home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13

Больше всего неудобств причиняли усы. Длинные и клочковатые, они лезли то в глаза, то в рот, мешали дышать и причиняли множество проблем даже на освещенной улице. Несколько раз Гензель пытался их поправить, но Гретель украдкой шикала на него. И верно, со стороны это должно было выглядеть странно.

Уши немилосердно сдавливали череп, а пласты густой грязно-рыжей шерсти, выпиравшей по всему телу, сковывали движения. Что же до хвоста, то и дело норовившего запутаться между ног, Гензель старался вовсе его не замечать. Шерсть быстро собирала грязь, а скрюченное на кошачий манер тело не позволяло ни быстро передвигаться, ни толком разогнуть спину.

Наверно, существуют варианты и похуже, размышлял он, ковыляя по улице в своем тяжелом и неудобном меховом облачении: Гретель могло прийти в голову что-то куда более радикальное. Растущий отдельно от тела желудок. Змееподобные ноги с дюжиной суставов. Бесформенные ороговевшие наросты вместо кожи. У некоторых геноведьм удивительно богатая фантазия, да и исконные обитатели Вальтербурга могли навести ее на самые далеко идущие мысли. По счастью, она ограничилась лишь фальшивой шкурой и ушами.

— Форма должна быть человекоподобной, — заметила она, помогая Гензелю нацепить на себя груду свалявшейся вонючей шерсти. — Чем более атипично мы выглядим, тем сильнее неловкость движений будет выдавать неестественность нашей маскировки.

— В жизни не видел ничего более неестественного, — уныло заметил Гензель, разглядывая себя в зеркало. Оттуда на него пялилось существо, весьма жуткое даже по гунналандским меркам: оттопыренные уши, розовый, как свежая опухоль, нос, торчащие в разные стороны пучки жестких усов… — Выглядит ужасно. Кроме того, шерсть дьявольски щекочет, сестрица. Ты уверена, что в ней не осталось наследства от предыдущего хозяина? Например, блох? Я знаю, что геноведьмы не всегда обращают внимание на подобные мелочи…

— Не говори ерунды. Все эти органы были выращены искусственно час назад. На основе реально существовавшего генокода.

— Который ты нашла в немытом кухонном горшке из-под каши?

Кажется, ему впервые удалось уязвить ее. По крайней мере, Гретель, возившаяся при помощи пинцета с какими-то мутными слизистыми комьями в прозрачном растворе, на несколько секунд забыла про работу.

— Жаль, что тебе не понравилось. Это фрагмент кошачьего генокода. Самый чистый фрагмент, который только можно купить за деньги в наше время.

— Я видел котов в Руритании, — возразил он. — Шестилапые твари, которые вылазят по ночам на улицу и оплетают фонарные столбы паутиной…

— Когда-то они были другими. — Гретель опять вернулась к работе. — Но их исходный генетический код был вытеснен еще прежде человеческого. На, примерь.

Он с подозрением уставился на лежавшие у нее на ладони слизистые полупрозрачные пластины округлой формы.

— Это еще что?

— Контактные линзы. Неплохо изображают бельма. Ты будешь слепым котом, братец. И, надеюсь, немым.

Сама Гретель выглядела не менее причудливо. Белые, как мартовский снег, волосы сменил клочковатый рыжий мех, который даже шел к ее лицу. Нос сделался черным и блестящим, а во рту появились мелкие зубы. Ее хвост был примечательнее его собственного — куда пушистее и объемнее, цвета потемневшей меди. Гензель не стал уточнять, где она нашла фрагменты этого генокода, чтобы не наткнуться на очередной экскурс в историю генетических видов. К тому же подгоняло и время — на город тяжело и медленно, как театральный занавес, опускалась ночь.

Только преодолев в новой шкуре несколько кварталов, Гензель понял, отчего коты так быстро сдали свои генетические позиции. Сложно было представить, как подобный фенотип располагал к нормальной жизни. Хвост путался под ногами, а накладные зубы мешали нормальному прикусу и дыханию.

— Не проще ли было вырастить все это за пару часов? — осведомился Гензель раздраженно, в очередной раз поправляя хвост. — Я думал, для геноведьмы это не самый сложный трюк. Выпил склянку с зельем — и сразу покрылся шерстью…

Кажется, Гретель улыбнулась под рыжим мехом. Гензель не мог сказать об этом точно из-за своих искусственных бельм, а по голосу, конечно, не различишь.

— Дело не только в шерсти. Подумай о накладной морде и удлинении позвоночника. Стремительный рост костной ткани вызвал бы мучительную боль. Кроме того, подобные трансформации требуют уйму энергии. Скорее всего, ты мгновенно умер бы от истощения.

