home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Часть вторая. Семейное дело

НОВЫЙ, 1909 ГОД я встречал на посту. Точнее говоря, дежурил по нашему сыскному отделению. Семен попросил его подменить. Сам он отправился с очередной пассией за город, а я, по правде говоря, хотел только одного — покоя. Последнее дело меня изрядно вымотало.

Сложным его назвать было нельзя. Один мастеровой, будучи в изрядном подпитии, так сильно аргументировал свою точку зрения молотком, что в итоге сразил оппонента наповал. Осознав содеянное, «молотобоец» мгновенно протрезвел и дал деру. Согласно показаниям свидетелей, он, словно заяц, упрыгал по льду залива куда-то в направлении Финляндии. Я запросил по телефону тамошних коллег. Они ответили, что со стороны Кронштадта гостей не было и что в такую погоду вряд ли будут.

На заливе бушевала снежная буря. Затеряться в ней — проще простого, что, по всей видимости, и случилось с нашим мастеровым. Наказав коллегам держать ухо востро — мало ли всё же вынесет его нелегкая на финский берег, — я приступил к розыскным мероприятиям.

Сама по себе методика поиска на заливе у нас была давно отработана. В Кронштадте любителей померзнуть с удочкой в руках каждый год на льдине уносит. Можно сказать — традиция. Прошлой весной уж настолько толстый лед был — два портовых ледокола не смогли пробиться на помощь рыбакам — а они всё равно как-то уплыли. Так что я, не мудрствуя понапрасну, сигнализировал во все положенные инстанции, и мы всем миром отправились искать нашего потеряшку.

Погода и впрямь оказалась мерзопакостная! Холод, метель, а уж ветер просто с ног сбивал. Целый день мы во льдах провели: встретили трех рыбаков, спасли заблудившегося пьяницу, видели нерпу и лису. В попытке подстрелить последнюю учинили такую стрельбу, что из кронштадтского гарнизона нам на помощь выслали роту солдат. К их прибытию лиса благополучно сбежала, а мне пришлось объясняться с военными, только что отмахавшими пару верст бегом да во всеоружии. Побить не побили, всё-таки я — агент сыскной полиции и при исполнении, но очень хотели.

Впрочем, как говорится, нет худа без добра. Вместе с ними мы еще раз прочесали район поиска и поймали, наконец, беглеца. Или, лучше сказать, нашли. Этот болван прихватил молоток с собой, а пальто накинуть не догадался. Когда солдаты на него наткнулись, он уже так замерз, что был не в силах самостоятельно передвигаться. Больше часа у печки оттаивал, прежде чем смог хоть одно слово вымолвить.

В конечном итоге «молотобоец» оказался там, где ему самое место — в камере, а я с комфортом развалился в мягком кресле инспектора. В руках у меня был журнал с интереснейшей статьей на тему грядущего противоборства двух видов летательных аппаратов — легче и тяжелее воздуха, но глаза слипались и никак не хотели сконцентрироваться на строчках. Сон уже почти сморил меня, когда зазвонил телефон. Я снял трубку, сказал, что Ефим Кошин у аппарата, и узнал, что убили графа Рощина.


СНОВА ТАЩИТЬСЯ КУДА-ТО, пробиваясь сквозь метель, мне страшно не хотелось, но, как оказалось, убийца был столь любезен, что прикончил графа в теплом помещении. Точнее говоря, прямо на дому. Дом стоял на Павловской улице. От отделения до нее рукой подать, я бы за пять минут пешком добежал, но тут, словно почуяв серьезное дело, вернулся наш инспектор — Гаврилов Вениамин Степанович. Я доложил ему об убийстве, и он сказал:

— Ну что ж, Ефим, поехали.

Пришлось мне вновь заниматься поисками. На этот раз — приличного экипажа. В нашей-то карете только арестантов перевозить, чтобы заранее к своей тяжкой доле привыкали. Мне еще повезло, что наш парадный вход выходил прямо на Николаевский проспект, а там даже за четверть часа до полуночи хоть какое-то движение, да было.

Пробегав опять же пять минут, я сумел перехватить свободный экипаж перед самым носом у пузана в лисьей шубе. Извозчик, мерзавец, по случаю праздника и столь явной конкуренции вместо двадцати копеек слупил с меня полтинник. Пришлось заплатить. А куда деваться, коли кроме него никого нет?

Хотя, надо признать, домчал нас этот монополист с шиком. Мимо Гостиного двора мы пролетели вихрем. Пыль столбом не стояла, но пурга ее с успехом заменила. У Владимирского собора экипаж стремительно свернул на Павловскую, извозчик залихватски свистнул, и мы лихо подлетели к двухэтажному особняку песочного цвета.

Перед входом, как водится, толпились зеваки. В новогоднюю ночь их оказалось значительно меньше, чем собралось бы обычно, но и эта «традиция» не была сегодня забыта. Два десятка человек исправно пялились на темные окна особняка. Ни одно не светилось, и единственное, что сразу бросалось в глаза — разбитое стекло в крайнем правом окне на втором этаже.

На углу дома росло дерево. Без листьев я их не различаю, но стояло оно так монументально, так гордо расправило ветви — и это несмотря на весь снег, который на них лежал! — что я сразу решил: это может быть только дуб. Длинная и толстая ветка дуба вытянулась прямо под разбитым окном.

Впрочем, забраться через него в дом смог бы разве что ребенок. Особняк был старинный, с высокими и такими узкими окнами, что они невольно навевали ассоциации с бойницами. Это впечатление усиливали толстые рамы. К примеру, мне — а я довольно худощавый — пришлось бы их полностью выломать, чтобы протиснуться в окно.

Громко заржав, лошадь остановилась буквально в шаге от зевак, и наш извозчик бодро отрапортовал:

— Приехали, барин.

Из толпы послышались матюки в его адрес — судя по фразам: «Опять выёживаешься!», подобные сцены разыгрывались им не впервой, — но всё перекрыл зычный бас:

— А ну-ка, расступись! Живо! Кому сказал?!

Этот голос был мне знаком. Я закрутил головой и заметил на крыльце городового Матвеева. Он стоял там, точно капитан на мостике, и строго покрикивал на тех, кто замешкался. У Матвеева не забалуешь. Особенно в праздники.

Собственно, дежурства по праздникам вообще мало кто любил, но Матвеев — больше всех прочих, вместе взятых, и у него были на то все основания. Городовой всегда предпочитал проводить праздники в кругу семьи — с такой красавицей-женой я бы и в будни лишний раз из дому не вылезал! — и, соответственно, всякое правонарушение в праздничные дни воспринимал как покушение на свое семейное счастье. Другими словами, мог и тумаков отвесить, а рука у него была тяжелая.

Побитые граждане, конечно, жаловались. Начальство вкатывало Матвееву очередной выговор и внеочередное дежурство. Тот, понятное дело, добрее от этого не становился, зато количество желающих нарушать порядок в его присутствии падало прямо на глазах. Это, в свою очередь, побуждало начальство и дальше ставить Матвеева на дежурство именно в праздники. Вот такой вот круговорот сурового правопорядка получался.

— Живей, живей! — продолжал покрикивать Матвеев, но уже больше просто для порядка.

Когда инспектор степенно вылез из экипажа, люди ему к крыльцу уже широкий коридор расчистили. Наверное, и ковровую дорожку расстелили бы, если бы знали, что он изволит быть. Всё-таки инспектор из самого Санкт-Петербурга, да и там он считался не из последних. Сам Филиппов, начальник столичного сыска, за руку с ним здоровался!

Матвеев, подбежав, откозырял инспектору, кивнул мне, и, пока мы шли к крыльцу, доложил:

— В общем, Вениамин Степанович, графа убили, но кто, зачем — пёс его знает. Никто ничего толком не видел и не слышал. Домашние графа знай талдычат про какое-то проклятие. Но самого графа никто не проклинал.

— Понятно, — сказал инспектор и указал рукой в сторону дуба: — А там что?

Снег под деревом был так вытоптан, будто вокруг него скачки на слонах устраивали.

— А это вон они натоптали, — сказал Матвеев, кивнув на зевак, и те дружно потупились. — Каждый себя сыщиком возомнил. Свидетели говорят, что стекло разбили, когда графа убивали. В процессе, так сказать. Я на всякий случай вокруг дома обошёл, пока никто не набежал.

— И что? — спросил я.

— Ничего интересного, — ответил Матвеев. — Здесь — только стекла выбитые, а больше вообще ничего. Там, под деревом, даже снег не был примят. С другой стороны такая же картина. В окна к ним никто не лазал. Разве что прилетел сверху. Крышу я не проверял, это, Ефим, твоя епархия.

Последние слова он сопроводил едва заметной ухмылкой. Я ответил хмурым взглядом. По осени, выслеживая вора, я действительно провел целую ночь на крыше. Причем, как оказалось, украденное лежало прямо подо мной, о чём Матвееву до сих пор не надоело мне напоминать.

— Посты вокруг дома выставлены? — поинтересовался инспектор.

— Так точно.

— Хорошо, — похвалил инспектор. — Тогда пойдем в дом.

Мы поднялись на крыльцо. Матвеев распахнул перед инспектором дверь. Та вполне подходила к общему «крепостному» стилю — толстенная, с массивным металлическим засовом и замком, ключ от которого по всем канонам должен быть размером с полруки. Зеваки сунули было нос следом, но Матвеев строго глянул, и они моментально хлынули обратно.

Прихожая в особняке не уступала размерами моей квартире. Вдоль всей левой стены вытянулась вешалка. Панели из красного дерева, украшенные витиеватой резьбой, придавали ей массивности. Должно быть, граф любил принимать гостей — здесь можно было разместить верхнюю одежду полусотни человек. Сейчас на вешалке висели: две женских шубки, мужское пальто, офицерская шинель, темно-зеленая шинель студента и, на самом краю, ближе к двери, примостился как бедный родственник потертый полушубок. Справа от двери красовался рыцарский доспех с алым плюмажем на шлеме. Латные перчатки крепко сжимали длинное копье, которое упиралось острием в потолок.

Здесь нас встретил поп. Он благоразумно не высовывался на без пяти минут уже январский мороз, но, едва мы вошли, тотчас нарисовался, словно чертик из табакерки. Да и вообще, по правде говоря, на чертика он был похож больше, чем на священника. Заношенная ряса сидела на нём так плохо, как только могла сидеть вещь с чужого плеча. Сам же поп был низенький, рыжий и такой востроносый, что я с первого же взгляда его заподозрил, хотя так и не придумал — в чём.

— Дьякон Феофан Рощин, — отрекомендовался он. — Самый дальний родственник покойного, зато его самый преданный друг, — и добавил, поймав мой недоуменный взгляд: — Просим прощеньица, господа полицейские, но прислуги в доме совсем никого нет. Один я, так сказать, всегда на посту.

— Ничего, — сказал Вениамин Степанович. — Мы — люди самостоятельные.

После чего я помог инспектору снять шубу и пристроил ее на вешалке. Шуба у него была под стать самому инспектору — солидная. В такой и на прием к государю пожаловать не стыдно было бы. Мое черное пальто выглядело на ее фоне более чем скромно.

— Прошу со мной, — сказал дьякон, всем телом изобразив приглашение с полупоклоном.

Мол, «заходите, гости дорогие». Выглядело это так, будто он нас не в приличный дом, а в кабак зазывал.

— Проводите нас на место преступления, — велел ему инспектор.

— Да-да, разумеется, — дьякон так энергично закивал головой, что я испугался, как бы он ее не потерял. — Но графиня очень просила уделить ей минуточку вашего внимания, прежде чем вы приступите к нашему дельцу. Их сиятельство-то ведь теперь уже никуда не торопится, верно? А графиня поджидает вас в библиотечке. Это вам прямо по пути будет.

Вениамин Степанович сумрачно глянул на него и оглянулся на меня. Не успел я озвучить свое мнение, как он сказал:

— Хорошо.

— Ну вот и чудесненько!

Дьякон довольно потер ладошки, будто всучил нам какое-то барахло за миллион рублей, и вновь пригласил составить ему компанию в путешествии по дому. Следуя за ним, мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Ступеньки были деревянные, и некоторые тихонько поскрипывали под ногами, а вот перила оказались мраморные. С картин на правой стене на нас взирали бравые офицеры.

— Интересные портреты, Ефим, — на ходу заметил Вениамин Степанович.

Я машинально кивнул. В живописи я совершенно не разбираюсь. Будь это чертежи, тогда другое дело. Однако даже мне сразу бросилось в глаза, с каким вниманием к деталям художник подошел к своей работе.

Каждый офицер был изображен в полный рост. На заднем плане виднелась какая-то убогая китайская деревушка, и художник не поленился пририсовать самих китайцев, занятых повседневными делами. Их откровенная бедность еще больше подчеркивалась золотой рамой, в которую была заключена каждая картина.

— Родственники покойного? — спросил я у дьякона.

— Эти-то? — переспросил тот и замотал головой. — Нет-нет-нет. Это друзья их сиятельства, если их можно так назвать.

— Что значит «можно так назвать»? — недовольно бросил через плечо инспектор. — Выражайтесь яснее!

— Да-да, сию минуточку, — дьякон сразу преисполнился рвения и принялся торопливо перечислять, тыкая пальцем в портреты: — Это, значица, сослуживцы их сиятельства. На войне с япошками вместе бились. Первый — прапорщик Денисов. Вживую я его никогда не видел. Их сиятельство как-то обмолвились, что он в бою погиб, о чём они очень кручинились. Вот этот, в шапке, поручик Усташевич. Добрейший души человек был.

— Был? — переспросил я.

— Ага, — кивнул дьякон. — И его сгубили, ироды. Снарядом запулили. Вот ведь как бывает: был человек, ба-бах, и нет человека, — дьякон развел руками и продолжил: — Усатый — это капитан Ветров. Поначалу он за главного был. То есть всем их отрядом командовал.

— Что за отряд? — спросил инспектор.

— Разведчики, — ответил дьякон. — Цельная сотня солдат и вот эти, стало быть, господа офицеры. Поначалу командование вот этому Ветрову отдали, хотя их сиятельство позаслуженнее его будет. Ну а уж когда и он сгинул, то их сиятельство отряд возглавил.

— И этот погиб? — переспросил я.

По правде говоря, на тот момент судьба капитана меня волновала мало, но инспектор остановился и внимательно разглядывал портреты. Попусту он бы тратить на них время не стал. Я тоже вгляделся в картины, стараясь ухватить максимум деталей. С инспектором никогда заранее не угадаешь, что именно окажется важным, а сам он не скажет.

— Ага, — отозвался дьякон. — Выкрали его япошки и запытали до смерти. Из самого Порт-Артура выкрали. Прямо на рынке средь бела дня схватили и уволокли к себе. И на их сиятельство покушались, макаки желтомордые, только не вышло у них ничего! Ручонки-то коротки оказались, вот так-то! Их сиятельство на миноносце из города выехал. Дурак-капитан нас вместо Владивостока в Китай завез, но мы не в обиде, нет. Главное, вывез, а домой мы паровозом доехали.

— А вот этот? — спросил я, указав на портрет с благообразным стариком в мундире. — Тоже погиб?

— Этот-то? — переспросил дьякон. — Бобровский его фамилия. Нет, этот с нами выехал, а как в Расею-матушку возвернулись — засел в своем именьице и ни разу их сиятельство в Кронштадте не навестил. Ни разу! Только что месяц назад и свиделись, когда этот Бобровский богу душу отдал.

— Сам?

— Что? Ах да, конечно, самолично и благочинно преставился в кругу семьи. Их сиятельство на похоронах присутствовали и, так сказать, в последний путь боевого товарища проводили. Вы, господа полицейские, на портретик-то не смотрите, — дьякон пренебрежительно махнул рукой. — Это он тут бодрячком рисуется, а на самом-то деле уже тогда еле на ногах стоял. Художник все эти портретики по фотографиям писал. Вот так-то. С рисунка на рисунок перемалевал, а денег как за работу с натурой взял, и это когда их сиятельство и без того стеснен в средствах!

— Погодите вы, — прервал я этот поток бесполезной информации. — Как же он на войну отправился, если на ногах не держался?

— Так известное дело, верхом, — пояснил дьякон. — Только верхом-то оно завсегда приметнее. Вот япошки его и приметили. Аж три пули влепили, да еще сабелькой попотчевали! Чудом выжил.

