home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



III

Направляясь домой с похорон, Верити мечтала только о том, чтобы, по ее выражению, «задрать ноги» и расслабиться часок-другой. Она чувствовала себя вымотанной и решила, что события последних дней, должно быть, оказались более изнурительными эмоционально, чем она отдавала себе в том отчет. А при дальнейшем размышлении Верити с врожденной честностью мысленно призналась, что и годы дают о себе знать.

«С эгоистической точки зрения, такое состояние имеет и свое преимущество: от тебя меньше ждут», – подумала она, но потом взяла себя в руки. Глядя со стороны, можно было решить, что она по уши завязла в этом скверном деле, между тем как в действительности находилась всего лишь где-то на его обочине, если, конечно, не считать того, что она всегда под рукой у своей крестницы, когда той это требуется.

Сворачивая к воротам своего дома, Верити уже было пришла к этому утешительному выводу, когда вдруг увидела машину Бейзила Шрамма, припаркованную прямо перед входом.

Сам Шрамм сидел за чугунным столиком под липами спиной к ней, однако, услышав звук мотора, развернулся и увидел ее. Когда машина затормозила, он уже стоял рядом и ждал, чтобы открыть ей дверцу.

– Ты, конечно, не ожидала меня здесь увидеть, – сказал он.

– Нет.

– Прости, что докучаю. Если позволишь, я хотел бы сказать тебе несколько слов.

– Едва ли я могу тебе помешать, – непринужденно заметила Верити, быстро прошла к ближайшему стулу и с облегчением села. Во рту у нее пересохло и под ребрами ощущалась какая-то дрожь.

Он взял другой стул и придвинул к ней. Она мысленно видела его как бы в двойном фокусе: таким, каким он был двадцать пять лет назад, когда она по его милости оказалась в глупом положении, и таким, каков он был теперь, – не слишком изменившимся или постаревшим внешне.

– Хочу попросить тебя о большой, очень большой любезности, – сказал Шрамм и выжидательно замолчал.

– Вот как?

– Конечно, ты воспримешь ее как жуткую дерзость. Это и есть жуткая дерзость, но ты всегда была великодушна, Верити, разве не так?

– На твоем месте я бы на это не рассчитывала.

– Что ж, мне остается только попытаться. – Он достал портсигар – серебряный, со скользящим замочком. Этот портсигар подарила ему Верити. – Помнишь? – спросил Шрамм, открыл портсигар и предложил ей сигарету.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Раньше курила. Какая у тебя сильная воля! Мне бы, конечно, тоже следовало бросить, но я курю. – Он издал ничего не означающий «светский» смешок и прикурил. У него немного дрожали руки.

«Я знаю, какой версии должна придерживаться, если он спросит, зачем, по-моему, он пожаловал, – подумала Верити. – Но смогу ли я? Сумею ли избежать тех слов, которые позволят ему предположить, будто мне все еще не безразлично? Знаю я такие ситуации. Когда все уже позади, думаешь, какой достойной, спокойной и непоколебимой ты должна была быть, но вспоминаешь, как эта решимость покидала тебя на каждом шагу. Как тогда, когда он меня унизил».

Шрамм тем временем готовил свою амуницию. Даже в период расцвета его привлекательности Верити часто замечала, насколько прозрачными, глупыми и предсказуемыми были его уловки.

– Боюсь, – начал он, – что собираюсь говорить о прошлом. Ты сильно против?

– Не вижу особого смысла в этом разговоре, – бодро ответила она. – Но против ничего не имею.

– Я надеялся на это.

Он помолчал, видимо ожидая, что она предложит ему продолжить, но, поскольку она ничего не сказала, заговорил снова.

– Вообще, ничего особенного на самом деле. Я не собирался придавать этому большого значения. Это просто просьба к тебе сохранять то, что называют «блистательным бездействием», – он снова рассмеялся.

– Да?

– Насчет… Ну, Верити, надеюсь, ты сама догадалась, на какой именно счет, ведь так?

– Я и не пыталась.

– Что ж, если говорить совсем честно и прямо… – Он запнулся на секунду.

– Совсем честно и прямо?.. – Верити не удержалась от того, чтобы повторить его слова, но сумела подавить скепсис в интонации. Однако это навело ее на мысль о другом записном фразёре – мистере Маркосе с его фирменным «если говорить совершенно хладнокровно».

– Это касается того глупого дела, случившегося тысячу лет назад в «Святом Луке», – продолжал между тем Шрамм. – Полагаю, ты уже о нем и забыла.

– Это трудно забыть.

– Знаю, все выглядело дурно. И мне следовало… ну… встретиться с тобой и объяснить вместо того, чтобы…

– Удрать? – подсказала Верити.

– Да. Ты права. Но понимаешь, тут есть смягчающие обстоятельства. Мне чертовски были нужны деньги, и я бы их вернул.

– Но ты их так и не получил. Банк поставил под сомнение подпись на чеке, не так ли? А мой отец не стал выдвигать против тебя обвинения.

– Что было чрезвычайно великодушно с его стороны! Он всего лишь уволил меня и сломал мне карьеру.