— Ну а так я умру оттого, что врежусь в стену и проломлю себе голову… Ради изоформы, Гретель, я же почти ничего не вижу!

— Терпи.

— А если нас раскусят и в трактире завяжется драка? — Этот вопрос мучил его долгое время и, пожалуй, посильнее хвоста. — Я не смогу нас вытащить, ничего не видя вокруг себя.

— Значит, тебе придется сделать все, чтобы нас не разоблачили.

Гензель прикусил язык — куда ни глянь, сестра всюду права. Да и план ее, который сперва показался ему несуразным, рискованным и попросту опасным, выглядел куда более проработанным и логичным, чем его собственный. Что ж, может, с самого начала стоило возложить поимку сбежавшей деревянной куклы на хрупкие плечи геноведьмы? Последовательность и осторожность — так она сказала?..

Город принял их естественно, без малейшей реакции отторжения. Так, словно они были исконными жителями Вальтербурга, под вечер возвращающимися домой. Не было ни настороженных взглядов, провожавших их, ни нехорошего шепотка в подворотнях. И укрытых в рукавах блестящих лезвий. Словом, не было ничего, к чему Гензель за много лет, проведенных тут, успел привыкнуть. Настолько, что теперь даже ощущал некоторое беспокойство.

В отличие от прочих городов Гунналанда, Вальтербург был населен преимущественно мулами последствия какой-то древней войны, от которой не осталось ни даты, ни названия. Тем, кто когда-то сгинул в раскаленных плазменных смерчах, завидовали потомки тех, кто уцелел. Тех, кто оказался мишенью для десятков тысяч агрессивных генетических мутаций, превративших их некогда человеко-подобные тела в то, что едва ли могло выглядеть человеческим даже в полумраке узких улочек.

Квартеронов здесь недолюбливали, а серебряный браслет на запястье, извещавший о наличии не менее трех четвертей неискаженного генетического кода, вызывал у окружающих скорее раздражение, чем зависть. Теперь же Гензель ощущал себя естественной частью Вальтербурга. Уродливой, нечеловеческой, но совершенно естественной.

Ни один из прохожих не обратил на них внимания. Здесь, среди себе подобных, они встречали только равнодушие. Тем не менее Гензель, вынужденный оставить дома оружие, держал в кармане небольшой обоюдоострый нож — не лучший компаньон для ночных прогулок и общения с убийцами, но при случае на что-то сгодится…

Таверна «Три трилобита» оказалась приземистым зданием, достаточно старым на вид, чтобы составить конкуренцию городским стенам. Только сохранилось оно не в пример хуже — когда-то крепкий и прочный камень словно поплыл, сдавшись напору кислотных дождей и испепеляющего солнца, потерял строгость форм, стал рыхлым и бесцветным. Вместо черепицы крышу укрывали вязанки гнилой, едко пахнущей соломы. Что же до оконных проемов — наличие стекла в них, кажется, даже не предполагалось. Если бы не Гретель, заметившая вывеску, Гензель имел бы все шансы пройти мимо трактира и его не заметить.

Однако он, несмотря на искусственную слепоту, сразу почувствовал специфический душок, стоило приблизиться к «Трем трилобитам». Может, дала о себе знать интуиция акулы, а может, его собственный опыт. Место было умеренно скверным, как он сам оценил. Не самая смердящая дыра в городе, но и не то место, куда он зашел бы по доброй воле. Из оконных проемов доносилась извечная трактирная музыка — тяжелый перестук костяных кружек, пьяное бормотание, визгливый, как безумная флейта, смех и треск карт. Похоже на чан, подумалось Гензелю, крышку которого совсем не хочется срывать. Потому что мутное варево выплеснется оттуда, и больше никакими силами его обратно не затолкать.

— Держись позади, сестрица, — на всякий случай предупредил он. — И постарайся не отдавить мой шикарный хвост. Я только начал привыкать к нему.

— Если вернемся домой живыми после этой ночи, я выращу для тебя целую дюжину, — ответила она тихо, сквозь зубы.

Труднее всего было преодолеть порог. Из недр «Трех трилобитов» сочились столь сильные запахи, что ноги против воли сбавляли шаг. Запахи подгоревшего соленого жира, табака, мочи, вареных овощей, гнилого сена, рыбы, пота и таумерный метагенез знает чего еще.

Впрочем, внутри оказалось не так плохо, как представлялось Гензелю поначалу. Его воображение успело нарисовать куда более скверные картины. В трактире оказалось жарко, липко и шумно — как и должно быть во всяком городском трактире, — но не чрезмерно.