— Ясно, — кивнул я. Дела давно минувших дней меня интересовали слабо. — Стало быть, все эти люди мертвы?

— Дык получается так, — признал дьякон. — Все сгинули, а их сиятельство только вас дожидается.

Инспектор зашагал вверх по ступенькам, так и не сказав, на что тут следовало обратить особое внимание. Сразу за портретом Бобровского ступеньки заканчивались, переходя в широкую площадку. Когда я вслед за инспектором поднялся на нее, прямо передо мной оказалось зеркало в массивной раме. Влево и вправо уходил длинный коридор. Он тянулся через весь дом и упирался в боковые несущие стены дома. По полу протянулась зеленая ковровая дорожка. Из окон падал бледный свет: лунный и от фонарей вперемешку.

На дорожке, прямо напротив разбитого окна, лицом вниз лежал человек. Слева стоял на страже рыцарский доспех с мечом в руках. Справа на подоконнике сидел полицейский. Завидев нас — точнее, конечно, инспектора, — он торопливо подтянулся и откозырял ему. Вениамин Степанович кивнул в ответ.

Дьякон быстренько распахнул дверь слева от зеркала и снова изобразил угодливый полупоклон, приглашая нас заходить:

— А вот и наша библиотечка. Попрошу сюда, господа полицейские.

Мы зашли. Первым, прямо перед инспектором, ужом проскользнул дьякон, затем вошел Вениамин Степанович, и последним — я.

Употребив слово «библиотечка», наш провожатый явно преуменьшил заслуги графа. Или графини — это смотря кто у них в семье главным книгочеем был. «Библиотеки» были нынче в моде, но, как правило, на поверку большая их часть оказывалась салоном для приема гостей, а то и вовсе курительной комнатой, где литература была представлена разве что вчерашней газетой. Здесь же была самая настоящая библиотека.

Две стены от пола до потолка были скрыты полками, и там рядами стояли книги. Более того, они все там не поместились. Несколько разнокалиберных томов лежали в углу прямо на полу. Точнее говоря, на ковре. В библиотеке он был более яркого зеленого цвета, чем в коридоре, но такой же мягкий.

Над книгами замер какой-то азиатский рыцарь в золочёных доспехах и с драконьей маской вместо лица. Правой рукой он держал саблю с широким лезвием, а перевернутый щит служил хозяину библиотеки в качестве подноса. На щите лежала газета.

Дальше мой взгляд скользнул по столу — то ли антиквариат, то ли старая рухлядь — и остановился на кресле, обитом черной кожей. В кресле сидела женщина. Она сидела так неподвижно, а ее платье было настолько черное, что я не сразу ее заметил. Да и света от единственной керосиновой лампы было маловато. Читать при таком освещении означало себе глаза испортить, причём с гарантией.

— Здравствуйте, господа, — тихо сказала женщина.

— Здравствуйте, сударыня, — ответил Вениамин Степанович. — Я имею честь видеть графиню Рощину?

На ее бледном лице появился намек на полуулыбку, но он рассеялся раньше, чем обрел законченные формы. Пожалуй, если бы не эта могильная бледность, я бы назвал ее красивой.

— Не уверена, что это такая большая честь — знакомство со мной, — сказала женщина. — Но если это был просто вопрос в вежливой форме, то да. Я графиня Рощина, Анна Владимировна. В коридоре лежит мой муж. Вы с ним уже виделись?

— Мельком, — признал инспектор. — Только что.

— Что ж, у вас еще будет возможность с ним познакомиться, — сказала графиня. — Но перед этим у меня к вам будет одна просьба, господин полицейский. Вы садитесь, пожалуйста, — она указала на стулья перед собой. Их было целых три, но приглашение явно было адресовано только Вениамину Степановичу.

— Благодарю вас, — сказал инспектор. — Но прежде чем вы начнете излагать свою просьбу, позвольте нам представиться.

В ее взгляде проскользнуло отчетливое сомнение в необходимости такого шага, но вслух она сказала:

— Извольте.

Инспектор представился по всей форме, со всеми своими регалиями. Я даже не знал, что у него их столько. Графиня кивнула, показывая, что приняла информацию к сведению. Затем инспектор перешел к моей скромной персоне. После слов «агент сыскной полиции» графиня окончательно поскучнела и даже не взглянула в мою сторону.

— Сейчас я представляю здесь руководство кронштадтской сыскной полиции, — такими словами закончил инспектор. — Но моя должность предусматривает в первую очередь контроль за строгим соблюдением законности в ходе расследования.

— Можно подумать, я вам собираюсь предложить взятку, — улыбнулась графиня.

«А можно подумать — нет», — чуть было не ляпнул я.

По крайней мере, выглядело это именно так. Инспектор был более дипломатичен.

— Ни в коем случае, сударыня, — заверил он. — Я сделал специальный акцент на этом аспекте только для того, чтобы вы понимали: основные действия по предварительному следствию будут проведены Ефимом Родионовичем. Возможно, вам следует адресовать свою просьбу ему?

Тут Вениамин Степанович кивнул в мою сторону, и я таки удостоился ее взгляда. Он просветил меня насквозь, как лучи немца Рентгена, и я почувствовал себя неуютно. Взгляд у нее был холодный и цепкий. Помню, пару лет назад я оказался в лесу под Лугой — воздушный шар, который мы испытывали с инженером Павловым, навернулся — и я, выпав из корзины, нос к носу столкнулся с волком. Вот у него был такой же взгляд. Хищный и вместе с тем настороженный.

— Надеюсь, молодой человек, вы быстро найдете нашу потерю, — тихо сказала графиня.

— А что пропало, ваше сиятельство? — спросил я.

Проигнорировав мой вопрос со мной вместе, графиня уже вновь обращалась к инспектору:

— Вениамин Степанович, после того, как вы так понятно мне всё объяснили, я уверена, что моя просьба действительно должна быть адресована именно вам.

— Что ж, я слушаю вас, Анна Владимировна.

— Моя семья только что понесла тяжелую утрату, — сказала графиня. — Я понимаю необходимость полицейского расследования, но я вас очень прошу оградить мою семью, моих детей, от излишнего внимания. Моя дочь уже до того испереживалась, что призраков видит!

— Покойного графа? — сразу спросил я, как только наметилась возможность вставить словечко.

— Слава богу, нет, — ответила графиня, не поворачивая головы в мою сторону. — Для нее это было бы слишком сильным потрясением. Она любила отца, но этот призрак… — она покачала головой. — Господи, я, кажется, уже сама начинаю верить в проклятие. Вениамин Степанович, я вас очень попрошу провести это ваше расследование максимально тактично.

Фраза «это ваше расследование» резанула мне слух. В конце концов, это ее убитый муж в коридоре лежал. Да и сама она вовсе не производила впечатления равнодушной «черной вдовы». Даже наоборот, весь ее вид буквально кричал о том, что она едва держит себя в руках.

— Зеваки вас не побеспокоят, Анна Владимировна, — сказал Вениамин Степанович. — На крыльце дежурит городовой Матвеев, и поверьте мне, он знает свое дело. Что до расспросов, то они, увы, неизбежны. Нам нужно восстановить картину преступления.

— Расспрашивайте меня, — предложила графиня.

— Вы были свидетелем смерти вашего мужа?

— Увы или к счастью, но нет.

— Тогда вы вряд ли сможете нам помочь, — вздохнул инспектор.

— Отчего же? Я, Вениамин Степанович, не сидела тут сложа руки и картину преступления сейчас представляю лучше вас, уж простите меня великодушно.

Инспектор ее великодушно простил, и у них началась исполненная великосветской вежливости пикировка на предмет, куда нам можно совать свой полицейский нос, а куда не следует. Я уже всерьез подумывал тихонько улизнуть, благо в их беседе мне места не нашлось, и заняться, наконец, делом, когда в библиотеку заглянул дьякон.

А я даже не заметил, как он вышел. Тактично откашлявшись, дьякон добился того, чтобы графиня повернула к нему голову, и доложил:

— Там доктор прибыли. Только прощеньица просим, Федор, растяпа эдакий, Пал Палыча сыскать не смог. Другого доктора зазвал.

— Сейчас, я думаю, это уже не важно, — вздохнула графиня. — Пригласи его.

Дьякон закивал, но продолжал мяться в дверях.

— Что еще, Феофан?

— Так я-то ничего, мое дело маленькое, — быстро заговорил дьякон. — Только скажу вам, что у доктора этого фамилия — Азенберг.

— Клаус Францевич? — переспросил Вениамин Степанович. — Замечательный доктор, я его хорошо знаю. Что вас смущает?

— Так он же немчура, — дьякон аж всплеснул руками от возмущения.

— Ему это не мешает, — сказал я.

— Дык не о нём моя печаль! — ответствовал дьякон, но, не найдя понимания у графини, отправился встречать доктора.

Я воспользовался случаем и покинул библиотеку следом за ним.


ПО ПРАВДЕ ГОВОРЯ, Клаус Францевич был отчасти сам виноват в сомнениях дьякона Феофана.

Доктор он был отменный, тут спору нет, но одевался точно беглый студент из Европы. Да и ладно бы действительно бедствовал! Нет. Доктор снимал квартиру на Николаевском проспекте — это для сравнения как Невский проспект в Санкт-Петербурге — да еще регулярно выписывал дорогущее оборудование из Германии. Я почему знаю: он всегда просил меня встретить груз на пристани, мало ли какой мазурик польстился бы! И вот такой человек ходил на вызов в осеннем пальтишке и вечном своем синем камзоле, который он купил еще в Германии, и было это в прошлом веке.

— Клаус Францевич, поднимайтесь сюда! — крикнул я сверху.

Доктор поднял голову.

— Ох, Ефим! — воскликнул он. — Я так и думать, что застать вас здесь. Час назад вы жаловаться мне на свой здоровье и пить лекарство, а теперь я видеть — вы игнорировать мой рекомендаций! Как так можно?!

— Работа такая, — сказал я, разводя руками.

— Работа, — проворчал он. — Ох. Хорошо. Где есть эта работа?

Дьякон со вздохом выступил вперед и пригласил доктора проследовать за ним. Клаус Францевич бодро взбежал вверх по ступенькам. Такую бодрость и молодым было бы не зазорно продемонстрировать, а ведь доктор еще и не с пустыми руками пришел. В руках он нёс свой большой саквояж с золотым вензелем из букв «КФА», обвитых виноградной лозой. Это была, пожалуй, единственная действительно дорогая вещь в его гардеробе, да и та выглядела потертой. Если бы я доподлинно не знал, что вензель действительно золотой, подумал бы что дешевая безделушка.

— Попрошу за мной, доктор, — проворчал дьякон.

Мы втроем проследовали по коридору. Дьякон прямо на ходу где-то раздобыл лампу. Остановившись у рыцарских доспехов, он запалил ее и без всяких церемоний повесил на рукоять меча. Свет озарил лежащее тело, и я, наконец, смог рассмотреть покойного.

Тот был высок ростом и очень худ. Уж на что я худой, а этот так вообще больше походил на змею в обличье человека. Тело было прикрыто синим халатом, из-под которого торчали ноги в сапогах. Длинные руки вытянулись вперед, словно мертвец в последний момент пытался дотянуться до чего-то. Седая голова уткнулась носом в ковровую дорожку. Левый висок был сильно расцарапан. На волосах темнели пятна крови. Я оглянулся на разбитое окно. Похоже, незадолго до смерти покойный пытался пробить его головой.

Клаус Францевич опустился на пол рядом с покойным. Дьякон застыл у доспехов, воплощая собой полнейшее «пропала Расея». Полицейский у окна вытянул шею, чтобы лучше видеть. Как будто еще не насмотрелся на мертвеца! Я, наоборот, выглянул в окно, и поежился. В особняке было жарко натоплено, даже в коридоре так тепло, что я пиджак расстегнул, а из окна ощутимо тянуло холодом.

Зеваки, заприметив свет, без всякого толку подались вперед. Что они рассчитывали разглядеть снизу в окне второго этажа — для меня осталось загадкой, да и Матвеев стоял, как скала. Молодой человек в сером пальто вознамерился влезть на дуб, но городовой так рявкнул, что чрезмерно любопытного зеваку как ветром сдуло.

По другую сторону улицы ровными рядами выстроились служительские корпуса. Внешне они были полной противоположностью особняку: современные здания из красного кирпича, абсолютно одинаковые, совсем ничем не примечательные и длиной с пассажирский поезд. Я жил в одном из них, и, на мой взгляд, внутри сходства с поездом было еще больше, чем снаружи.

При мысли о доме меня вновь потянуло в сон, но как раз сейчас было не до него.

— Он есть мертв, — выдал доктор первое заключение.

— Спасибо, мы это и так знаем, — пробурчал дьякон себе под нос.

Клаус Францевич аккуратно снял с тела халат. Мертвец был одет в некогда белую, но давно нестиранную рубашку и серые брюки, столь же давно не встречавшиеся с утюгом. На спине темнели два бурых пятна, обрамлявших рваные неаккуратные дыры. С причиной смерти лично мне всё было ясно с первого взгляда: кто-то влепил ему в спину пару пуль.

— Я так понимаю, его застрелили, — сказал я.

— Да, Ефим, это так, — отозвался доктор и перевернул тело.

Крови под ним натекло немного. Большую ее часть впитал халат. На правом плече мертвеца отпечаталась кровавая ладонь. Судя по размеру — женская. Или детская, но это мне сразу показалось маловероятным.

— Мы, как стрелять начали, всем миром на помощь их сиятельству сбежались, — запричитал дьякон. — О себе не думая, только о нём беспокоясь. Совсем малость не поспели. Убили благодетеля ироды.

— То есть их было несколько? — сразу спросил я. — Сколько человек вы видели?

— Да если б хоть одного увидел, вцепился бы как клещ и не пущал бы! — с такой горячностью ответил дьякон, что я даже на секунду ему поверил. — Костьми бы лег, а вот удержал бы.

— То есть убийц вы не видели? — уточнил я.

Дьякон с сожалением и очень многословно признал, что нет. Вся его уверенность в их численности базировалась на стойком убеждении, что один человек, каким бы ушлым злодеем он не был, с графом бы не справился. Такие «доказательства», понятно, к делу не подошьешь, но дьякон внезапно обрел поддержку в лице Клауса Францевича.

— Ох, Ефим, — сказал он. — Я думать, это вам быть интересно.

Как оказалось, пули не прошили тело графа насквозь, и это позволило сразу же заметить еще одну рану на груди. Узкая и неширокая, она была нанесена тонким лезвием прямо в сердце.

— Хм… — произнес я. — То есть его сразу и зарезали, и застрелили?

— Сразу — очень тонкий слово, — не спеша ответил доктор. — Время быть близкий, но я не думать, что это быть одновременный. На другой сторона, он не жить с любой эта рана. Да, время близкий. Очень близкий.

— Дык я о том и толкую! — вновь встрял дьякон. — Цельная банда их была!

— Ну, как минимум двое, — согласился я. — Этот след, как я понимаю, от ножа?

— Вероятно. Или вот этот предмет, — Клаус Францевич указал на меч в руках рыцаря.

Я аккуратно, стараясь не наступить на кровь, перешел к доспехам. При ближайшем рассмотрении они оказались бутафорией чуть ли не из жести, хотя и выглядели, как настоящая броня. Я приподнял похожее на клюв забрало шлема. За ней какой-то паучок свил паутинку, но кого он там ловил, для меня осталось загадкой. Мухи через такую мелкую решетку на забрале точно не пролетели бы.

Вытащив из кармана лупу, я тщательно осмотрел меч. Тот был здоровенный — вроде бы их называли двуручными — и, в отличие от брони, выглядел самым что ни на есть настоящим. Лезвие было наточено и начищено до блеска, однако ни следов крови на нём, ни отпечатков пальцев на рукояти я не обнаружил.

— Мы ничего не трогали, — поспешил заверить меня дьякон. — Даже их сиятельство. Чтобы, значица, картинку преступления не смазать ненароком.

— И даже не проверили — жив ли он? — удивился я.

— Как можно?! — дьякон возмущенно всплеснул руками. — Конечно, Анна Владимировна самолично убедилась в кончине их сиятельства. У нее еще с войны с япошками опыт имелся. Она как увидела, что их сиятельство убитый, тогда и сообщила горестную весть. Мы сразу злодеев искать кинулись. Анна Владимировна при их сиятельстве осталась. Халатиком его прикрыла, чтобы по-людски всё было, и в одиночестве горюшко горевала. Всю картинку преступления для вас сберегла, а вы говорите!

