочетание генов? — наконец спросил он. — Ты же сама говорила, что сочетание различных мутаций может давать иногда самые непредсказуемые последствия.

— Возможно. Когда речь идет об альвах, ни в чем нельзя быть уверенным. Быть может, какая-то рядовая для нас мелочь кажется альвам чем-то необычным и интригующим. Например, у ее величества на ногах вместо ступней — поросячьи копытца…

— Фу, сестрица!

— …Или под влиянием окситоцина, который формируется от постоянной лжи, у нее разрастается хрящевая ткань носа?.. Я читала описание такого случая. Нас это не интересует. Мы можем сделать тысячи предположений и быть от истины еще дальше, чем Лаленбург — от царства альвов. Нет смысла терять время. У принцессы есть что-то, что нужно альвам, вот и все, что нам известно.

— Но мы не знаем, что с ней случится, если она отведает золотое яблоко.

— Не знаем. Детали эксперимента альвов нам неизвестны. Может, упадет замертво, как того и хотела мачеха. Может, станет прекрасной, как в сказке. Может, у нее вырастут ложноножки и дополнительные глаза…

— Проще говоря, в этом яблоке — неизвестность.

— Пожалуй.

— Хорошие же подарки мы ей несем, — пробормотал Гензель. — Жизнь, смерть и неизвестность.

Гретель печально усмехнулась:

— Да, слишком много гостинцев за один раз.

— Но ты все еще считаешь, что она заслуживает смерти? Или предложение альвов нравится тебе больше?

Втайне он подозревал последнее. Он слишком хорошо помнил слова золотого альва. И понимал, какая бездна кроется за ними. Бездна познаний и возможностей, за которую любая геноведьма продаст душу. Если, конечно, у геноведьм есть что-то, что можно назвать душой…

«Она может пожелать стать человеком, — подумал Гензель с беспокойством. — А вдруг альвы и на это способны? Вычистят ее одиннадцать процентов порченой крови — и готово. Вдруг им это не сложнее, чем мне — кружку пива выпить? Геноведьма Гретель — новое воплощение Человечества!..»

Гретель долго молчала. Наверняка опять выпала из скучной реальности, унеслась разумом к таинственным и загадочным генетическим чудесам. Однако, взглянув на нее, Гензель удивился. Гретель все еще была тут, ее взгляд не был пуст. Скорее, он выражал напряженную работу мысли. Пути которой были Гензелю ведомы не больше, чем внутренние чертоги альвийских дворцов.

— Не знаю, — наконец сказала она. Эти слова дались ей тяжело. Нечасто бывает такое, чтобы геноведьма чего-то не знала. — Дар альвов может быть опаснее чумы или драгоценнее алмаза. Каким он станет для нас? И сможем ли мы им воспользоваться? Это все слишком сложно, братец.

Гензель украдкой вздохнул от облегчения.

— Значит, уговор?..

Она улыбнулась ему — почти так же, как улыбалась маленькая девочка Гретель много лет назад.

— Уговор в силе, братец. Ни один из нас. Пока сообща не решим.

Молча кивнув, Гензель сорвал пшеничный колосок и стал ковыряться им в зубах. Колосок был чахлым, серым, колючим, но без ушей.


предыдущая глава | Геносказка | cледующая глава