Количество пьяных тел под столами было на удивление небольшим для этой части города, так что Гензель даже исполнился к «Трем трилобитам» невольным уважением.

Посетители заведения, общим числом не менее двух дюжин, чувствовали себя превосходно. Возле двери в луже собственной мочи лежал мул, чье тело густо, как бородавками, было усеяно десятками маленьких подобий собственной головы, причем некоторые головы были давно мертвы и находились на стадии разложения, а другие бессмысленно поводили глазами. Другой мул, невозмутимо восседавший за столом, выглядел так, словно его собирал какой-то не до конца настроенный прибор, наугад прицеплявший к телу конечности и внутренние органы. Тело третьего и вовсе было вывернуто наизнанку, при этом сохранив возможность двигаться.

— Хорошее местечко, чтобы провести вечер, — обронил Гензель, пока они шли к стойке, перешагивая через распластанные конечности и щупальца. — Но я не вижу ни одного разумного дерева.

Гретель незаметно ткнула его острым локтем в бок.

— За ширмами есть боковые кабинеты. Думаю, он в одном из них.

— Разумно, — согласился Гензель. — Меньше внимания да и удобнее.

Хозяин таверны, кряжистый толстяк, чье тело походило на бесформенный кусок плохо прожаренного мяса, взглянул на них без всякого интереса.

— Дофамин, налбуфин, митрагинин? Может, выдержанного раствора серотонина, по медяку за кружку?

— Человека. Его зовут Бруттино.

Хозяин таверны едва заметно вздрогнул. И поспешил отвернуться, сказав негромко:

— В самом углу слева. За той ширмой. Но лучше бы вам, господа, быть уверенными в том, что вас ждут.

— Нас ждут, — кивнул Гензель. — И ждут с огромным нетерпением.

— Тем лучше для вас.

Гензелю ужасно не хотелось откидывать в сторону указанную ширму. Из кабинета, который располагался в углу зала, истекала какая-то неестественная для «Трех трилобитов» тишина. Даже зловещая. Там никто не стучал костями по столешнице, не смеялся, не пел хмельным голосом. Впервые на памяти Гензеля тишина вызывала у него более скверное ощущение, чем любые, самые неприятные звуки.

Он отвел ширму в сторону, сделав это в меру неловко для слепого.

И тут же пожалел, что и в самом деле не слеп.

Кабинет оказался достаточно просторен для большого стола и четырех восседавших за ним молчаливых фигур. На шелест ткани обернулись все четверо, так, словно в полной тишине мгновенно сработали четыре капкана. И одних только их взглядов было достаточно, чтобы Гензель отчаянно пожалел об оставленном дома мушкете. Хоть и понимал, что мушкет здесь был бы не опаснее зубочистки.

Бруттино, Перо, Синяя Мальва и Антропос.

Сам Бруттино восседал во главе стола на правах вожака. Его тело, как и прежде, было похоже на выточенное из гнилой, пролежавшей много лет в болоте коряги. Кое-где его покрывали свежие царапины вроде тех, что оставляет на жесткой коре неглубоко вонзившееся лезвие рубанка. Судя по всему, обслуга театра не сдалась бывшим куклам без боя.

Как бы то ни было, Бруттино не выглядел раненым или уставшим. Длинный нос, заточенный как жало огромного насекомого, глядел в кружку с какой-то прозрачной жижей. Глаза, впрочем, не казались пьяными. Они тут же уставились на входящих тусклым янтарем. От этого янтаря тянуло чем-то нехорошим, гибельным. Холодным, но вместе с тем внимательным. Гензель ощутил, как его тело под толстой кошачьей шерстью покрывается мелкой капелью ледяного пота.

По правую руку от него сидел господин Перо, печальный убийца. Даже в грязном трактире он не сменил своего нелепого белоснежного балахона с пышным воротником, однако тот был на удивление чист — ни одного пятнышка, даже винного. Господин Перо даже вне сцены выглядел так, будто весь окружающий мир представляет собой не более чем дешевую пьесу в дрянных декорациях. Пьесу, в которой ему невольно приходится играть. Вошедших он встретил грустной улыбкой, но эта улыбка совершенно не затронула мутных, подведенных тушью глаз. Она была искусственной и отстраненной, совершенно ни к кому не обращенной.

Третьим, судя по всему, был тот, кого в театре прозвали Антропосом. Возможно, кличка эта была дана в насмешку, поскольку в его облике если и просматривалось что-то человеческое, оно было безмерно загрязнено и изувечено длинной цепью генетических мутаций. Его тело походило на собачью тушу, пытающуюся сидеть за столом по-человечески. Но и собачьей в полной мере она не была. Какой-то противоестественный гибрид, столь же гипертрофированный, сколь и уродливый. Тело было покрыто клочьями то ли шерсти, то ли человеческого волоса. Кости — искривлены и видоизменены. Лапы оканчивались непонятными придатками — то ли пальцами, то ли собачьими когтями.