— Вот за это спасибо, — ответил я, и повернулся к доктору. — Клаус Францевич, еще чем-нибудь порадуете?

Он вздохнул и покачал головой.

— Что тут может быть в радость, Ефим? Мертвый человек. Уже час как мертвый. Я бессилен помогать.

— Час? — удивился я и посмотрел на дьякона.

Тот развел руками:

— Ну дык пока туда-сюда, — пролепетал он. — Времечко-то и убежало.

— Целый час? — повторил я.

— Так не засекали, — ответил дьякон. — Вот только от доктора и узнали, что цельный часик набежал.

Я фыркнул:

— Молодцы, нечего сказать! Сейчас убийца может быть уже в Питере.

Дьякон виновато понурился. Я подумал и решил видеть во всем положительные стороны. По крайней мере, мне не придется гоняться за убийцей по заснеженным улицам. Можно вести следствие спокойно, в тепле, без спешки и суеты.

— Ну что ж, — сказал я. — Что сделано, то сделано. Тогда приступим к опросу свидетелей.

— Так это за милую душу, — тотчас откликнулся дьякон. — Все в гостиной собрались, только вас дожидаются.

— Хорошо, — кивнул я. — Вы, как я понимаю, свидетелем не были.

Дьякон развел руками и сказал:

— Виноват-с.

— Ну, не были так не были, — вздохнул я. — Но с графом, как я понимаю, знакомы близко.

— Да с самой той войны с япошками, — с легким намеком на гордость ответил дьякон. — При их сиятельстве денно и нощно состоял для поручений всяких.

— Не самая обычная карьера для дьякона, — заметил я.

— Так какая жизнь, такая и карьера, — философски ответствовал дьякон. — Спасибо благодетелю, что не дал голодной смертью сгинуть.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда скажите мне, Феофан, были ли у графа враги?

— Нет, — сразу и уверенно ответил дьякон, и для полноты ответа отрицательно помотал головой. — Только наследники.

Я не стал уточнять, что в делах об убийствах это подчас одно и то же.


НАСЛЕДНИКОВ БЫЛО ТРОЕ. Когда я вошел, они отчаянно спорили, но мне удалось расслышать только последнюю фразу:

— Да ты свои подштанники самостоятельно найти не сможешь! — хлестко бросил высокий брюнет в черном костюме.

Костюм был, что называется, с иголочки. Он идеально сидел на хозяине, и всё в нём тоже было идеально — от накрахмаленных манжет до белого треугольничка платка в нагрудном кармане. Брюнет стоял у окна. Рядом, изображая телохранителя, сгорбился очередной рыцарь. Этот был без оружия и протягивал вперед руки в железных перчатках, словно просил брюнета вложить в них что-нибудь смертоубийственное.

В воздухе пахло свежей хвоей. Справа от входа стояла наряженная елочка. Маленькая, но пушистая. Под ней лежали коробки, а за ней застыл на страже рыцарь со щитом и алебардой. По древку вились разноцветные ленточки. На щите красовался герб Кронштадта — башня с маяком и котелок на островке. Краски были яркими. Должно быть, его совсем недавно подновили.

— Здравствуйте, — начал я. — С праздником, конечно, поздравлять вас было бы бестактно.

— Да какой уж тут праздник? — последовал ответ, сопровождаемый двумя вздохами, каждый из которых выражал ту же мысль.

Я принес им свои соболезнования, они посочувствовали мне, что приходится работать в новогоднюю ночь, и мы между делом познакомились. Высокий брюнет оказался старшим сыном графа. Звали его Сергей Владимирович, и был он, как оказалось, моим ровесником.

Что касается его хлесткой отповеди, то она относилась к Юрию Владимировичу — его младшему брату. Тот так старательно походил на студента, что я поначалу решил — это у него праздничный образ. Невысокий, худощавый, в очках и с всклокоченными волосами, он даже к празднику не удосужился вылезти из слегка потертой студенческой формы.

Таким же потертым выглядело черное кожаное кресло, в котором сидел Юрий. За ним — ну хоть какое-то разнообразие, и весьма приятное при этом! — вместо очередного рыцаря стояла темноволосая барышня в белом кружевном платье. Правой рукой она небрежно опиралась на спинку кресла, а левой, казалось, была готова прикрыть брата. То, что именно брата, я понял еще до того, как ее представили. На мой взгляд, если бы графиня внезапно помолодела лет на двадцать, она бы выглядела точь-в-точь как эта девушка.

— Анна Владимировна младшая, — представил ее Сергей.

На последнем слове барышня взглядом метнула в него молнию. Сергей едва заметно усмехнулся. Я тактично сделал вид, что не заметил этой пикировки, и заверил Анну Владимировну, что безмерно счастлив с ней познакомиться. Она пробормотала что-то похожее на «мне тоже очень приятно». Выражение у нее на лице при этом было такое же, как у графини: мол, кто бы еще объяснил, зачем мне знакомство с вами? Что ж, насильно мил не будешь. Я откашлялся и перешел к делу:

— Давайте начнем… Понимаю, что воспоминания не из приятных, но чем быстрее мы с этим покончим, тем быстрее найдем преступника.

— Найдите перчатки, — посоветовал Юрий. — Преступник будет рядом.

— Какие перчатки?

Юрий большим пальцем ткнул куда-то позади себя. В том направлении у самой стены стоял письменный стол. По внешнему виду тоже то ли антиквариат, то ли старая рухлядь. Я решил, что, скорее всего, первое, но не исключал и второго.

Рядом, как водится, стоял на страже азиатский золоченый доспех. Этот был вооружен коротким копьем с алым флажком под наконечником. Точнее, был бы им вооружен, если бы смог взять в руки. В комплекте доспехов не хватало перчаток, и копье было просто прислонено к плечу.

— Ценная вещь? — спросил я.

— Пожалуй, единственная действительно ценная вещь в этом доме, — проворчал Сергей. — То есть мы не бедствуем, но по сравнению с этой потерей всё остальное — просто хлам. Перчатки были из чистого золота. Я специально ювелира приглашал. Проба — девяносто шесть золотников!

— Ты еще про рубины забыл, — как бы между делом перебил его Юрий.

— Я просто еще до них не дошел, — не дал перехватить слово Сергей. — Так вот, господин полицейский, мало того что они золотые, так еще с инкрустацией драгоценными камнями. На тыльной стороне ладони на каждой перчатке выложена бабочка из рубинов. Камни не крупные, но их количество, надеюсь, вы примерно представляете, и сами понимаете, сколько всё это вместе стоит.

— Понимаю, — подтвердил я. По его описанию у меня выходило «страшно дорого». — А точная цифра вам известна?

— Нет, — Сергей резко мотнул головой, словно отгоняя комара. — Ювелир затруднился с точной оценкой из-за высокой художественной ценности, а пригласить другого специалиста я не успел.

— Понятно.

— Если с этим вопросом вы разобрались, то, быть может, уже начнете поиски убийцы? — зло бросила мне барышня.

— Да, разумеется, — ответил я. — У меня сложилось впечатление, что никто из вас не был свидетелем самого убийства. Это так?

Все трое почти синхронно кивнули.

— Мы услышали выстрелы, — быстро добавил Сергей. — Когда сбежались на шум, было уже поздно.

— Ясно, — сказал я. — Тогда традиционный вопрос: кто обнаружил тело — отпадает. Обнаружили все вместе.

— По сути — да, — согласился Сергей. — Мы сбежались практически одновременно. Вон с Юрием даже столкнулись в дверях. Он же не смотрит, куда летит.

Юрий вскинулся, но не нашел, куда вставить свое возмущенное слово.

— Мать первая подбежала к отцу и сказала, что он мертв, — продолжал Сергей. — Я сразу же, так сказать, по горячим следам, организовал поиски убийцы…

— И перчаток, — ехидно ввернула барышня.

— Их тоже, — недовольно бросил Сергей. — Безрезультатно по обоим пунктам. Хотя с такими помощниками шансов на успех у меня изначально было немного.

Я кивнул, принимая информацию к сведению, и добавил:

— Жаль, конечно, что вы сразу не обратились в полицию, но что сделано, то сделано. Теперь убийца наверняка уже далеко…

— Простите, господин полицейский, — перебила меня барышня. — убийца всё еще здесь.

— И вы готовы его назвать?!

— Нет.

Я подарил ей свой лучший из вопросительных взглядов и был вознагражден новой толикой информации:

— Мы осмотрели весь дом. Точнее, мужчины осмотрели. Все двери и окна заперты изнутри.

— А это не старинный замок, — поддержал сестру Юрий. — Здесь тайных ходов нет.

— Хм… — произнес я. — Тогда, простите, это кто-то из вас. Или в доме есть еще кто-то?

— Нет, никого, — излишне поспешно, на мой взгляд, заверил меня дьякон, но остальные его поддержали.

Не так уверенно и не так быстро, но тем не менее все они выразили твердую уверенность, что никого, кроме домочадцев, в доме нет и не было. Домочадцами же были они трое, граф, графиня и дьякон.

— А кто тот Федор, который пригласил доктора? — спросил я.

Сергей в первый раз не нашел, что сказать. Юрий с барышней переглянулись.

— Дык мальчишка соседский, — пояснил дьякон. — Шустрый паренек, только бестолковый. Важных дел ему не поручали, не беспокойтесь. Так, по мелочи, сбегать куда или там депешку какую незначительную передать.

Я кивком прервал излишние подробности.

— Ясно, Феофан, спасибо. Это вы его отправляли за доктором?

— Точно так, — почти по-военному отрапортовал дьякон и сразу поспешил подстраховаться: — Только не по собственному умыслу, а по личному указанию Анны Владимировны. Той, которая старшая.

И он виновато развел руками. Последнее уже относилось к Анне Владимировне младшей. По ее лицу скользнула отчетливая тень недовольства. Я прошелся по комнате, поглядывая по сторонам и украдкой внимательно разглядывая каждого. Да уж, ситуация сложилась деликатная. Не удивительно, что графиня так хотела ограничить расследование.

— Что ж, — сказал я. — Давайте разбираться дальше. Примерно час назад вы услышали выстрелы. Так?

Сергей взглянул на часы и утвердительно кивнул.

— Где вы в этот момент находились? — спросил я.

— Каждый в своей комнате, — сразу ответил за всех Сергей. — Это в другом крыле дома, за библиотекой. Во-первых, собирались к столу. Во-вторых, у нас сразу, как приехали, вышел не очень корректный разговор с отцом по поводу этих самых перчаток.

— Я бы назвала это безобразным скандалом, — уточнила барышня.

Сергей строго взглянул на нее.

— Я бы так не сказал, Анна, — медленно произнес он. — Но ты, конечно, можешь иметь свою точку зрения.

— Прошу прощения, но я вынужден попросить вас остановиться на этом моменте поподробнее, — сказал я.

Юрий собрался было что-то сказать, но Сергей его опять опередил:

— Ничего интересного или полезного для вас, господин полицейский, — уверенно заявил он. — Впрочем, и тайны особой тоже нет. Мы три недели уговаривали отца продать эти перчатки. Финансовое состояние семьи, мягко говоря, плачевное, а, к примеру, Анне уже пора выходить в свет.

— А тебе пора бы от него отвлечься, — ловко ввернула барышня.

Судя по лицу Сергея, ввернула до самых печёнок.

— С этим вопросом я сам разберусь, — последовал строгий ответ. — Тут, господин полицейский, начинаются наши семейные дела, которые вас не касаются. За исключением, конечно, той части, что относится к убийству.

Я согласно кивнул, и он уже более спокойным тоном продолжил рассказывать мне предысторию убийства. С того самого момента, когда три недели назад граф привез перчатки, дети стали уговаривать отца продать их. Чуть было не преуспели, но внезапно решение родителя переменилось. Более того, граф заговорил о том, чтобы вернуть перчатки законному владельцу.

— А кто он? — спросил я.

— Единственный, — сказал Сергей, — кого, кроме нас, конечно, можно считать законным владельцем, да и то там всё под очень большим вопросом, это некий японец Хидеёси. Он, по крайней мере, получил их в дар.

Я спросил, как по буквам пишется это имя. Сергей недовольно кивнул на Юрия, мол, это к нему, и тот задиктовал мне: х-и-д-е-ё-с-и. Я записал имя в блокнот и спросил, где можно найти этого японца.

— Вряд ли вы его найдете, — в этот раз Юрий успел раньше и, завладев моим вниманием, развил ответ: — Его триста лет назад убили где-то в северном Китае и бросили тело в лесу.

— Да, давнишняя история, — признал я. — А наследники у него были?

— Вроде нет.

— Хорошо, — кивнул я. — Сформулирую вопрос по-другому. Есть ли те, кто может законно претендовать на перчатки?

— Нам таковые неизвестны, — снова ответил за всех Сергей, явно уже примеривая на себя роль главы семьи. — Отец так никого и не назвал. Я вообще считаю, что это была какая-то блажь. Отец заполучил перчатки совершенно законно. Это военный трофей. Мы — его единственные наследники, и теперь перчатки принадлежат нам. Если, конечно, вы сумеете их отыскать.

Я сказал, что обязательно отыщу. В ответ услышал, как барышня насмешливо фыркнула. Проскользнувшее в этом звуке слово «пустозвон» мне наверняка лишь послышалось, но что-то подобное ею определенно подразумевалось.

— Я бы попросил тебя, Анна, вести себя приличнее в присутствии посторонних, — строго заметил Сергей. — Не нужно воображать, будто бы ты единственная любила отца. Я — уж никак не меньше тебя, но на мне сейчас лежит большая ответственность. Ответственность за всю нашу семью! Убийца здесь, среди нас. Ничто иное, кроме этих перчаток, не могло его подвигнуть на преступление, и, пока они здесь, угроза нависла над всеми нами. Когда речь идет о выживании семьи, я не могу позволить себе предаться скорби.

— Вот как? — произнес я. — То есть вы полагаете, убийца не остановится на достигнутом?

— Полагаю, что не только он, — ответил Сергей, окинув остальных внимательным взглядом. — Рано или поздно, а с вашей помощью надеюсь, что рано, убийца будет найден, а сдерживающих факторов, таких как отец, у нового желающего завладеть перчатками уже не будет.

— Ты хочешь сказать, что мы из-за них друг друга поубиваем? — поразился Юрий.

На мой взгляд, это прозвучало достаточно искренне, чтобы поверить, будто эта мысль только что пришла в его лохматую голову.

— Да, — ответил Сергей. — Единственная возможность этого избежать — найти перчатки, продать их и разделить вырученные деньги на всех. Именно поэтому я и прошу вас, господин полицейский, сосредоточиться на их поисках. Найдёте заодно убийцу — честь вам и хвала, но более важно сохранить жизни тех, кто пока еще жив.

Барышня возмущенно вздернула носик. Я признал, что в прагматизме Сергею не откажешь, однако с таким же успехом он мог попросту покрывать убийцу. Или, точнее, убийц.

Вероятность того, что преступник был один, мне всё больше представлялась сомнительной. Конечно, преступник мог, к примеру, ударить графа острым предметом в грудь, а когда тот раненый попытался бежать, каким-то образом исключив возможность догнать его и добить без лишнего шума, то преступник мог выстрелить ему в спину из револьвера. Или, наоборот, выстрелив в спину ничего не подозревавшему графу, преступник мог подскочить к умирающему и для гарантии заколоть его. Однако все эти построения выглядели излишне сложными. Мой уставший и хорошенько промороженный мозг лениво подкинул мысль, что там, в коридоре, и без того всё не так-то просто, чтобы еще и тут усложнять.

— Хорошо, — вздохнул я. — С перчатками мне более-менее ясно. Но есть еще одна вещь, которую очень важно найти. Я говорю об орудии преступления.

— А, это просто, — небрежно бросил Юрий. — В верхнем ящике стола.

Замечательно! Я прошел через гостиную, обошел стол и выдвинул верхний ящик. Он оказался не заперт. Внутри, на газете недельной давности, лежал револьвер.

— Кто-нибудь из вас его трогал? — спросил я.