Верити встала.

– Было бы смешно и неловко обсуждать это. Думаю, я знаю, о чем ты хочешь меня попросить. Чтобы я пообещала ничего не сообщать полиции. Верно?

– Если говорить совсем честно…

– О, не надо, – перебила его Верити и закрыла глаза.

– Прости. Да, дело именно в этом. Просто они наседают, а я не хочу сам подносить им боеприпасы.

Верити постаралась сформулировать ответ очень осторожно, не торопясь.

– Если ты просишь меня не ходить к мистеру Аллейну и не рассказывать ему о том, что когда ты был студентом моего отца, у нас завязался роман и ты воспользовался этим, как подложенным для перехода через грязь камнем, чтобы подделать подпись моего отца на чеке, то – нет, я не собираюсь этого делать.

Она не почувствовала ничего, кроме неловкости за него, увидев, как кровь бросилась ему в лицо, но не отвернулась, когда Шрамм произнес:

– Спасибо тебе как минимум за это. Я этого не заслужил, и я был недостоин тебя. Господи, каким же я был дураком!

Она сдержалась, чтобы не добавить: «И не только в этом отношении», посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Наверное, я должна поставить тебя в известность, что знаю о вашей с Сибил помолвке. Очевидно, что полиция подозревает здесь нечестную игру, и догадываюсь, что главный наследник согласно ее завещанию…

Он закричал, перебив ее:

– Ты не можешь… Верити, ты ведь не думаешь, что я… я… Верити?

– Убил ее?

– О господи!

– Нет. Я не думаю, что ты это сделал. Но должна предупредить тебя: если мистер Аллейн разузнает о «Святом Луке» и эпизоде с чеком и спросит меня, правда ли это, я не стану ему лгать. Никаких заявлений я делать не буду. Напротив, вероятней всего, скажу, что предпочитаю не отвечать на этот вопрос. Но лгать не стану.

– О господи, – повторил он, уставившись на нее. – Значит, ты меня так и не простила?

– Простила? Это здесь вообще ни при чем, Бейзил, говорю абсолютно честно. – Верити посмотрела ему прямо в глаза. – Это слово здесь неуместно. Конечно, мне горько вспоминать о том, что случилось, не скрою. В конце концов, у каждого есть гордость. Но в остальном это вопрос теоретический. Простила ли я тебя? Полагаю, должна была, но… нет, это здесь вообще ни при чем.

– Но если ты «предпочтешь не отвечать на этот вопрос», – сказал Шрамм, иронизируя, судя по всему, над собой не меньше, чем над ней, – то что должен будет подумать Аллейн? Сомнений у него не останется. Послушай, он уже наседал на тебя?

– Он приезжал ко мне.

– Зачем? Чем он интересовался? Той, другой чушью – про Капри?

– И долгие каникулы? Когда ты практиковал как дипломированный врач? Нет, об этом он ничего не сказал.

– Это же была шутка. Смешной старый ипохондрик, метал передо мной драгоценности и слезно сам умолял меня. Какое это имело значение?

– Это стало иметь значение, когда ниточки дотянулись до «Святого Луки».

– Чертово сборище напыщенных чучел! Я смыслил в медицине гораздо больше, чем большинство любимчиков этих проклятых дипломированных учителей.

– А ты когда-нибудь все же получил диплом? Нет, не говори мне, – быстро перебила сама себя Верити.

– Ник Маркос говорил обо мне? С тобой?

– Нет.

– Правда?

– Да, Бейзил, правда, – сказала она, стараясь сохранять терпеливую интонацию.

– Я просто поинтересовался. Не то чтобы он мог сказать обо мне что-нибудь важное. Просто мне показалось, что ты с ним весьма подружилась.

Единственное, чего хотела сейчас Верити, это чтобы он ушел, причем немедленно. У нее не сохранилось к Бейзилу никакого уважения, и не было его уже много лет, но противно было видеть, как он, словно на мягких кошачьих лапках, ходит тут по пеплу, оставшемуся от их прошлого, и устраивает из этого ничтожное представление. Ей было болезненно стыдно за Шрамма и в то же время жалко его.

– Это все, что ты хотел узнать?

– Думаю, да. Нет, еще одно. Ты не поверишь, но это правда. С того самого званого ужина в Мардлинге, где мы с тобой снова встретились, я… я никак не мог выкинуть тебя из головы. Ты почти не изменилась, Верри. И что бы ты ни сказала по этому поводу, мне было очень хорошо. Нам обоим. Разве нет? Что? Ну же, будь честна. Разве это не было радостью?

Он почти накрыл ее ладони своими. Ее обуял ужас. Недоверие и безграничное отвращение, должно быть, отразились на ее лице, потому что он отдернул руки, словно обжегшись.

– Сяду-ка я в свое жестяное корыто и поеду прочь. Спасибо, что уделила мне время.

Он сел в машину. Верити вошла в дом и решила выпить чего-нибудь покрепче. В комнате было холодно.


предыдущая глава | Последний рубеж. Роковая ошибка | cледующая глава