Но это существо, ставшее жертвой слепого хромосомного наследования, не выглядело безответной жертвой. Под шкурой виднелись тугие жгуты мышц, неестественно большие и наделенные, несомненно, огромной силой. Голова Антропоса оканчивалась пастью, из которой в разные стороны торчали в беспорядке человеческие и собачьи зубы. А над пастью помещались близко посаженные глаза, от взгляда которых пробирало до костей, столько в нем было едва сдерживаемой животной ярости.

Именно Антропос среагировал первым.

Вскочил одним пружинистым толчком, отшвырнув в сторону столовые приборы, едва не перевернув стол, и тут же оказался возле Гензеля. Поросшие шерстью полулапы-полуруки схватили Гензеля за плечи и шею, да так, что жалобным хрустом отозвался позвоночник. Перед лицом Гензеля распахнулась пасть, полная кривых, тронутых гнилью зубов. И запах, ударивший из нее, был подобен запаху из разворошенной могилы.

— Куда лезешь, дефект яйцеклетки?

Если бы зубы щелкнули немногим ближе, они содрали бы Гензелю накладную кошачью морду вместе с приличным куском лица.

— Королевская особа? Без приглашения пожаловал? Мешок генетического дерьма!..

Гензель задыхался в его объятиях. Он попытался напрячь собственные мышцы, но быстро понял, что это противостояние закончится очень скоро и не в его пользу. Антропос был сильнее, настолько, что казалось, будто его конечности управляются гидравликой, а не мышечными волокнами. Гензель ощутил, что не может разомкнуть его лап, а в глазах стремительно разливается темнота.

Рука сама собой скользнула в потайной карман на шкуре, нащупав нож. Несмотря на короткое лезвие, этот нож мог принести немало пользы. Например скользнуть, шипя по-змеиному, поперек морды Антропоса, заставив его багровый язык шлепнуться на пол. Или вскрыть горло, превратив собакообразного мула в катающееся в луже собственной крови существо. Но если он ударит, все закончится сразу и тут. План Гретель закончится, не начавшись. Если только не…

Гадкая мысль скользнула по начавшему цепенеть от удушья телу.

Если только Гретель не сочтет, что гибель брата — разумная плата за достижение цели. Это крайне рационально с точки зрения геноведьмы, не требуется долго размышлять и сопоставлять цифры. На одной чаше весов — одна родственная жизнь. На другой — несколько миллионов чужих и собственная безопасность. Надо быть полным дураком, чтобы сделать неправильный выбор. А геноведьмы не ошибаются в выборе. Они всегда четко очерчивают цель и неумолимо идут к ней самым коротким путем.

Гретель молчала. И Гензель понял, что, если ее молчание продлится еще несколько секунд, не поможет и нож. Потому что он сам рухнет на грязный, затоптанный сапогами и залитый пивом трактирный пол со сломанной шеей.

— Антропос! Прекрати! Прекрати немедленно!

Гензель ощутил, как хватка человека-пса на его горле немного ослабла. И только после этого понял, что голос принадлежит не Гретель. Слишком высокий, слишком звонкий, слишком… живой. Впрочем, шум в ушах мешал ему хорошо слышать.

Антропос заворчал, повернув свою жуткую морду к источнику звука. Это принесло дополнительное облегчение — зловоние сделалось немногим слабее.

— Как тебе не стыдно нападать на наших гостей?

— Мне перед ними что, расшаркиваться? Может, и поклон отвесить?

— Они пришли к нам, пусть и без приглашения, значит, они наши гости. А ты ведешь себя непозволительно грубо. Просто отвратительно. И это после того, как я потратила столько времени, пытаясь обучить тебя хоть какому-то воспитанию! А ты опять ведешь себя как грубиян!

Антропос раздраженно рыкнул, еле сдерживая себя.

— А что, если это слуги Варравы?

— Мы должны быть приветливы и вежливы со всяким, кто сюда войдет, сколько мне повторять? А если они окажутся слугами Варравы, никто не помешает тебе оторвать им головы на заднем дворе.

— Можно сэкономить время и оторвать прямо сейчас.

— Антропос!

Человек-пес оскалился, демонстрируя россыпь зубов. В нем чувствовалась животная злость, а еще — нетерпение и, как ни странно, настороженная опаска. Так ведет себя сторожевой пес, чувствующий присутствие существа куда более сильного и властного — своего хозяина.