Последовали утвердительные ответы от каждого. Сергей, полуобернувшись, уточнил у дьякона:

— Ты тоже, Феофан?

— Прощеньица просим, был такой грех, — зачастил тот, старательно разводя руками и глазами одновременно. — Их сиятельство всегда клали пистолетик так, чтобы он вперед был нацелен, а вы же изволили положить его дулом к креслу.

— Да? — удивился Сергей. — Не обратил внимания. А ты что же?

— Дык переложил, как при их сиятельстве заведено было.

При их сиятельстве пистолет был направлен на того, кто подходил к столу со стороны двери. Я взял револьвер в руки. Он был заряжен. Осмотрев оружие, я добавил еще пару выводов: оно содержалось в образцовом порядке и из него недавно стреляли. В барабане не хватало двух патронов.

— Где вы его нашли? — спросил я.

— Здесь же, — ответил Сергей. — Нашел его я. Нашел здесь же, в ящике, в присутствии Юрия и Анны. Был ли рядом Феофан, не заметил.

Дьякон вздохнул, скромно потупив глазки, и на мой прямой вопрос сообщил, что да, был, но не рядом, а стоял у самой двери, на случай, если бы графине понадобились его услуги.

— Сами понимаете, — сказал Сергей. — Когда в доме стреляют, неплохо бы и нам вооружиться. Где отец держал пистолет — я знал. Думаю, остальные — тоже.

Юрий и дьякон изобразили разной степени уверенность в этом, а барышня покачала головой.

— Нет, я не знала. Я отчетливо помню, что раньше пистолет хранился в сейфе.

— Так здесь есть сейф? — спросил я.

— У вас за спиной, — сказал Сергей, а когда я повернул голову, добавил: — За картиной. Он не заперт.

На стене висела картина с конным рыцарем на фоне мрачноватого серо-зеленого леса. Когда я взялся за нее, оказалось, что она служила дверцей, за которой пряталась темная ниша размером с ящик стола. В ней лежала развернутая газета за теперь уже позапрошлый год с пятнами — судя по запаху — оружейной смазки.

— Отсюда что-нибудь пропало? — спросил я.

— Пистолет вы видели, — ответил Сергей. — Еще знаю, что отец хранил там перчатки, когда уходил из дома. Больше ничего.

Он оглянулся на барышню, и та, для разнообразия, с ним согласилась. Я кивнул, поворачиваясь к столу, и тут мой взгляд зацепился за дверь в стене. Она была заботливо прикрыта портьерой, но от того места, где я стоял, всё-таки частично видна. Впрочем, даже в этом ракурсе я бы вряд ли обратил на нее внимание, если бы свет не отразился на медной, отполированной до блеска, ручке.

— А там что? — спросил я.

— Там? — переспросил Сергей. — Отец называл это рабочим кабинетом.

— Только называл?

— По сути, да. Работал он здесь, — Сергей указал на стол под охраной азиатского рыцаря. — Здесь и светлее, и просторнее. А там, по сути, только кладовка для всех этих его доспехов.

— Можно взглянуть? — спросил я.

— Думаю, подозреваемым в отцеубийстве не стоит говорить «нет» полиции, — хмыкнул Юрий.

На лице барышни отразилось желание немедленно совершить братоубийство.

— И кстати, — быстро добавил я; только драки мне тут не хватало, — а где оружие вон того рыцаря?

Я указал на доспехи у окна. Сергей оглянулся и пожал плечами. Ответы остальных были не более вразумительны. Ни один из них не смог даже толком сказать, а что же там было. Да что там, они минут пять спорили, было ли там вообще хоть что-то?! В итоге сошлись, что было, поскольку граф не выставлял незавершенных работ, но этим и ограничились. То ли старательно морочили мне голову, то ли действительно не знали.

— Замечательно, — проворчал я и отбросил портьеру.

Ткань оказалась неожиданно тяжелой. Петли тихо скрипнули, и моему взору предстало полутемное помещение. Сергей был прав, наименование «кладовка» подходило ему лучше всего. Длинная и узкая комната казалась еще уже из-за полок вдоль стен. Полки под самый потолок были завалены всяким металлоломом, который, при должном старании, мог стать аксессуарами рыцарских доспехов. На втиснутом в угол столике лежал нагрудник с частично выгравированным гербом Российской империи. Рядом примостилось нечто, в чём я не сразу признал будущий шлем. В дальней стене располагалась дверь, ведущая, по всей видимости, в коридор.

— Братья тут как два крота прошлись, — прозвучал у меня за спиной голос барышни, сдобренный изрядной долей злой насмешки. — Спрятаться человеку тут негде, сами видите, а этих проклятых перчаток здесь нет.

Действительно, человека тут можно было спрятать разве что по частям. Мой взгляд еще раз прошелся по металлическому хаосу на полках. Лазать тут, рискуя обрушить себе на голову всё это, было, наверное, вовсе не обязательно. Свет так удачно падал из гостиной, что полного мрака не было нигде. Наверное, так и было задумано, чтобы графу не приходилось в потемках выковыривать очередную железяку.

— Да, пожалуй, вы правы, — сказал я, возвращаясь обратно в гостиную. — Прятаться там я бы не стал. И вы мне лучше вот что скажите: вы, Анна Владимировна, только что назвали перчатки проклятыми. Это фигура речи, или нечто большее? Просто я не первый раз слышу о каком-то проклятии, но в чём конкретно суть?

Барышня поджала губки.

— Глупая фантазия, — изложила она всю суть в двух словах.

— Суть в следующем, господин полицейский, — пояснил Сергей. — Считается, что на эти перчатки наложено проклятие.

— Тем больше было оснований от них поскорее избавиться, — добавил Юрий.

— Именно так, — вновь перехватил инициативу Сергей. — Там длинная история, если это важно, по деталям расспросите Юрия, а если вкратце, то владелец перчаток должен был постоянно убивать. Тогда проклятие на него не действовало. Если же он начинал манкировать своими обязанностями, то проклятие каким-то там тайным способом организовывало его убийство, и перчатки переходили к более, скажем так, исполнительному убийце.

— Но граф, надеюсь, никого не убивал? — уточнил я, сопроводив вопрос улыбкой в стиле: «Я, разумеется, понимаю, что нет, но спросить обязан».

— Нет, конечно, — бросила барышня. — Он просто не верил в проклятие.

— Отлично, — подытожил я. — Но преступник, похоже, верил, поскольку не ограничился просто кражей.

— Возможно, отец заметил вора и погнался за ним, — выдвинул свою версию Юрий.

— Так погнался, что перегнал, — хмыкнул Сергей, сопроводив слова выразительным взглядом в сторону младшего брата. — Ты бы хоть немного думал, Юрий. Господин полицейский дело говорит, отцу стреляли в спину.

— Так я о чём вам толкую, — снова подал голос дьякон. — Цельная банда их была.

— На целую банду у нас маловато подозреваемых, — возразил я, обводя их всех взглядом. — Плюс, раз уж кто-то оказался за спиной графа, то вполне мог просто стукнуть его пистолетом по затылку. Зачем убивать-то?

Подозреваемые согласно забормотали, перебрасываясь взглядами. Вполне возможно, конечно, граф опознал вора и его сообщник пошел на убийство — вместо того, чтобы улизнуть по-тихому и вычеркнуть конкурента из списка наследников, — но этот вариант мне представлялся сомнительным. Я решил, что версия с верящим в проклятие убийцей мне нравится больше. Хотя бы потому, что о перчатках они говорили куда охотнее, чем о застреленном родителе! Авось и наболтали бы чего-нибудь полезного.

— Ну что ж, — сказал я. — Тогда пойдем таким путем… Если убийца верил в проклятие, то он о нём знал. Что порождает два вопроса: откуда и что именно?

— Насчет первого, отец сам нам всем о нём рассказал, — ответил Сергей. — Ну а детали, как я уже сказал, это к Юрию. Он по просьбе отца раскапывал всю историю и, наверное, даже лучше отца знает подробности.

Юрий бросил на него злобный взгляд.

— Я просто навел справки в университетской библиотеке и у своих друзей, — возразил он. — Ничего особенного, господин полицейский, но если это так важно, слушайте. Истоки этой истории затерялись во времени, так что самый дальний ориентир — этот японец Хидеёси. Собственно, в самой истории он появляется ненадолго, но такой человек действительно существовал.

Я кивком подбодрил его продолжать. Живой человек — это всегда ближе к преступлению, чем мистика, которая, как правило, не от мира сего.

— Ну вот, — сказал Юрий. — Хидеёси служил офицером, самураем по-японски, причём был уже в немалых чинах, но как-то раз по-крупному оплошал, и его выгнали взашей. Могли вообще голову снести, только Хидеёси оказался потомком знаменитого вояки, и казнь заменили на изгнание. Ну, по японским законам, он всё равно должен был совершить самоубийство, так что это был скорее красивый жест, но Хидеёси самоубиваться не захотел и стал ронином. Это у них так бесхозных самураев называли. Через какое-то время японцы отправили в Китай посольство, а посол по старой памяти зазвал в охрану этого Хидеёси. Посольство, понятное дело, оказалось только прикрытием. На самом деле они должны были вернуть на родину доспехи какого-то еще более древнего самурая. Имени, простите, не помню, а по чину он был генералом. Тот потерял доспехи и голову во время войны с Кореей. Точнее даже, после войны.

— А еще точнее? — спросил я.

— Ну, если интересно, это был конец 1598 года, — ответил Юрий. — Японская армия уже драпала из Кореи, но тамошний адмирал Ли, который, собственно, и выиграл войну, решил еще разок всыпать им напоследок. Так сказать, на прощание. Ну, кровожадность его до добра не довела. Что-то там пошло не по плану, и в результате вместо битвы получилось кровавое побоище. Поубивали кучу народу с обеих сторон. В том числе и самого адмирала Ли, и генерала, чьи доспехи. Японцы в итоге опять проиграли и еле унесли ноги. Понятное дело, им тогда не до доспехов было. Родственники генерала тоже сидели тихо. Генерал-то их, как оказалось, участвовал в неком заговоре, чуть не закончившем войну раньше срока, а император японский, говорят, был крут на расправу.

— Хм, так это уже вполне себе наследники, — заметил я. — Что же вы мне о них раньше не сказали?

— А вы слушайте дальше, — проворчал Юрий. — Все мужчины этого рода вошли в состав посольства. Плюс Хидеёси и еще несколько известных тогда бойцов. Ну, как-то они вычислили, что доспехи уплыли в Китай и отправились за ним. Там отдавать доспехи отказались. Дальше, понятное дело, японцы попытались отобрать их силой и всех, кроме Хидеёси, перебили.

— А новые китайские владельцы? — спросил я.

— Они тоже отпадают, — ответил Юрий. — Это была какая-то группа монахов в каком-то горном монастыре, которые считали себя хранителями доспехов. Причем, как я думаю, временными хранителями. Хидеёси после такого провала, понятное дело, обратно в Японию не вернулся, и через пару лет монахи почему-то сами отдали ему доспехи. Возвращать их было некому, и Хидеёси их себе присвоил, после чего стал защитником монастыря от разбойников и правительственных войск, которые наведывались отобрать богатый трофей. Говорят, вторые от первых мало отличались.

Я кивнул. Как только история отошла от мистики, она стала больше походить на правду.

— Как я понимаю, доспехи, как и перчатки, были золотые? — спросил я.

— По легенде — да, — сказал Юрий. — Точь-в-точь как вот эти, — он указал на азиатский доспех у стола. — Собственно, это их копия. В тексте легенды было подробное описание. По правде, там кроме этого почти ничего и не было, но, наверное, остальное всех и не волновало.

Я еще раз, и на этот раз более внимательно, окинул взглядом доспехи. Выглядели те массивно и богато. Если оригинал действительно был из чистого золота, то желание завладеть им было легко объяснимо без всякого проклятия.

— И всё-таки, — сказал я. — Что там с проклятием?

— Оно никому особо не мешало, — усмехнулся Юрий. — Проклятие приписывалось какому-то японскому богу и гласило, что доспехи сделают воина неуязвимым, но только пока тот остается воином и убивает врагов. Ну, это, скорее, был еще один плюс для тех вояк, что гонялись за ними. Однако ничего ни у кого не вышло. Тут сложно сказать, проклятие всякий раз срабатывало, или Хидеёси таким умелым бойцом оказался, да только дожил он до старости, а прочие претенденты повыбились. Тогда Хидеёси снял доспехи и стал в том же монастыре монахом. Грехи замаливал. У них в Японии есть такой чудной обычай, когда доживающий до старости самурай идет в монахи и просит прощения у всех, кого поубивал.

— Как будто им от этого легче, — проворчала барышня.

— Ну, покаяние никто не отменял, — возразил Юрий. — Но в данном случае оно вышло боком. Послушник при монастыре сообщил разбойникам, что Хидеёси уже не тот, и они напали на монастырь. Хидеёси отметелил всю компанию, но теперь и ему здорово досталось. По легенде, после боя он свалился замертво. Тогда послушник решил сам покойничка грабануть. Снял с тела перчатки, а Хидеёси возьми да очнись. Послушник дал деру, но перчатки всё ж таки с собой прихватил.

— А остальные части доспехов? — поинтересовался я.

— О них история умалчивает, — ответил Юрий. — Вроде как монахи их спрятали, чтобы в соблазн людей не вводить. Ну, там вообще история путаная, потому как бился Хидеёси при монастыре, пал в лесу, а монахи, забрав доспехи, не смогли унести тело. Я так думаю, последний бой прошёл совсем не так гладко, как в легенде, и описание просто подогнали под результат. На второй волне слухов многие потом искали эти доспехи, но ничего не нашли.

— Хм… — протянул я. — Ладно, так или иначе остальная часть доспехов отпала. А что с перчатками?

— Ну, дальше перчатки переходили из рук в руки. Нередко предыдущего владельца грабили и убивали, так что в какой-то мере легенда подтверждается. Опуская всех этих покойников, последний был… — Юрий пощелкал пальцами и покачал головой. — Извините, никак не вспомню. У этих японцев очень сложные имена. В общем, очередной самурай. Они с отцом пересеклись на Русско-японской войне, где-то под Порт-Артуром.

— Отец победил его в бою, — резко поправила барышня.

— Ну, вроде того, — кивнул Юрий. — Этот самурай сам-то в бой не рвался, но проклятие отрабатывал. Подался в каратели и местных китайцев по тылам гонял. Ну, им это, понятное дело, не понравилось и они пожаловались нашим разведчикам. Так уж получилось, что отец был в этом отряде, а командовал им капитан Ветров… Ныне покойный… Вот и Анна уже успела его призрак увидеть.

— Давно? — спросил я.

Барышня покачала головой.

— Сегодня, — тихо сказала она. — То есть уже вчера. На лестнице. Он вышел из своего портрета и так посмотрел на меня…

— А вы что?

— Я? — она вздохнула. — Я, конечно, перепугалась. Сами-то подумайте! Не знаю, зачем Николай Саныч приходил, может, вообще предупредить беду хотел, да опоздал, но только я не каждый день призраков вижу.

— Николай Саныч — это капитан Ветров? — уточнил я.

— Да. Они с отцом большие друзья были.

— И вы уверены, что это был он?

— Похож, — неуверенно сказала барышня. — Сергей-то говорит, это просто лунный свет так на портрет упал, а я верю. Верю!

Я не стал спорить, а только мысленно прикинул, кто из присутствующих мог сойти за Ветрова в полумраке? Дьякон куда-то исчез, но, вот едва понадобился — словно почувствовал — так моментально впорхнул обратно в гостиную из коридора. Впрочем, его я отбросил сразу. Феофан был мелковат для образа статного офицера.

— Итак, — сказал я, возвращаясь к истории. — Как я понимаю, разведчики настигли карателей и побили их.

— Да, — кивнул Юрий. — Перебили всех, а офицера живым взяли. В этих перчатках стрелять совершенно невозможно, пришлось этому самураю саблей отбиваться, а бойцом он никудышным оказался. Да, впрочем, и самураем тоже. Дали ему разок по мордасам, тот всё сразу и выложил. Отец потом еще с местными общался, они ему подарили свиток с легендой. Свиток, понятное дело, на китайском, но его перевели, и оказалось, что ничего самурай не соврал.

— И что случилось потом?

— С самураем? — переспросил Юрий. — Шлепнули гада в назидание прочим и на радость аборигенам, да и дело с концом.