— Ты мне не указ, Мальва! Не забывайся!

— Антропос. Оставь его. Иначе мне придется вновь обучать тебя хорошим манерам.

Женский голос, до этого момента мелодично звеневший подобно золотым колокольцам, преисполнился иной интонации. Более спокойной и властной. Антропос, клацнув у Гензеля перед носом зубами, разжал свою хватку.

— Извините за невежливый прием, господа. — Голосок вновь зазвенел приветливо и мягко. — Антропос не вполне привык к обществу. Нам еще предстоит много работать над его манерами. Они просто ужасны!

Это Синяя Мальва, понял Гензель. Рассмотреть ее он толком пока не мог. Отчасти мешала темнота перед глазами, но еще больше — линзы слепого. Он видел лишь смазанную стройную фигурку, облаченную в легкие одежды цвета весеннего неба — такого, которого никогда не бывает в здешних краях. Что-то голубое, летящее, светлое. И запах… Гензель смутно видел лицо Синей Мальвы, но уже ощущал ее запах, столь легкий и нежный, что поневоле хотелось перевести дыхание, чтобы легкие не пытались насытиться им бесконечно, в конце концов лопнув, как мыльные пузыри.

«Кажется, она недурна собой, — подумал Гензель, массируя помятую шею. — Определенно недурна. Прелестный голос… Как жаль, что не видно лица! Волосы, кажется, тоже голубые. Она красавица. Но как ее занесло к этим головорезам? Неужели и она?.. Нет, здесь какая-то ошибка. Этот цветок не мог расти на залитой кровью сцене Варравы».

— Вы в порядке? — обеспокоенно спросила Синяя Мальва. — Этот негодяй не причинил вам боль?

Она сделала несколько невесомых шагов, и на какое-то время из мира пропали все звуки, кроме шелеста ее платья. И Гензель ощутил, как что-то в его старом, много раз залатанном, уставшем и обессиленном теле сладко замирает. Это чувство было столь новым и пугающим, что в помятом Антропосом горле, вновь перекрывая дыхание, возник большой липкий ком.

— С ним все в порядке. — Это был голос Гретель. По контрасту с голоском Синей Мальвы он звучал грубо и бездушно, как синтезированный голос Мачехи, доносившийся из репродукторов Шлараффенланда. — Не стоит беспокойства.

Когда в отгороженном ширмой кабинете раздался новый голос, Гензель мгновенно понял, кто его обладатель.

— Вы Алиция? Геноведьма?

— Да. А это — мой подручный и компаньон Бэзил.

— Мы договаривались, что вы придете одна.

— Мне пришлось изменить планы. Все в порядке, Бэзил слеп. И глух.

— Хороший же у вас подручный.

— Он служит инкубатором для стволовых клеток и различных вирусных культур.

— Интересное решение.

Голос Бруттино не был голосом человека. Он не был рожден человеческим горлом. Он был негромок и поскрипывал, как старые половицы под ногами. Или как помост виселицы под ногами осужденного, подумалось Гензелю. Неестественный, жуткий голос, от которого делается не по себе. Точно резонанс определенной частоты, который ухо распознает в виде скрипа и который впивается в тело, отделяя клетку от клетки…

Несмотря на то что голос Бруттино не оглушал, напротив, звучал весьма негромко, Гензелю захотелось закрыть руками уши. Но со стороны глухого подручного это, скорее всего, выглядело бы странно.

Бруттино разглядывал гостей, не переменив позы. Дерево не может выглядеть расслабленным или напряженным, оно всегда внешне остается твердым, неподатливым. Его манера говорить со сдерживаемым достоинством, со скрипучей насмешливостью еще раз напомнила Гензелю, что перед ним сидит не ребенок. Давно уже не деревянный мальчишка. Что-то другое. Что-то, способное талантливо имитировать человеческие интонации, на зависть самой Гретель, но не более того.

— Надеюсь, вас не смутила моя геномагическая терминология? — осведомилась Гретель ровным тоном. — Многие пугаются, услышав подобные слова.

— «Стволовые клетки»? «Вирусные культуры»? Бросьте. — Бруттино сделал короткий жест рукой, точно отметал от себя что-то. — Я был подмастерьем у шарманщика. На знание геномагии претендовать не стану, но кое-чего наслышался, сами понимаете.

Синяя Мальва восторженно поднесла руки ко рту.

— Брутти, это и в самом деле настоящая геноведьма? Как это замечательно!

Гензель, несмотря на туман в глазах, уже разглядел, что руки у нее — невероятно тонкие, а тело обтянуто пышным платьем с множеством юбок и лент. Еще более неуместный наряд для грязного трактира, чем балахон молчащего Перо. Но Гензель не обратил на это внимания. Волосы Синей Мальвы, рассыпавшиеся по плечам и перехваченные лентой на лбу, были все того же восхитительного цвета, точно когда-то она окунула их в небесный океан и они так и не просохли. Ее прекрасный голосок, тонкий и музыкальный, проникал в его грудную клетку, вдруг сделавшуюся пустой, и заставлял резонировать ребра.

Деревянный человек, восседавший во главе стола с видом царственной особы, не отреагировал на фамильярность — видимо, Синей Мальве не впервой было называть его «Брутти». Странная банда, собравшая в себя странных существ, подумалось Гензелю, и как неуместно смотрится на их фоне такой дивный цветок! Наверняка ее похитили. Да, похитили из театра и удерживают здесь. Это все объясняет. Лишь одна мысль о том, что цветок, подобный Синей Мальве, мог распуститься в свете лучей театральных прожекторов, заставляла все его естество корчиться от отвращения.

— Спокойно, Мальва… Так вы, госпожа Алиция, геноведьма?

— Да, — произнесла Гретель. Другому человеку могли понадобиться дополнительные слова, но Гретель привыкла обходиться безусловным минимумом.

— Замечательно. — Голос Бруттино опасно затрещал. — И насколько вы хороши в своем деле?

— Лучшая во всем королевстве, полагаю.

— Что ж, скромность — не та вещь, которую можно синтезировать, так ведь? — В углу хрипло хохотнул шутке предводителя Антропос, все еще взъерошенный, как после собачьей драки. — Я не слышал о геноведьме с таким именем в Вальтербурге. А я, смею надеяться, свел знакомство со многими из ваших… коллег.

— Я из Фрисланда, в Гунналанде лишь проездом. На вашем месте я бы поблагодарила судьбу за то, что молва донесла мне о… вашем случае.

Гензелю показалось, что при последних словах Бруттино болезненно поморщился. Как человек, при котором упоминают смертельную болезнь, поселившуюся в его теле. Только Бруттино со всей очевидностью не был человеком.

— Позвольте спросить… — Бруттино сделал паузу, которая едва ли была ему необходима. — Если вы и в самом деле могущественная геноведьма, отчего не преобразуете свой фенотип по общепринятому среди людей образцу? К чему хвост и шерсть?

Гретель безразлично пожала плечами. Рядом с неподвижно восседающим Бруттино она выглядела лишь рыжей пушинкой.

— Не вижу необходимости. Человеку, который способен заглянуть вглубь геномагии, открываются такие картины, после которых ваше представление об идеальном фенотипе выглядит не более приближенным к истинной красоте, чем грязный огрызок дефектной хромосомы — к идеальной молекуле ДНК.

Бруттино удовлетворенно кивнул, а Гензель украдкой вздохнул с облегчением. Эту тираду он заставил Гретель заучить еще дома, опасаясь именно такого вопроса. И она отлично справилась. Синяя Мальва, тоже оценив ее слова, восхищенно рассмеялась, и смех ее показался Гензелю звенящим летним дождем, прошедшим над полем распустившихся незабудок.

Один лишь Антропос остался недоволен.

— Самозванка она, — прорычал он из угла. — Как и те, прочие. Что с ними-то было, а, Бруттино? Они же тоже обещали помочь тебе, а чем обернулось? Не лучше ли разорвать их обоих да вышвырнуть в канаву? Ты скажи…

Гретель вперила в Антропоса немигающий взгляд.

— Слушай меня, генетическое отродье, — отчеканила она неестественно монотонно, пустые глаза горели гибельным светом умирающих звезд. — Если ты позволишь себе еще раз открыть пасть, пока я говорю с твоим хозяином, я щелкну пальцами — и ты превратишься в кусок разумного бифштекса!

Синяя Мальва по-детски непосредственно захлопала в ладоши. Антропос вжался в угол и, казалось, едва не заскулил.

— Хватит! — Бруттино поднял руку, и этого короткого жеста оказалось достаточно, чтоб куклы замерли. — Наружу, все. Антропос, Мальва, Перо.

— Ну, Брутти! — Синяя Мальва умоляюще взглянула снизу вверх на деревянного человека. — Пожалуйста!..

— Наружу.

Все трое без пререканий скрылись за ширмой. И Гензель, испытав секундное головокружение, ощутил, что мысли его делаются яснее и четче. Их нормальный ход был попросту невозможен в присутствии Синей Мальвы. Когда она проходила мимо него, он успел рассмотреть, что глаза у нее — огромные и тоже небесной голубизны. А личико — тонкое, почти детское, с точеным носиком и губами оттенка дымчатой розы, подобных которым нет даже в сказках.