— Ясно, — кивнул я. — Но я про перчатки. Они достались вашему отцу?

— Не совсем так, — встрял, наконец, в разговор Сергей. — Они стали общим трофеем всех офицеров отряда.

— Тех, что на портретах? — уточнил я.

— Именно, — ответил Сергей. — Кроме Денисова, он на тот момент уже погиб. Было заключено письменное соглашение, что они достанутся тем из них, кто переживет войну. Поскольку всех пережил наш отец, то перчатки принадлежали ему, а теперь нам, как его законным наследникам.

Я старательно подавил в себе желание арестовать всю компанию и отправить в камеры, где они, возможно, задумались бы о чём-то еще кроме перчаток. Инспектор бы этого не одобрил. Еще бы и выговор мне устроил, за то что лишние люди казенное место в камерах занимают!

Кто тут лишний — я пока не вычислил, а вот мои собеседники это, похоже, знали. Уже с одной этой легендой они запросто могли свалить вину как на дружков того японского карателя, так и на китайских монахов, да, видать, пока не сообразили. Осталось вычислить, кого они выгораживали, и дело, как говорится, в шляпе.

— Ну ладно, — протянул я. — Давайте теперь отвлечемся от дел давно минувших дней и перейдем к нашим нынешним.

— Наконец-то, — проворчала барышня.

— Не совсем чтобы наконец, — поправил я. — Потому что мне остался не ясен один момент: война закончилась в пятом году, мы сейчас собрались встречать девятый. И что же, за четыре года никого не убили? Как-то не вяжется это с тем образом, что вы мне тут нарисовали. Не считая господина Бобровского, конечно, который вроде как умер своей смертью. Будь я на месте преступника, всерьез бы задумался: а не выдохлось ли проклятие за столько лет?

— Может, он этого и ждал, — бросила барышня. — Пока выдохнется.

— Всё может быть, — согласился Сергей. — Но истина, господин полицейский, состоит в том, что все эти четыре года перчатки лежали в тайнике у слуги Бобровского. Его, как и вас, Ефимом звали, а как по батюшке — не знаю.

Да уж, число потенциальных претендентов на перчатки прирастало с каждой фразой.

— И где этот мой тезка? — спросил я.

— Умер, — ответил Сергей. — Буквально за неделю до своего хозяина.

Я удивленно покачал головой.

— Ну и ну. Прямо так двое сразу умерли? И никому это подозрительным не показалось?

На их лицах я прочел отчетливое «да нам наплевать», а вслух Сергей сказал:

— Мне — нет. Оба уже в годах были, да и умерли своей смертью, в кругу семьи. Что в этом подозрительного?

— Например, то, — сказал я, — что умерли они, как я понял, практически сразу после того, как перчатки были извлечены из тайника.

— Ах, вот вы о чём, — Сергей покачал головой. — Нет, вы не правильно поняли.

— Так объясните, — предложил я. — Любая информация может быть полезна следствию, если она касается похищенных ценностей.

— Что ж, если вы не устали еще нас слушать…

— Работа такая, — вздохнул я.

— Тогда слушайте, — Сергей усмехнулся, но был явно доволен возможности вновь оказаться в центре внимания. — Тут мне опять придется залезть в историю, но уже не так глубоко. В самый конец войны. Когда стало ясно, что Порт-Артур не удержать, а за разведчиками уже целенаправленно охотятся японские агенты, было решено их эвакуировать.

— Агенты, говорите?

— Ну, или шпионы, — бросил Юрий. — Это как вам нравится.

— Ладно, пусть будут агенты, — не стал спорить я. — Что о них известно?

— Ничего, — ответил Сергей. — Кроме того, что они ничего не достигли, а стало быть, нет смысла тратить время на этих неудачников. Другое дело, что из-за них, собственно, вся эта спешка и началась, а в спешке перчатки и потеряли. Там вот как получилось: перед отъездом в дом к отцу забрался солдат. Наш, российский. Я думаю, что дезертир, но сам он врал, будто бы нет. Мол, просто оголодал совсем, думал, тут все уже съехали, вот и решился на кражу. Феофан там был, он вам подтвердит.

— А я что? — испуганно вскинулся тот. — Я ничего. Я, прощеньица просим, на кухоньке собирался. Только зазря всё оказалось. Их сиятельство отдали всю еду этому солдатику. Сами-то они отбывать собрались, кораблик, можно сказать, под парами стоял.

— А солдат что? — спросил я.

— Солдатик-то? — переспросил дьякон. — Дык повинился, вещички к самому причалу поднёс и был таков. Уже на кораблике хватились, а перчаток-то и нет. Слуга этот тогда и говорит, мол, солдатик спёр. Оговорил душу невинную, да только боженька всё видит! Вот перед смертью-то самый страх и наступил. А ну как там спросят его за оговор! Вот на смертном одре и покаялся перед хозяином. Плёл, конечно, что не корысти ради, а только чтобы защитить хозяина от проклятия, да кто ж ему поверил?

— Бог с ним, — я махнул рукой. — Давайте уже по существу дела.

Говорить по существу дьякон был явно не мастак, но суть дела я постепенно из него вытянул. Слуга еще в Китае уверовал в проклятие. Пока вокруг бушевала война, всерьез о нём беспокоиться не приходилось: разведчики на переднем крае наверняка даже перевыполняли норму по кровопролитию. Совсем другое дело — послевоенное время в мирной России. Не крестьян же в родном имении резать?!

Однако все уговоры оказались безрезультатны. Собственно, слушать их был согласен только Бобровский, а он и без того одной ногой в могиле стоял. Его смертельным проклятием пугать — как ежа голой задницей. Так что в своих страхах слуга оказался одинок, однако обстоятельства дали ему еще один шанс.

На корабль грузились ночью. Главным грузом были полковые знамена, поэтому всё происходило в невероятной спешке под покровом столь же невероятной секретности. Проще говоря, в обстановке полного хаоса, в лучшем случае бегом, в остальных случаях — стремительным галопом. При таком раскладе вытащить перчатки из саквояжа и перепрятать оказалось проще простого. Когда же их хватились, а это случилось уже в море, слуга свалил всю вину на недавнего солдата. Возвращаться, в осажденный город, с таким грузом на борту — об этом не могло быть и речи! Пришлось смириться с потерей.

По возвращении на родину слуга припрятал перчатки подальше от имения, и на этом история перчаток наверняка бы закончилась — места там глухие, болотистые, а уж тайник и вовсе располагался в самом сердце трясины — если бы не совесть. Она так основательно взялась за слугу, что тот не выдержал и перед смертью покаялся. Поначалу не в краже — тут он себя полагал не виновником, а, наоборот, спасителем, — а в оговоре, но одно признание потянуло за собой другое.

После смерти слуги Бобровский отписал письмо графу Рощину, но самого его не дождался. Любопытство пересилило, и он сам как-то ранним утром отправился на болото. Не дошел. Я спросил — почему? — и без особого удивления узнал, что из болота навстречу Бобровскому вышел призрак. Старик не стал выяснять, что нужно гостю из потустороннего мира, и вполне предсказуемо дал деру. Призрак погнался за ним, но старый ветеран оказался в отличной форме и сумел убежать. Вот только сердце оказалось уже не то. От пережитого потрясения Бобровский слег в постель, а к вечеру и вовсе скончался. Граф Рощин поспел аккурат на его похороны.

— Интересно, — сказал я. — И тут призрак.

Сергей развел руками — мол, за что купили, за то и продаем, а дьякон с грехом пополам завершил историю. Бобровский успел изложить суть дела на бумаге и даже нарисовал карту. Последняя очень пригодилась.

— Мы с их сиятельством и лесником втроем ходили, — вещал дьякон. — Такая чащоба — не приведи господи! На обратном пути вообще чуть не утопли, даром что ноябрь месяц! Страху я тогда натерпелся — не передать, а уж уделались все — прямо порося из лужи. На опушке с урядником столкнулись, так он, шельмец, нас за бродяг принял! Заарестовал всех. Даже их сиятельство! Потом извинялся, конечно. Их сиятельство его простил. А я бы его самого заарестовал! Вот так вот! Нельзя их сиятельство заарестовывать!

— Ну, разошелся, — проворчал Юрий. — А как же равенство?

— А вот кто ровня их сиятельству, с тем и равенство, — нашелся в ответ дьякон.

Я усмехнулся и пресек разговор с политическим подтекстом. Очень своевременно, кстати, поскольку к нам на огонёк заглянул Вениамин Степанович, а он к таким вещам относился очень строго.

Вместе с ним пожаловали графиня и доктор. Вопреки опасениям дьякона, с немецким доктором они явно нашли общий язык и вполне мирно беседовали. Речь — из того, что я успел услышать — шла о проклятии.

ПОСЛЕДОВАЛ ОЧЕРЕДНОЙ КРУГ взаимных представлений. Братья приняли инспектора с должным почтением. Юрий предложил гостям кресла, а Сергей распорядился насчет чаю, благо дьякон оказался под рукой. Вениамин Степанович устроился в кресле, а чаепитие попытался тактично отклонить.

— Вначале — дело, — объявил он.

Я, на этот раз мысленно, усмехнулся. Инспектор пребывал в стойкой уверенности, что никто во всем Кронштадте, за исключением него самого, не умеет правильно и вкусно заваривать чай. При поддержке графини Сергей всё-таки сумел настоять на своем. Дьякон выскочил из гостиной, а барышня, воспользовавшись паузой, вновь заметила, что мы попусту теряем время, и даже попыталась натравить на меня инспектора, но безуспешно. Вениамин Степанович всё «принял к сведению», чем и ограничился.

— Раз уж Ефим Родионович ведет расследование — ему и решать, какую линию выбрать, — подытожил он.

Барышня взглядом сигнализировала мне, что лучше бы я не ошибся с выбором этой самой линии. Графиня осведомилась, как оное расследование продвигается. Я сказал, что успешно, однако еще остались кое-какие вопросы.

Как тут же выяснилось, графиня уже поведала доктору о проклятии, но он пока не был готов помочь следствию. Клаус Францевич не зря слыл большим знатоком всяких мифов и легенд, и был готов с ходу перечислить чуть ли не сотню подобных историй. Я его от этого тактично отговорил, переведя разговор к более практичному вопросу: что с этим делать? Увы, единственная универсальная методика борьбы с проклятиями сводилась к:

— Держаться от этот пакость далеко!

— Ну, так я предлагал их продать, — проворчал на этом месте Юрий. — Отец упёрся. А так сейчас был бы жив.

Графиня покачала головой.

— Нет, — тихо сказала она. — Он бы никогда не передал другому вещь, которая несет смерть. Это всё равно что убить.

— Ну, я бы отметил, что это всё-таки лучше, чем погибнуть самому, — возразил Юрий. — Да и потом, вполне можно было бы продать их какому-нибудь головорезу.

— Чтобы он безнаказанно убивал?! — бросила барышня ему в лицо.

Юрий в ответ молча развел руками. Мол, я хотел как лучше, а идеальных вариантов всё равно нет. Наметившийся спор прервало появление дьякона. Тот пожаловался, что тело графа перенесли вниз, в кухню, где оно теперь занимало весь стол, и приготовить чай в таких условиях нет никакой возможности. А если бы и была, так его, дьякона, из кухни выставил полицейский.

— Это уже слишком! — заявила Анна Владимировна-младшая и решительно направилась к дверям.

Графиня, погруженная в свои мысли, запоздало вскинулась, но инспектор ее опередил:

— Ефим, проследите, — строгим голосом велел он и кивнул в сторону двери.

Я поспешил за барышней. Она чуть было не захлопнула дверь у меня перед носом, и, полагаю, только воспитание не позволило ей сделать это. Анна Владимировна лишь резко развернулась, чуть не съездив мне косой по физиономии, и зашагала по коридору. Место, где раньше лежал покойник, было очерчено мелом. Барышня вздохнула и аккуратно прошла мимо вдоль стеночки, не наступив ни на линии, ни на пятна крови, и не сбавляя взятого высокого темпа. Я за ней едва поспевал.

За поворотом коридор сразу переходил в лестницу, ведущую вниз. Не такую широкую, как парадная, и даже без перил, но зато ступеньки не скрипели под ногами.

— Простите, Анна Владимировна, — окликнул я ее с верхней ступеньки.

Барышня уже пробежала четверть пути вниз.

— Прощу, — легко пообещала она, полуобернувшись на ходу. — Может, вы, наконец, займетесь своими прямыми обязанностями! Найдите убийцу!

— А вы действительно этого хотите? — спросил я.

Это ее остановило. Барышня замерла на пару секунд, позволив мне отыграть несколько ступенек, потом стремительно развернулась ко мне.

— Вы это к тому, что убийца — один из нас? Нет, меня это не останавливает. Я хочу знать, кто убил отца!

— И вы не допускаете мысли, что это может быть кто-то еще? — спросил я.

— Нет, но… — она не сразу нашлась, что ответить. — Мы же осмотрели дом. Никто с улицы не мог к нам проникнуть.

— Что ж, хорошо.

Я жестом предложил ей следовать дальше. Разговаривать, стоя на полутемной лестнице, было неудобно во всех смыслах.

— Тогда я должен задать вам еще один вопрос, — сказал я на ходу.

— Спрашивайте, — твердым голосом ответила барышня. — Я готова.

Она даже с шага не сбилась.

— Хорошо, — сказал я. — Скажите, Анна Владимировна, ваш отец следил за тем, как он одевается?

— Разумеется. Он, между прочим, граф, — последнее прозвучало с отчетливой ноткой гордости. — А не дворянчик деревенский. Отец всегда одевался достойно. Даже дома. Если бы вы застали его живым, вы бы сами убедились.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Я почему-то сразу так и подумал. Этот дом пронизан атмосферой рыцарства.

— Да, верно, — тихо ответила барышня. — Но братья сильно разбавляют ее современной практичностью.

За разговором мы спустились на первый этаж. Там я успел распахнуть перед барышней дверь. Она, даже не взглянув на меня, прошла в коридор и обхватила себя руками. Здесь было заметно холоднее, чем этажом выше.

— Не жарко тут у вас, — заметил я; большей частью чтобы просто поддержать разговор. — На втором этаже теплее.

— Да, отец не переносил холод, — вздохнула барышня. — Его мучили старые раны. Сюда он не спускался, а второй этаж протапливали весь. Мама говорила, что дороговато это выходило, но пока они могли себе это позволить.

— Они? — удивился я. — Не мы?

Барышня вопросительно глянула на меня, но не успел я переформулировать свои слова, как она уже сообразила суть моего вопроса и ответила:

— Мы живем в Петербурге. Мы с братьями. Там у нашей семьи большая квартира, но отец любил этот дом. Здесь постоянно жили только отец с мамой, а мы приезжали на праздники.

— А дьякон?

— И Феофан с ними, конечно. Он вообще от отца не отходил. Как не доглядел…

Барышня сокрушенно покачала головой. Лестница кончилась. Впереди была толстенная дверь с деревянной ручкой, которую вполне уместно было бы назвать перекладиной. Вновь проявить хорошие манеры я просто не успел. Барышня с ходу навалилась на дверь плечом, и та распахнулась.

За этой дверью находилась кухня. Это была самая просторная кухня из всех, что мне доводилось видеть. Если убрать большой стол в центре, здесь можно было бы давать семейные балы. В воздухе пахло пряностями и еще чем-то вкусным. С аппетитными запахами резко контрастировало мертвое тело, лежавшее на большом столе. Теперь оно было накрыто простыней. Синий халат висел на спинке стула.

По левую руку, у еще одной двери, широко раскрытой в темный коридор, стоял на страже очередной рыцарь. Этот был какой-то сборный: серый шлем с грубо, под самый корень, оттяпанным плюмажем, золотистая азиатская броня с драконом на груди, серые руки с черными перчатками, «штаны» из меди и угловатые стальные башмаки. Рыцарь тяжело опирался на меч с таким узким лезвием, что, если бы не здоровенный, с расчетом на две руки, эфес, я бы счел его шпагой. На мой взгляд, все компоненты совершенно не подходили друг дружке. Потому, наверное, беднягу и сослали на кухню.

Полицейский, который должен был приглядывать за трупом, сидел в углу позади рыцаря, за еще одним столом, поменьше, и пил, как он потом отметил в рапорте, квас. Когда мы вошли, он поспешно отставил кружку и встал. Барышня бросила строгий взгляд на него, и печальный — на тело.

— Анна Владимировна, — сказал я, — вы готовы увидеть его?

Я кивнул на покойного. В свете лампы ее лицо показалось мне совсем бледным, но голос ее звучал твердо.

— Я сама хотела взглянуть, — сказала она. — Убедиться.

— Хорошо. Вас ждет потрясение, но это очень важно для следствия, поэтому попрошу вас взглянуть на тело. Если вам нужно собраться с духом…

Барышня отрицательно замотала головой. Полицейский оперативно занял позицию рядом с телом, готовый откинуть простыню. Я убедился, что Анна Владимировна, насколько это возможно, действительно готова, и махнул ему рукой. Полицейский со всей тактичностью снял простыню с лица покойного. Барышня изумленно ахнула.

— Кто этот человек? — прошептала она.

— Честно говоря, я надеялся, что вы мне это скажете, — отозвался я.

Полицейский удивленно воззрился на меня, но у него хватило ума промолчать.

— Я его не знаю, — прошептала она почти минуту спустя.

— Вы в этом уверены?

— Разумеется, — прошептала барышня и стремительно развернулась ко мне. — Кто этот человек?!

Мне оставалось только развести руками.

— Я ожидал, что вы скажете, будто это капитан Ветров, — признал я. — В призраков я не верю. Одет он слишком легко для того, кто боится холода, и слишком простецки для графа. Да и вы мне рассказывали, что ваш отец даже дома одевался прилично, а этот — сами видите.

— Я никуда не отлучался, — шепотом воззвал ко мне полицейский. — Это тот самый жмурик.

Я коротко кивнул. Мол, верю. Барышня отрицательно помотала головой.

— Нет, это не Николай Саныч. Совсем другое лицо. Я не знаю этого человека. Подождите! А где отец?!

— Он был в доме?

— Разумеется!

— Тогда он где-то здесь.

— Я должна найти его.

Барышня резко повернулась к дверям, и я едва успел перехватить ее.

— Анна Владимировна, пожалуйста, не спешите. В доме не только ваш отец, но и убийца. Давайте пока не будем ставить его в известность, что он промахнулся с жертвой.

Если взгляд старшей Анны Владимировны походил на лучи Рентгена, то у младшей он больше напоминал стальной бур. Барышня просверлила им меня насквозь, но, видать, удовлетворилась увиденным и коротко кивнула.

— Вы правы, господин полицейский. Я никому ничего пока не скажу.

Слово «пока» она четко выделила голосом.

— Что ж, — сказал я. — Может, присядете?

Барышня отрицательно помотала головой, так что нам с полицейским тоже пришлось остаться на ногах. Я прошелся по кухне. Окна тут были маленькие, и с такими же толстенными рамами, как и наверху. Помимо двух уже упомянутых дверей, в противоположной стене была еще одна — такая же солидная и основательная. Я спросил, куда она ведет, и получил ответ, что на улицу.

Дверь оказалась заперта, но в замочной скважине торчал ключ. Как и следовало ожидать — сложный, фигурный и длиной с мою ладонь. Я повернул его, отодвинул засов — между прочим, металлический! — и открыл дверь. Метель, казалось, только и ждала, как бы прорваться внутрь. На крыльце, понятное дело, всё уже замело, да и внутри в момент порог припорошило. Еще один полицейский, стоя на ступеньках, перетаптывался с ноги на ногу. Когда дверь открылась, свет упал на него, и он сразу повернулся. Я узнал Егорыча. Тот служил в полиции, когда меня еще на свете не было, но в чинах так и не продвинулся. Мы поздоровались, и он рапортовал, что здесь всё в порядке, не считая погоды.

— Что там слышно-то? — уже неофициальным тоном спросил Егорыч. — Долго нам тут мерзнуть?

— Вениамин Степанович еще чай пить будет, — ответил я.

Егорыч что-то буркнул себе под нос.

— Но он перепоручил расследование мне, — развил я свою мысль. — А у меня есть идея, как его ускорить. Первым делом, надо перетрясти весь этот дом, всех этих рыцарей, и отловить некоего капитана Ветрова. Заодно выясним, призрак он или нет. Сколько тут рядом наших?

Ответить Егорыч не успел. Рыцарь у дверей вдруг попятился в коридор, а потом развернулся и рванул прочь. Грохот металлических сапог вывел меня из ступора. Для призрака он вел себя слишком шумно.

— Стоять! — рявкнул я, бросаясь в погоню.

Как потом выяснилось, Егорыч среагировал весьма грамотно и заблокировал собой входную дверь, а второй полицейский помчался следом за мной. На тот момент я ничего этого не видел. Собственно, я вообще ничего в темноте не видел, и только грохот сапог служил для меня хоть каким-то ориентиром. Пару раз я довольно чувствительно врезался правым плечом в стену. Хорошо хоть, здесь доспехов не понаставили, а то бы я их всех посшибал.

Потом впереди раздался грохот — удиравший рыцарь тоже нашел стену — и я увидел свет. Прямоугольная полоса падала слева. Там, как я прикинул на ходу, была прихожая. Темная фигура с мечом на секунду перекрыла свет и пропала из виду.

— Матвеев! — во всю мочь заорал я, подлетая к прихожей.

Чуть мимо нее не пролетел. Спасло только то, что я ухватился за косяк и буквально вбросил себя внутрь. Рыцарь был уже у лестницы. Ему навстречу вынырнул городовой. Надо отдать ему должное, у Матвеева не только кулаки, но и нервы были железные. Увидев бегущего на него средневекового рыцаря с мечом, он только усмехнулся и подобрался. Рыцарь грозно взмахнул мечом. Мол, дай дорогу. Матвеев поднырнул вперед и встретил бегуна мощнейшим апперкотом. Тот подлетел вверх, и с лязгом рухнул на пол.

— Не убил? — выдохнул я.

— Да что такому кабану сделается с одной плюхи? — невозмутимо ответствовал городовой.

Тяжело дыша, я присел рядом с рыцарем и откинул ему забрало. На меня глядело перекошенное лицо капитана Ветрова. По сравнению с портретом он основательно постарел и осунулся, но оставался вполне узнаваем.

— Это Ветров тот, да? — раздался голос.

Я оглянулся и увидел полицейского, которому был доверен труп.

— Ага, — кивнул я. — Там труп у нас не сбежит?

— Не-а, — ответил полицейский. — Там Егорыч остался.

Я снова кивнул, а Матвеев осведомился, что это за фрукт такой — капитан Ветров.

— Бывший сослуживец и друг якобы застреленного графа Рощина, — сказал я. — Он у нас вообще-то как дух покойного проходит.

— Покойнику тем более ничего не сделается, — ответил Матвеев, потирая кулак. — Вот, что я тебе говорил? Уже очухался.

Ветров тихо застонал и пошевелился. Я отпихнул меч ногой подальше от него. Ветров открыл глаза. Какое-то время он бездумно пялился в потолок, потом его взгляд сфокусировался на мне.

— Ну что, призрак в доспехах, — сказал я. — Игра окончена. Сдавайтесь.

Ветров снова застонал и кое-как с моей помощью принял сидячее положение.

— Я еще жив? — еле выдавил он.

— Да, — буркнул Матвеев. — Если, конечно, ты не дух.

Ветров ощупал голову и сказал, что вроде пока нет. Потом он попытался подняться на ноги. Не получилось.

— Ты это, — проворчал Матвеев, поддерживая его под руку. — Снимай-ка уже свой металлолом. Толку с него никакого, а сопреешь запросто.

Ветров кивнул. Я помог ему снять шлем. Матвеев тем временем нашел и расстегнул за плечами два ремешка, и тяжелый выпуклый нагрудник свалился на колени капитану. Внутри, в выемке, лежали перчатки. Я взял их в руки.

По внешнему виду они вполне себе казались золотыми. Тыльную сторону каждой украшала бабочка из красных каменьев. Камни были подобраны так искусно, что в тусклом свете бабочки казались живыми. Левая будто бы расправляла крылья. У правой крылышки были словно бы перепачканы кровью, и она без сил распласталась по перчатке.

— Впечатляет, — сказал Матвеев. — Золотые?

— Похожи, — ответил я. — По крайней мере, потерпевшие утверждают, что украдены перчатки из чистого золота, а эти полностью подходят под описание.

— Они это, — прохрипел Ветров. — Те самые… Ох, ну и удар у вас.

— А нечего бегать было, — беззлобно проворчал Матвеев.

— Знаете, вы правы, — капитан с нашей помощью кое-как вылез из доспехов и выпрямился. — Вроде только вас и ждал, а тут так сглупил.

— Бывает, — кивнул я.

Ветров сбросил железные сапоги и остался босиком.

— Ваши-то где? — спросил я.

Вместо ответа капитан ткнул пальцем вверх и, наклонившись, начал расстегивать ремешки на штанах. Те с лязгом рухнули на пол. Под ними оказались вполне приличные черные брюки, теперь безнадежно испорченные белой краской. Ветров глянул на них и вздохнул. Я не мог не отметить: взятый с поличным на краже и будучи первым кандидатом на роль убийцы, он еще мог беспокоиться об испачканных брюках.

— Ну что, — деловито осведомился Матвеев. — Будем вязать, или как?

Ветров покачал головой.

— Даю слово офицера, что не убегу, — сказал он и тихо застонал. — Ох, как вы меня приложили, я, кажется, и уйти-то не смогу.

— Ничего, — сказал я. — Мы поможем. Но помните, что дом оцеплен полицией, так что бежать вам не советую.

— Да, я уже в курсе, чем это может кончиться.

На этой фразе Ветров сумел выдавить слабую улыбку. Мне он начал нравиться, но закон, как известно, есть закон. Матвеев отдал нам свой фонарь. Я запалил его. Полицейский плечом подпер капитана, и они заковыляли по коридору, а я освещал им путь. Перчатки я сунул подмышку.

— Вы с ними поосторожнее, — заметил Ветров. — Опасная вещь.

— Да, я уже в курсе насчет проклятия, — кивнул я. — Но всё равно спасибо за предупреждение.

— Я бы больше беспокоился насчет убийцы, — через пару шагов отозвался Ветров.

— Хм… — протянул я. — Хотите сказать, что это не вы?

— Своей вины я не отрицаю, — ответил капитан. — Но я тут не единственный преступник.

— Вот как? — удивился я. — Тогда пойдемте, будете каяться инспектору, а уж там разберемся, кто и в чём виновен.

Матвеев, убедившись, что его суровая помощь больше не потребуется, вернулся на свой пост, а то самые отчаянные из любопытных уже набрались наглости сунуть нос в дверь. Мы же без дальнейших приключений вернулись на кухню.

Барышня по-прежнему стояла около стола и смотрела на тело, но такое впечатление, что ничего не видела. По крайней мере, когда мы вошли в кухню, она даже головы не повернула. Мне пришлось ее окликнуть. Она медленно обернулась и застыла вторично.

— НИКОЛАЙ САНЫЧ, ВЫ живой? Но почему в таком виде?

Эту фразу Анна Владимировна произнесла спустя минимум полминуты. Ветров виновато развел руками.

— Вид — это сейчас не главное, — заметил я.

Барышня в ответ выкатила мне краткую, но суровую отповедь на тему «по одежке встречают» и потребовала дать Ветрову возможность переодеться. Пришлось пообещать, что такая возможность у него будет, но всё-таки не сейчас.

— Сейчас, — сказал я. — Я попрошу вас опознать этого человека.

Полицейский снова — на этот раз без особого такта — откинул простыню с лица покойного. Ветров мельком глянул на него и уверенно сказал, что не знает этого человека. Мне захотелось его стукнуть.

— А если посмотреть внимательно и хорошенько подумать? — строгим тоном уточнил я.

— Я в третий раз вижу этого человека, — со вздохом отозвался Ветров. — И память на лица у меня отличная. Но я так и не узнал, кто он такой. Хотя пытался.

— Уже лучше, — сказал я. — Тогда расскажите то, что знаете, а дальше задействуем наши полицейские силы и выясним — что за человек был наш покойник.

— Как скажете, — Ветров кивнул и тяжело опустился на стул, где раньше сидел полицейский.

Барышня, выйдя из ступора, метнулась налить ему клюквенного морса. Капитан с благодарностью кивнул, принимая кружку, и, отхлебнув, не спеша начал свой рассказ. Если опустить многочисленные вздохи и паузы, то история получилась занимательная и со своей предысторией.

Последняя вновь завела нас в осажденный японцами Порт-Артур, где наш покойничек, прикидываясь, а, может, и являясь солдатом российской армии, заманил в ловушку капитана разведчиков Ветрова.

К моему удивлению, конкретно в этом Ветров винил самого себя.

Ловушка была довольно примитивной, но днём, в центре города, на оживленном рынке, разведчик позволил себе расслабиться и уже спустя несколько минут лежал связанным в каком-то сарае. Ночью его переправили японцам. Тех интересовал всего один вопрос: где перчатки? В средствах японцы не стеснялись, и, если бы не китайцы, в свою очередь выкравшие пленника, разрезали бы капитана на ленточки.

Барышня, слушая всё это, чуть не расплакалась. Я попытался отправить ее наверх, или хотя бы озадачить чаем, но не преуспел по обоим пунктам. Ветров, со своей стороны, заверил ее, что теперь с ним всё в порядке, а его нынешнее полуобморочное состояние — всего лишь несчастный случай при задержании. На моё счастье, человеческий глаз стреляет исключительно холостыми зарядами, а то барышня взглядом пристрелила бы меня на месте.

— В общем, в Россию я вернулся всего месяц назад, — продолжил свое повествование капитан.

— Что же сразу не сообщили? — укорила его барышня.

— Да из Сибири письма идут долго, — отмахнулся Ветров. — Мне быстрее было самому приехать.

Приехал капитан не просто так. В Китае он сошелся с теми монахами, которые хранили у себя доспехи проклятого самурая. Причём всерьез полагали, будто бы проклятие — никакой не миф, и даже сумели убедить в этом Ветрова.

— Я понимаю, что вам сложно в это поверить, — тихо сказал он. — Но поверьте хотя бы в то, что доспехи законно принадлежат этим людям.

— В это мне поверить действительно легче, — сказал я.

Хотя с законностью там, на мой взгляд, всё тоже обстояло весьма сомнительно. По изложенной капитаном версии, японский владелец доспехов перед смертью раскаялся в несостоявшемся мятеже и передал доспехи на вечное хранение китайским монахам. На вопрос, откуда в охваченной войной Корее так своевременно оказалась группа китайских монахов, последовала довольно запутанная история, перегруженная сложными азиатскими фамилиями, которые даже капитан с трудом выговаривал. Я во всех этих Ли Сам Сусамах запутался моментально и минуте на пятой резко прервал повествование:

— Так, хватит на сегодня истории! Согласен на версию о военном трофее. В конце концов, притязания графа обоснованы точно так же. В этом вы с китайцами равны, но они были первыми.

— Пусть будет так, — легко согласился Ветров. — В конце концов, главное, что у моих китайских друзей действительно есть права на эту вещь, — он кивнул на перчатки. — И что мы с Владимиром их признаём и готовы вернуть перчатки владельцам.

— Да, этого достаточно. Разве что появятся наследники того парня, с которого вы сняли эти перчатки… — задумчиво начал я.

Окончание фразы я не придумал — у меня и без этих гипотетических японцев забот хватало, — но капитан ловко подхватил повисшую паузу.

— Не появятся, — сказал он. — Тот японец избавился от них, чтобы никто не мог претендовать на перчатки.

— Ну и нравы у них там, — хмыкнул полицейский.

— Нравы обычные, — ответил капитан. — Не такие, как у нас, но люди живут и не жалуются. А вот вокруг этих перчаток действительно страсти нешуточные, и крови на них побольше, чем золота.

— Похоже на то, — кивнул я и прикинул перчатки на вес. Килограмма на полтора они тянули смело. — Хотя я всё-таки думаю, что такая богатая вещица без всякого проклятия может притягивать неприятности. Ну да ладно, это всё лирика. Давайте ближе к делу, а то уже час ночи.

Ветров согласно кивнул — ну, прямо образцовый подследственный — и продолжил свой рассказ четко и по существу.