«Что со мной? — Гензель отвесил себе мысленную оплеуху. — Я теку, точно сопливый мальчишка, впервые заглянувший под юбку посудомойке. Возьми себя в руки и играй роль. Если вас разоблачат по твоей вине, губки Синей Мальвы будут последним, что ты увидишь!..»

Бруттино начал без вступлений:

— Раз вы здесь, госпожа Алиция, значит, знаете, чего мне от вас надо.

На миг Гензелю стало жутковато быть немым свидетелем этого разговора. Бруттино и Гретель смотрели друг на друга и оба казались неестественно спокойными, отрешенными. По одной и той же причине. Оба притворялись людьми и оба точно не знали, что это означает. По сердцу Гензеля вновь прошел тревожный сквознячок.

— Знаю.

— Значит, у вас есть что мне сказать.

— Ваше желание реально, господин Бруттино.

— Не «господин», просто Бруттино. — Смешок деревянного человека напоминал звук, с которым у стула подламывается ножка. — Вы уверены в этом? Вы можете его исполнить?

Он ничем не выдал охватившего его беспокойства. Остался таким же сухим и бесстрастным, как торчащий в земле корень.

— Я могу превратить вас в человека, — отчетливо произнесла Гретель, глядя ему в лицо. — Если вы это хотите знать.

— Многие говорили мне, что это невозможно.

— Для многих. Но я к ним не отношусь.

— Вы самоуверенны, госпожа Алиция.

— И достаточно умна. Мое чудо будет вам дорого стоить.

— Вот как? Может, вам известно: две последние геноведьмы, заявившие мне примерно то же самое, сейчас вносят свой вклад в развитие генофонда опарышей.

Гретель не выглядела испуганной. И она не играла роль, как Гензель. Ей этого не требовалось.

— Мне малоинтересны насекомые. Слишком примитивная генетическая модель. Я занимаюсь другими материалами.

Брутто потер друг о друга ладони. Удивительно человеческий жест — видно, успел его позаимствовать. Например, у своего старого приемного отца. Сухое шуршание дерева о дерево неожиданно показалось даже приятным.

— Это чудо… Как оно выглядит?

— Неприметно, как и другие чудеса геномагии. Я синтезирую специальное зелье, которое вы выпьете. И оно превратит вас в человека. Контролируемая каскадная реакция модификации всех клеток. Дерево станет плотью. Кора — кожей. Сердцевина — костями. Древесные соки — кровью и лимфой.

— Звучит весьма… невероятно.

— Я гарантирую результат. И если он вас не удовлетворит, я буду находиться рядом. Уверена, тот же господин Антропос с удовольствием возьмет на себя наблюдение за трансформацией. И примет соответствующие меры, если она пойдет… не так.

— Вы правы. Кажется, вы самая рассудительная и профессиональная из всех геноведьм, что я видел. Может, у нас с вами что-то и получится.

— В таком случае время задать следующий вопрос.

— Какой?

— Что я хочу за это получить?

Бруттино испустил короткий вздох — словно крыса пробежала по деревянной полке буфета — и вытащил из-под стола туго набитый кошелек. Оценив его размер, Гензель едва сдержался от одобрительного кивка. Куклы господина Варравы покинули театр не с пустыми руками. Судя по всему, они прихватили плату за свои многолетние выступления. Может, и чуть больше.

Едва взглянув на кошель, Гретель дернула подбородком.

— Меня не интересует золото.

— Здесь две тысячи гунналандских ливров, госпожа Алиция. Очень приличное состояние.

Гретель удалось презрительно и весьма естественно махнуть рыжим хвостом.

— Золото — всего лишь металл. Он почти не используется в реакциях геномагии.

Бруттино усмехнулся. Усмешка его была похожа на горизонтальный надрез в старой древесине — точно какой-то мальчуган мимоходом полоснул по коре складным ножом.

— Тогда скажите, чего вам надо.

«На крючке, — понял Гензель, сжимая украдкой кулаки. — Уже на крючке, хоть сам того не понял. Хитрая, расчетливая, кровожадная и дерзкая деревяшка, проведшая среди людей много лет, но не познавшая по-настоящему их образа мыслей. Слишком глупа, слишком жадна. Природы не изменить».

— В качестве оплаты я могу принять генетические реагенты любого рода. Я слышала, в ваших краях много любопытных зелий. Возможно, вам удастся найти то, что будет мне интересно.