Первым, кого Ветров навестил в России, оказался Бобровский. К сожалению, встреча двух старых боевых друзей оказалась совсем не такой, какой она рисовалась капитану. Увидев на дороге выходящего из тумана «призрака прошлого», Бобровский продемонстрировал такую прыть, какую, по словам Ветрова, не демонстрировал и на полях сражений. Попытка его догнать только еще больше напугала Бобровского, да и самому капитану боком вышла. Здоровье, подорванное в японских застенках, твердо сказало: хватит, капитан, отбегал ты уже свое!

— В общем, свалился я там на какой-то лужайке, — сказал сам капитан. — Только к вечеру смог подняться. Доковылял до усадьбы, а там уже бабы воют. Помер, говорят, благодетель. А я вдруг смотрю, в толпе крестьян вот этот наш друг стоит, — Ветров указал на мертвеца. — Тут уж мне и вовсе воскресать не было никакого смысла.

— Логично, — не стал спорить я. — И что же вы предприняли?

— А что может предпринять разведчик? — усмехнулся Ветров. — Я всё там разведал. Между делом узнал про завещание Бобровского.

— Погодите-ка, — остановил я его. — Вы же сказали, что приехали за перчатками, а теперь утверждаете, будто бы узнали об их возвращении только после смерти Бобровского.

— Если быть точным, — спокойно пояснил Ветров. — Я даже не знал, что они считались пропавшими. Да, китайцы говорили, будто бы Владимира обокрали по дороге домой, но перчатки нигде не всплыли, и я решил, что вся эта история — лишь дымовая завеса. Владимир был мастер на такие штуки. Сколько раз японцы на его трюки покупались, я уж и не припомню точно.

Я кивнул.

— В общем, пришлось вспоминать старые навыки, — продолжил Ветров. — Когда приехал Владимир, наш друг стал следить за ним, ну а я — за ними. Так мы на болото и отправились ползучим караваном. Думаю, наш друг хотел перехватить Владимира на обратном пути, но там очень кстати подвернулся тамошний урядник. Всех забрал, ну а в кутузку этот наш друг не полез. Да и вообще пропал из виду. Потом я его уже здесь увидел.

— В Кронштадте? — уточнил я.

— В доме, — ответил Ветров. — Здесь я уже без сюрпризов решил обойтись. Позвонил Владимиру еще из Петербурга. Он, конечно, удивился, но сразу зазвал меня к себе. И вот я здесь.

— И он тоже, — тихо хмыкнул полицейский, глядя на труп.

— Ага, — кивнул Ветров. — Такая вот оказия получилось. Не берусь утверждать, будто бы к моему приезду приуроченная, но что есть, то есть.

— А почему бы и не к вашему? — спросил я.

— Во-первых, слежки за собой я не заметил, — ответил Ветров. — Во-вторых, я тут как бы инкогнито.

— Поясните.

— Владимир с детьми вдрызг разругался, и как раз из-за этих перчаток, — сказал Ветров. — В общем, предложение вернуть их владельцам он принял сразу и, прости, Анна, даже с какой-то радостью. Тяготили они его, да и что тут удивительного? Проклятие — штука тяжелая. В общем, Владимир попросил меня пока не афишировать свое возвращение, а уж тем более тот факт, что я приехал за перчатками.

— Да уж, — вздохнула барышня. — Представляю, что бы тут началось.

Ветров развел руками, но обошелся без личных комментариев. В Кронштадт он прибыл довольно поздно. Погода весь день была — хуже некуда, даже бывалый извозчик малость заплутал. Дьякон, пока ждал у Гостиного двора, чуть не околел. Всю дорогу до дома подпрыгивал, будто мячик. Внутрь дьякон ввел капитана через кухню, да там, у печки, и завис.

В гостиной к тому времени как раз отгремела последняя баталия, и родные графа, стараясь не смотреть друг на друга, разошлись по комнатам. Встреча старых друзей прошла без свидетелей и максимально тихо. Даже когда на ней внезапно появился ныне покойный господин со стола.

Появление незнакомца оказалось полным сюрпризом, да и зашел он не через главную дверь, а через кабинет-кладовку. Прежде чем граф успел закончить фразу «кто вы?», этот человек, не тратя слов попусту, напал на них с ножом в руках и продемонстрировал весьма недурственное умение с ним обращаться. Ветров с ходу заработал царапину на руке. Я глянул удостовериться, что она есть. Свежая царапина шла от локтя до самого плеча. Графу досталось рукояткой в челюсть. Не отпрянь он в последний момент, был бы чистый нокаут.

— Всё произошло слишком быстро, — пожаловался Ветров. — Я как раз натянул эти чертовы перчатки. Знаете, столько лет вроде как считался их владельцем, столько раз держал их в руках, а ни разу не примерил. А тут словно блажь какая-то нашла. Надеваю, и тут этот фрукт.

— Только не говорите, что перчатки вас спасли, — сказал я. — Не поверю.

— Нет, — ответил Ветров. — Вот так, оглядываясь назад, скажу, что нас спасла портьера. Вы, наверное, видели — там над дверью в гостиной висит. Не портьера, а вторая дверь, скажу я вам. Он с ней замешкался, враз отбросить не получилось, но потом уж времени зря не терял. В один момент сшиб меня, и к Владимиру с ножом. Я, по счастью, на какой-то доспех налетел, и устоял. Схватил, что под руку попалось. Это меч оказался. В общем, рука не подвела.

— Пока вроде как самозащита выходит, — констатировал я, впервые за всю ночь удостоившись благосклонного взгляда от барышни. — Но у этого бедняги еще две пули в спине. Можете это объяснить?

Ветров вздохнул и продолжил:

— Дело было так. Мы с Владимиром, честно говоря, растерялись и не придумали ничего лучше, как избавиться от тела.

— Если вы мне не солгали, то это — худший вариант из всего, что вы могли придумать, — ответил я. — Позвонили бы в полицию, и дело с концом.

Взгляд барышни обрел былую суровость. Ветров покачал головой.

— Наверное, это моя вина, — сказал он. — Привык полагаться на себя. Опять же, как оказалось, вариант вышел не так и плох. Этого приятеля, — он махнул рукой в сторону тела на столе, — кто-то впустил в дом.

— Господи, и этот кто-то — один из нас, — прошептала барышня.

— По моим прикидкам выходит, что так, — сказал Ветров. — В тебе, Анна, я нисколько не сомневаюсь, а вот остальные… Или у вас, господин полицейский, есть другая версия?

— По этой части у нас вообще полный консенсус, — проворчал я.

— Значит, кто-то из своих, — констатировал Ветров. — В общем, слушайте дальше. Мы надели на труп старый халат Владимира. Для маскировки. В коридоре темно, по росту они один в один, так что со спины сошел бы. Владимир вынес его на себе. Я чуть задержался, пытался меч на место пристроить. Статуя-то прямо напротив входа, наверняка примелькалась и домашние сразу бы непорядок заметили.

Тут я усмехнулся. Доспех так «примелькался», что домашние графа даже не смогли вспомнить, а был ли меч? Во взгляде барышни отразилась полная солидарность, но она предпочла промолчать.

— В общем, не получилось у меня, — пожаловался Ветров. — Так и не понял, как он там крепился. И тут слышу в коридоре выстрелы. Два. Я метнулся к двери. Осторожно выглянул. На полу — тело в синем халате, и никого больше. Ну, думаю, вот и наш «кто-то» объявился.

— И кто это?

Мы с барышней задали этот вопрос одновременно. Ветров изобразил виноватую улыбку.

— Не увидел. В коридоре его уже не было. Я успел заметить только, как закрывается дверь в кладовку. Выступать с мечом против пистолета мне показалось слишком самонадеянным, и я отступил. Потом началась суматоха.

— Как скоро, кстати? — спросил я.

— Минуты через две, — уверенно сказал Ветров. — Я успел отойти к главной лестнице и спуститься по ней. Быстро, конечно, но не бегом.

Барышня помотала головой.

— Господи боже мой, — прошептала она. — Значит, я всё-таки вас видела. А уж думала, дух мне явился.

— Прости, Анна, — сказал капитан. — Я думал сразу открыться, но когда убитого признали графом, решил еще немного побыть привидением.

— Да, запутали тут, — проворчал я. — Если бы не халат этот старый и не одежда покойника, я и не подумал бы искать кого-то еще. А вы, Анна Владимировна, как я понял, в опознании тела не участвовали?

Барышня помотала головой.

— Я, простите, в обмороке стояла, — пробормотала она, позволив себе слабую полуулыбку.

Ветров тут же рассыпался в извинениях и уверениях, что она — самая смелая девушка на этом свете. А быть может, и на том тоже. Уверения были приняты благосклонно. Я устало выдохнул и без всяких сожалений порушил им всю идиллию.

— Хорошо, — нарочно громко сказал я. — Сейчас уже второй час ночи. Весь день я гонялся по Финскому заливу за убийцей, и устраивать тут еще один раунд тараканьих бегов не собираюсь. А вот что я собираюсь сделать, так это вызвать сюда взвод полицейских, и мы перетрясём этот дом сверху донизу, но найдем графа или то, что от него осталось.

— Не нужно устраивать погром, — раздался тихий безжизненный голос. — Я к вашим услугам.

— Папа! — взвизгнула барышня.

Из темноты коридора выступил высокий седой человек. Был он мертвецки бледен, но на призрака всё же не тянул. Разве что на упыря. Я даже рефлекторно дернулся перехватить барышню, метнувшуюся к нему, но гибкая девушка легко уклонилась. Граф шагнул ей навстречу. Барышня бросилась ему на грудь, и он протяжно застонал. Когда барышня отпрянула, граф обеими руками держался за левый бок. На белой рубашке расплывалось красное пятно.

— Что с тобой?! — вскинулась барышня.

— Ничего, — успокоил ее граф. — Просто повязка сбилась.

Тут уж мы с Ветровым бросились к нему и помогли сесть на стул. Он откинулся на спинку, тяжко вздохнул и прикрыл глаза.

— Очень рад, ваше сиятельство, видеть вас живым, — сказал я. — Да еще и, согласно показаниям присутствующего здесь капитана Ветрова, невиновным в убийстве. Однако, смотрю, вам досталось чуть больше, чем я мог предполагать.

Ветров метнул в графа быстрый вопросительный взгляд. Я его перехватил. Они оба это поняли, и граф без лишних проволочек сообщил:

— Это случилось уже после, когда обыскивали дом. Кто-то подобрался ко мне сзади. К счастью, у него не такая твердая рука, как у тебя, Николай. Жаль, не заметил, кто это был.

— Нужно немедленно позвать врача, — распорядилась барышня и ткнула пальцем в грудь полицейскому: — Вы! Позовите сюда этого немецкого доктора.

Полицейский глянул в мою сторону. Я кивнул. Граф отрицательно покачал головой.

— Рана пустяковая, — тихо сказал он. — А раз уж пришло время вскрывать карты, так всем разом. Хочу увидеть их лица. Вы, господин полицейский, уже готовы сказать, на кого смотреть особенно внимательно?

— Есть предположения, но конкретное имя называть еще рано.

— Что ж, постараемся добыть вам недостающие карты. Командуйте. Николай, ты помоги мне. Там хочу выглядеть как следует, а тут блефовать не перед кем.

Барышня принялась уговаривать его остаться, но в твердости он ей нисколько не уступал. Я махнул рукой полицейскому:

— Держи пистолет под рукой, — велел я. — Пойдешь последним и смотри внимательно. Всё-таки два покушения подряд, мало ли что.

Он вытащил револьвер. Ветров поднялся сам и помог принять вертикальное положение графу. Выглядели они, поддерживая друг друга, как два подгулявших упыря, и я с трудом подавил улыбку.

— Ну что, господа покойнички, — сказал я, — если вы готовы, то вперед!

Барышня так глянула на меня, словно из двустволки дуплетом бабахнула! Ветров улыбнулся, и мы пошли.

ВОССОЕДИНЕНИЕ СЕМЬИ ПРОШЛО относительно мирно. Первым в гостиную вошёл я.

— Надеюсь, вы не заблудились, — язвительно начал Юрий, но осекся, заметив перчатки.

— Поздравляю! — воскликнул Сергей. — Я же говорил, что полиция справится. Так, а теперь слушайте меня…

Старший брат осекся вслед за младшим, когда в гостиную вошел граф. Несмотря на первоначальный план, он всё еще тяжело опирался на капитана. Пока братья пребывали в одном ступоре на двоих, графиня вскочила с кресла и помогла устроить в нём мужа. Затем началась обычная для таких случаев суматоха.

— Кто есть так накладывать повязка?! — сокрушался доктор, аккуратно сматывая мятую и перепачканную кровью тряпицу с бока графа. — Подать сюда горячий вода!

Графиня строго глянула на дьякона. Тот вздохнул и, бормоча себе под нос:

— Дожили, немчура русского человека на кухню гоняет, — с должной поспешностью выскочил из гостиной. С водой у него получилось лучше, чем с чаем. Не прошло и нескольких минут, как к креслу был придвинут стол и на нём стоял таз с горячей водой. Доктор промыл рану, «узюзюкал» — как выразился дьякон — приличную мебель и перевязал графа как следует. Сергей между делом попытался выудить у меня подробности, но я не счел нужным пойти ему навстречу.

— Что скажете, доктор? — тихо спросила графиня, когда граф со вздохом облегчения откинулся обратно на спинку кресла.

Все дружно насторожили уши.

— Рана не есть опасный, — обнадежил доктор. — Плохо есть плохой повязка. Он потерять свой кровь. Я рекомендовать покой и постель.

С покоем графу не повезло. Дети хотели знать, каким чудом их отец вернулся с того света, а законная супруга — где муж шлялся, пока был мертвым.

— Господи, — выдохнула графиня. — У меня, когда тело увидела, чуть сердце не оборвалось.

Граф тут же извинился и заверил супругу, что только забота о ней не позволила ему порушить весь спектакль. Ведь где-то рядом прятался убийца с пистолетом, и он вполне мог угостить их обоих четырьмя оставшимися пулями. К счастью, графиня, пройдя с мужем всю войну, смогла держать себя в руках и даже не подать виду, что на полу, под халатом, лежит совсем другой человек.

— Нам-то можно было сказать, — проворчал Сергей.

— А вы сами-то как ошиблись? — спросил инспектор.

— Да они даже и не взглянули на него толком, — бросила барышня. — Сразу в гостиную ломанули, точно кони на ипподроме. Перчатки им подавай!

Последовал обмен взглядами, больше похожий на перестрелку. Пока они выясняли отношения, инспектор отозвал меня в коридор.

— Докладывайте, Ефим, — велел он.

Я начал было рассказывать об аресте Ветрова, но Вениамин Степанович меня остановил.

— Детали потом. У вас достаточно доказательств, чтобы передавать дело в суд?

Пришлось признаться, что не только доказательств не достаточно, но я не в полной мере уверен, кого именно из них призвать к ответу.

— Плохо, Ефим, — проворчал он. — Уж это-то очевидно. Понимаю, что вы очень устали, но преступный мир не будет ждать, пока мы выспимся. Какие у вас соображения?

— Хм…

Я пытался усиленно соображать, но инспектор был прав — я устал. Мозг работал плохо.

— Вообще, я собирался обыскать дом. Чтобы окончательно исключить возможность, что тут еще кто-то неучтенный бегает.

— Вряд ли, — сказал Вениамин Степанович. — Но это правильный ход, Ефим. Системный. Действуйте. И непременно отыщите оружие, которым был ранен граф. Нам нужны доказательства. Интуицию суд не примет. Даже мою.

Мы со всем положенным тактом осмотрели дом, но больше ни одного человека — ни живого, ни мертвого — не обнаружили. Нашли лишь кортик, которым пытались прикончить графа. Капитан Ветров показал, что видел это оружие в руках нападавшего, но на момент второго покушения тот был гарантированно мертв, и это нам ничего не дало.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, О КОТОРЫХ говорил Вениамин Степанович, мы добыли пять дней спустя. Всё это время капитан Ветров жил в Кронштадте, под строгим надзором полиции, а перчатки лежали в нашем сейфе как вещественное доказательство. Пятого января над ним состоялся суд. Надо заметить, весьма оперативно по нашим меркам, но это Вениамин Степанович задействовал свои столичные связи. Граф держался бодро и давал показания стоя. Убийство неизвестного было признано необходимой обороной.