Бруттино колебался недолго. Гензель не видел, откуда он достал пробирки, лишь услышал тончайший перезвон стекла, похожий на смех Синей Мальвы. В грубых корявых пальцах Бруттино, кажущихся неуклюжими и сучковатыми, пробирки выглядели совсем небольшими. Если он ненароком раздавит их… Гензель стиснул зубы. «Три трилобита» очень быстро превратятся в одну истекающую слизью и гноем могилу для всех своих посетителей. Но Бруттино удивительно ловко передал пробирки Гретель. Та приняла их и некоторое время пристально рассматривала, читая этикетки. Потом мягко положила на стол.

— Извините.

Янтарные глаза загорелись. Уже не стылый древесный сок, а желтое пламя, пробивающееся из-под коры.

— Эти генозелья кажутся вам недостаточно хорошими?

— Они хороши. Даже редки. Но… Недостаточно перспективны.

— Я могу достать вам других зелий. Несколько десятков. Или даже больше.

Бруттино поднялся из-за стола. Треск, который издало его тело, был зловещим, тягучим. Сродни тому, который издает медленно падающее дерево, напирающее на своих соседей. Хрустнула жалобно столешница, зазвенело на полу золото.

«Сейчас он устремится прямо к фальшивому очагу за новыми зельями, — подумал Гензель лихорадочно, одновременно пытаясь нащупать бесполезный нож. — И тогда все. В каморке остался лишь папаша Арло, он и пикнуть не успеет. Да и меня с мушкетом там не окажется. Глупейшая будет ситуация…»

Но Бруттино не успел дойти до двери.

— Возможно, мне хватит и этих, — произнесла Гретель.

— Возможно?..

— Это интересные образцы. Они будут представлять ценность, если их немного… улучшить.

— Я был помощником уличного шарманщика, а не геномага, — нахмурился Бруттино. — Как их можно улучшить?

— Мираклово поле.

— Простите?..

— Что-нибудь слышали о Миракловом поле?

— Нет.

— Неудивительно. Слухи о его существовании отмирают. И верят в него разве что дети, как и в легендарный америциевый ключ, отпирающий подземную сокровищницу…

«Играешь с огнем, сестрица», — мысленно предупредил Гензель, захваченный, однако, тем, как спокойно и небрежно геноведьма ведет свою роль.

— Что за поле?

— Обычное поле за городом. Говорят, несколько веков назад под ним располагался атомный реактор. Или генетическая лаборатория, сейчас уже никто не может сказать. Во время войны там произошел взрыв. Подземный, на многокилометровой глубине. С тех пор Мираклово поле стало не совсем обычным полем.

— Излучение? — отрывисто спросил Бруттино.

— Да. Особенного, даже уникального спектра. На поверхности его почти невозможно обнаружить. Обычное поле. Но оно обладает любопытной особенностью. Всякая вещь, закопанная на этом поле, облучается из-под земли потоком направленных частиц. В сочетании с определенными рудами, залегающими в том районе, это дает необычный эффект… Скажем так, это уникальный набор нейтронов, способный воздействовать на молекулярную структуру всякого вещества. Или, — Гретель сделала тягучую паузу, — генозелья.

— И вы предлагаете…

— Да.

— Закопать пробирки с генозельями в землю, точно какую-нибудь морковку?

— Ровно на двенадцать часов.

— Впервые слышу о подобном методе.

— Вы и обо мне впервые услышали лишь этим вечером. — Накладная морда помешала Гретель изобразить достаточно саркастическую усмешку, но вышло все равно неплохо.

— Значит, если продержать эти пробирки целый день на Миракловом поле, их стоимость в ваших глазах увеличится?

— Десятикратно.

— И вы примете контракт?

— Несомненно.

— Но вы можете сделать это и сами. Я расплачусь с вами зельями, а дальше можете закопать их хоть на грядке.

Резонно, согласился мысленно Гензель: не так уж и глупа эта деревяшка.

— Не торгуйтесь с геноведьмой, — резко ответила Гретель. — Или у вас есть то, что мне надо, и тогда мы заключаем контракт. Или у вас этого нет — и тогда я ухожу.

— Жадность — мать жестокости, — произнес Бруттино задумчиво, скрип его голоса стал едва слышен и мягок, как скрип покачивающейся деревянной колыбели. — Вам ли не знать этого?

— Цена, установленная геноведьмой, не обсуждается.

Бруттино вновь сел. Янтарные глаза горели стылыми болотными огоньками, пока сучковатые пальцы бережно собирали пробирки.

— Возвращайтесь завтра вечером, — наконец сказал он, не глядя на гостей. — И захватите свое волшебное зелье.


предыдущая глава | Геносказка | cледующая глава