Обе Анны Владимировны расцеловали освобожденного прямо в зале суда капитана, и тот тем же днем поспешил откланяться. Перчатки он увозил с собой, что вызвало очередную бурю в семействе Рощиных. Уже по весне, на приеме у губернатора, я вновь столкнулся с Анной Владимировной младшей, и она поведала, будто бы братья покинули дом буквально за полминуты до того, как их вышвырнули бы вон. Граф был в ярости.

Ветров, когда покидал Кронштадт, был задумчив и печален. С полицейским эскортом, которым он, по указанию Вениамина Степановича, между делом похвастался в доме Рощиных, капитан без приключений добрался до Ораниенбаума и был посажен на поезд до Петербурга. Оттуда он должен был незамедлительно отправиться в Москву, причем собирался воспользоваться аэропланом.

Точнее говоря, я дал в Петербург телеграмму знакомому авиатору. Он ответил только седьмого. Весьма язвительно составленная телеграмма извещала, что его этажерка на последних испытаниях пролетела едва ли метров двести, а до Москвы — и это должно быть известно даже такому неучу, как я, — расстояние несколько больше. Неуч, ёшкин кот! И это после того, как я спас ему жизнь, когда его недоразумение с William F. Temple крыльями перевернулось прямо на старте из-за сильного ветра!

Но, главное, копию моей телеграммы Ветров тоже продемонстрировал в доме Рощиных, убеждая тех, что с ним всё будет в порядке. По словам той же Анны Владимировны, он их всех этим полетом куда больше напугал, чем успокоил, хотя на самом деле задача перед капитаном стояла — напугать только одного. Того, кто боялся упустить перчатки.

Мы ждали его в Петергофе. Отряды полиции заранее выдвинулись на все станции, где останавливался поезд Ораниенбаум — Петербург, но это было скорее для подстраховки. В конце концов, серьезной форы мы преступнику не дали. Он, конечно, по льду мог рвануть и прямиком в Петербург, но на вокзале капитана должны были встречать, так что разумнее всего было перехватить его по дороге, а ближайшей остановкой был именно Петергоф.

Когда показался поезд, мы с Матвеевым покинули теплое кафе и пошли вдоль перрона, разглядывая пассажиров.

— Этот вроде? — спросил городовой, кивнув вправо.

У ограды, обхватив себя руками, подпрыгивал на месте дьякон Феофан. Нас он не заметил. Всё его внимание было приковано к поезду. Мы, как бы прогуливаясь, подобрались поближе.

Паровоз предупреждающе свистнул, и пассажиры подобрались, как по команде «на старт». Поезд, замедляя ход, подкатил к перрону и остановился. Двери открылись. Пассажиры хлынули внутрь. Провожающие обнимали отъезжающих и мешали тем, кто напирал сзади. В общем, началась обычная вокзальная толчея.

Дьякон уже собрался нырнуть в нее, когда из вагона через толпу прорвался капитан Ветров с саквояжем в руках. Не оглядываясь по сторонам, он быстро зашагал к зданию вокзала. Дьякон рванул следом. Мы — за ним. Расставленные по перрону полицейские как бы невзначай двинулись в нашу сторону. Дьякон сунул правую руку в карман. Когда их с капитаном разделяло не больше шага, рука вынырнула из кармана, и тут я тихо скомандовал:

— Берём!

Наверное, надо было дать Матвееву более детальные инструкции, но тогда я как-то об этом не подумал. В результате тяжелый кулак городового просто вылетел вперед и врезался дьякону в ухо. Феофан улетел к ограде, врезался в нее и свалился под ней. Мы подбежали. На снегу лежал потерянный дьяконом револьвер.

— Ёшкин кот, — проворчал я, поднимая оружие. — Я думал, он за ножом полез.

Матвеев хмыкнул что-то неопределенное. Присев рядом, я похлопал дьякона по щекам. Тот тихо, не открывая глаз, застонал.

— По-моему, ты малость перестарался, — проворчал я.

— Это бывает, — равнодушно отозвался Матвеев.

— Ну, тогда тебе его и тащить, — подвел я итог.

Матвеев легко забросил тщедушного дьякона на плечо.

— Вот все время ты на мне ездишь, — проворчал городовой.

— Это не я, это он, — поправил я.

Матвеев снова фыркнул, и мы направились к выходу, сопровождаемые почетным эскортом из пяти полицейских. Люди, спешившие на поезд, удивленно оборачивались, но никто не задержался. Лезть в дела полиции у нас не принято.

— Слушай, — сказал Матвеев, когда мы вышли из здания вокзала. — А ты его сам вычислил, или Степаныч подсказал? Или мы тут вообще на удачу прикатили?

— Сам вычислил, — ответил я. — У инспектора по этой части снега зимой не выпросишь. Сегодня с утра пораньше сочинял рапорт по делу, ну и на свежую голову сообразил.

— И как?

— Ну, мысль такая, — поведал я. — Чтобы графа подрезать по второму разу, надо было знать, что он еще живой. А кто знал? Только графиня да, возможно, дьякон.

— А капитан? — спросил Матвеев, понизив голос и кивнув на шагавшего рядом Ветрова.

Тот, погруженный в свои мысли, этого не заметил. Или не счел нужным замечать.

— А ему-то зачем? Граф перчатки и так отдал.

— Ясненько. А графиня как отпала?

— Тут больше интуиция, — признал я. — Эти покушения на графа какие-то сумбурные. Не получилось раз, не получилось два, ну куда дальше с ножом-то лезть? Заметался наш преступничек, заторопился. А кому там имело смысл спешить? Тому, кто знал — приехал Ветров, причём приехал тайно, а стало быть, приехал, скорее всего, за перчатками. О приезде Ветрова знали только сам граф и дьякон.

— Кто-то мог случайно увидеть, как капитан входит в дом, — возразил Матвеев.

— Мог, — согласился я. — Но мог ли он быстренько вызвать нашего покойника? Вряд ли тот околачивался поблизости. Значит, его позвали заранее, а из дому выходил опять же только дьякон. И выходил он, зная, что приехал Ветров. Но, в принципе, тут варианты возможны. Поэтому мы и устроили этот спектакль. Для гарантии, так сказать.

— Хитро, — признал Матвеев. — Я бы не додумался.

— Вот поэтому я — агент, а ты — городовой, — усмехнулся я. — Видишь разницу?

Матвеев подумал пару шагов, потом сказал:

— Честно говоря, нет. Мы оба гоняемся за какими-то головорезами, вместо того чтобы, как все нормальные люди, проводить время в кругу семьи. Вся разница, что нашу добычу я на себе тащу, так, знаешь, оно ведь и до службы так было. Сколько я твоих дирижбамбелей перетаскал.

— Не дерижбамбелей, а воздушных шаров, — поправил его я. — Они, как и дирижабли, относятся к классу летательных аппаратов легче воздуха, но…

Матвеев шумно фыркнул.

— Ну ты, Ефим, ври да не завирайся. Я ж эти твои аппараты, как сейчас вот этого жулика, на плече нёс, так что про «легче воздуха» ты кому-нибудь другому втирай. И вообще, где уже наши сани?

— Вон ждут, — ответил я, показывая направо.

ДЬЯКОН ОЧНУЛСЯ, УЖЕ когда мы вернулись в Кронштадт. Может быть, и раньше, но всю дорогу он полулежал, куда его Матвеев определил, и не шевелился. В отделение дьякон вошел сам, хмуро глядя себе под ноги. Наш дежурный Семен оформил арестанта, и мы отправились на второй этаж, в кабинет инспектора.

Вениамин Степанович пил чай и листал мой отчет по делу.

— Садитесь, Феофан, — сказал инспектор.

Дьякон опустился на стул посреди кабинета и застыл, сумрачно глядя в пол. Я прошел на свое место. Раскрытый на недочитанной статье журнал так и лежал на столе. Я заложил его обрывком бумажки и отложил в сторону. Семен приготовился вести протокол допроса, но Феофан угрюмо молчал.

Так прошла минута. Инспектор мягко откашлялся и предложил дьякону облегчить душу чистосердечным признанием. Феофан глянул на него исподлобья и ответил, что ей такая мелочёвка не поможет.

— Надо же, — сказал инспектор. — И даже возможность получить срок поменьше вас не привлекает?

Дьякон ответил, что нет. Тут даже мне стало интересно.

— Первый раз вижу преступника, который не хочет скостить срок.

— А я его точно получу? — равнодушно спросил дьякон. — Я, может, еще побрыкаюсь в суде.

— Это ваше право, — спокойно молвил инспектор, прихлёбывая чай. — Вот только нам есть чем вас стреножить. Во-первых, ваше покушение на капитана Ветрова сегодня. Во-вторых, на кортике, которым был ранен граф, остались отпечатки пальцев. Уверен, что, когда мы сравним их с вашими, сходство будет стопроцентное.

— Отпечатки? — переспросил дьякон.

— Да, отпечатки пальцев, — терпеливо повторил инспектор. — Есть такая методика для опознания преступника. Новая, но достаточно действенная.

Дьякон озадаченно посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — буркнул он. — Как у всех.

— А линии на подушечках пальцев — не как у всех, — сообщил инспектор. — Они, знаете ли, у каждого человека уникальные. Вы, конечно, можете сказать, что случайно касались кортика раньше, как и револьвера графа, однако после вашей сегодняшней выходки с пистолетом суд вряд ли вам поверит. И на свободу вы выйдете очень не скоро.

— А смысл? — равнодушно бросил дьякон.

— Не понял, — протянул инспектор. — Смысл чего? Выхода на свободу?

— Угу. Что мне на ней делать?

— Неужели совсем нечего?

Феофан отрицательно помотал головой.

— Сколько мы за этим золотишком гонялись, — проворчал он. — Думали, наконец-то заживем как люди. А теперь всё. Привет. Так уж лучше в тюрьме, чем под забором. Там хоть кормят.

Дьякон вздохнул, и на миг с его лица словно бы маска упала, позволив мне увидеть за ней усталого и не раз битого жизнью человека. Потом он снова уставился в пол.

— Ну, как хотите, — промолвил инспектор. — Тогда позвольте всего один вопрос: когда вы стреляли в человека в халате — вы полагали, что стреляете в графа, или же знали, что стреляете в своего сообщника? Он, кстати, был на тот момент уже мертв, и в его убийстве вас не обвинят.

Дьякон поднял на него глаза.

— Этот сообщник, как вы его называете, был моим братом, — сказал он. — Ваш капитанишка его прирезал, а его с поцелуями на свободу проводили. Зря я на сиятельство подумал. Капитанишка бы у меня с ножа точно не соскочил.

— Вот как? — инспектор покачал головой. — Должен заметить, что смерть брата — это смягчающее вашу вину обстоятельство.

— Мне это обстоятельство брата не вернет, — хмуро бросил в ответ дьякон и отказался давать показания.

Семен отвел его в камеру.

— Я ознакомился в вашим рапортом, Ефим, — сказал инспектор, когда за дьяконом закрылась дверь. — Должен отметить, что вы делаете успехи. По сравнению с делом о липовом самоубийстве Золотова наметился серьезный сдвиг в сторону систематизации собранных доказательств. Мне понравилось, как вы обосновали подозрения против этого Феофана.

— Спасибо, — отозвался я. — Моя интуиция всё-таки сработала. Конечно, не так, как ваша.

Инспектор покачал головой.

— Нет, не так. Я просто предположил, кто из них смог бы подобраться незаметно к бывалому разведчику, который, кроме прочего, знал, что за ним охотится убийца.

Я мысленно помянул нечистого. Инспектор прямо в самом начале расследования чуть ли не ткнул меня носом в портреты команды разведчиков. Мог бы, впрочем, и поточнее намекнуть, но с ним всегда так. Влёт вычислит, что и как, и сидит с этим знанием, точно собака на сене! Он, видите ли, только инспектор, а ловить преступников — задача инспектируемых им полицейских.

— Вы, кстати, зря возмущаетесь, Ефим, — сказал Вениамин Степанович, словно бы прочитав мои мысли. — Преступника мало вычислить. Нужно еще доказать его вину в суде, а сбор доказательств не всегда по силам сыщику-одиночке. Их время уходит. Будущее, Ефим, за системой. Системой, которая способна пройтись мелким гребнем по следам преступника, собрать мельчайшие улики и объединить их в единую картину преступления. И вы, Ефим, вполне можете стать частью этой системы, если будете стараться.

— Стараться стать винтиком в машине, — отозвался я.

— Тоже хорошее сравнение, — согласился инспектор. — Винтик в машине, которая раздавит преступность по всей России — это не так и плохо. В машине, противостоять которой не сможет ни один самый изощренный преступный мозг, а не только такие неудачники, как этот наш дьякон. Не сможет просто потому что несопоставимы будут противоборствующие стороны — человек и огромная машина. Вот, Ефим, что мы создаем. А вы физиономию кривите каждый раз, когда простой отчет пишете.

Я покачал головой. Сам того не зная, инспектор повторил слова из так и не дочитанной мной статьи.

Она была посвящена грядущему якобы противостоянию летательных аппаратов легче и тяжелее воздуха. Автор пессимистично отвел первым едва ли два десятка лет на борьбу, после чего, по его мнению, должен был наступить быстрый и неминуемый закат. Благородные дирижабли будут сброшены с неба грязными тарахтелками, навроде нынешних автомобилей, только с крыльями.

И всё из-за чего? Прагматичность победит романтику. Самолеты летят куда надо, а аппараты легче воздуха зависимы от ветра. Даже дирижабли с их винтами вынуждены с ним считаться. И когда воздушный флот станет частью системы — в данном случае системы перевозок, — в ней будет место только надежным и предсказуемым (три раза ха!) машинам. Когда перелет из города в город станет таким же будничным делом, как поездка на поезде, едва ли один из тысячи пассажиров взглянет: а какой конкретно самолет их перевезет? Так же, как сейчас один из тысячи взглянет на паровоз, который потянет их состав. В системе никому не будет дела до отдельного винтика. Тот ли, другой ли — главное, что везет по расписанию. А расписание — это система, как ни крути.

Не скажу, что за этими словами нет логики, но лично мне она не нравилась. Я сообщил об этом инспектору — в хорошем настроении, после удачно раскрытого дела он сам был склонен пофилософствовать, — и Вениамин Степанович вздохнул.

— Тут вы не правы, Ефим, — произнес он. — Все эти ваши летающие шары — это, можно сказать, передовой отряд. За которым всегда идет система: будь то армия, аэропланы или полицейские отделения. Если хотите всегда оставаться на переднем крае, вы должны всегда оставаться лучшим в своем деле.

— Ничего против не имею, — ответил я.

— Что ж, — ответил инспектор. — Похвальное стремление. Тогда, для начала, вам нужно научиться доводить всякое расследование до конца. Составьте запрос в военное ведомство по поводу убитого солдата и, как теперь выяснилось, дальнего родственника графа Рощина. Также проследите за отъездом капитана Ветрова. Теперь, когда про золотые перчатки весь Кронштадт знает, нам лучше быть начеку. Потом оформите дело дьякона для передачи в суд и выделите в отдельное делопроизводство похищение капитана Ветрова в Порт-Артуре в ходе военных действий. Вряд ли мы сможем доказать соучастие дьякона, но преступление было — пусть оно будет в системе. Глядишь, когда и всплывет чего.

Я едва успевал помечать себе в блокнот посыпавшиеся распоряжения. Получившийся список недвусмысленно намекал, что стать лучшим по версии Вениамина Степановича — задачка не из лёгких даже для сторукого архонта.

ВТОРОЙ СУД — НАД дьяконом — состоялся две недели спустя. Феофана осудили за соучастие в покушении на убийство. Поскольку покушение не удалось, вместо каторги он отправился в тюрьму. Там ему будет полегче. Доказать его участие в похищении капитана Ветрова и выдаче последнего японцам, как и предрекал инспектор, не удалось, а дьякон как в рот воды набрал. Ни да, ни нет от него так и не добились. Военные тоже не проявили интереса, и обвинение пришлось снять.

Капитан Ветров уехал на следующий день после суда над Феофаном. Тихо и без помпы. Месяц спустя он прислал на мое имя телеграмму из города Харбин, сообщая, что добрался удачно, после чего пропал уже навсегда.

Кронштадтский детектив


предыдущая глава | Кронштадтский детектив | Часть третья. Самарский оборотень