home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Часть третья. Самарский оборотень

ПРОВОДЫ МАСЛЕНИЦЫ В Кронштадте традиционно проходили под лозунгом: «Гуляем как в последний раз!» С понедельника начинался Великий пост, вот народ и старался наесться да напиться впрок. Причем, как водится, больше всех старались те, кто, в общем-то, пост соблюдать и не собирались.

Аккурат после обеда городовой Матвеев приволок в участок Мишку Алтынина. Как водится, пьяного в дым. Пока наш вечный дежурный Семён оформлял арестанта, Матвеев рассказал, что Мишка бузил в кабаке. Полез в драку супротив целой компании. Ему надавали по шее да и выкинули вон, но в процессе основательно побили посуду. Кабатчик в претензии.

— В общем, всё как обычно, — закончил эту историю Матвеев.

— Стало быть, не в первый раз? — поинтересовался Вениамин Степанович.

Инспектор, тоже как водится, восседал за своим столом и пил ароматный чай из большой фарфоровой кружки с императорским вензелем.

— Даже не в десятый, Вениамин Степанович, — заверил я инспекторя. — Так-то он смирный, только с гонором, но как напьется, идет чертей гонять.

С чертями ему, правда, пока не везло. Прошлый раз Мишка на них по осени ополчился. Где он их нашел, так и осталось тайной. Известно лишь, что черти попались боевые и дали сдачи. Мишка убежал от них с разбитым носом и с фингалом под каждым глазом. Орал как оглашенный, звал на помощь, но в руки не давался. Городовые его по всему Гостиному двору ловили, и мы с Матвеевым в этом участвовали.

Всё-таки Мишка нам не совсем чужой человек. Выросли в одном дворе, даже дружили какое-то время. Собственно, мы и теперь приятельствовали, хотя виделись довольно редко. У него теперь была своя компания, которую мы регулярно задерживали за разные мелкие правонарушения.

— В этот раз, Ефим, были оборотни, — уточнил Матвеев и с усмешкой добавил: — Люди-собаки. Мишка мне всю дорогу про них втирал.

Я хмыкнул и сказал:

— Надо его, как проспится, нашему доктору показать. Клаус Францевич любит такие истории. Заодно и Мишку осмотрит.

— Ага, — Матвеев согласно кивнул. — Только вряд ли ему что-то интересное перепадёт. Там у кабака какая-то старая псина крутилась. Думаю, Мишка на нее и среагировал.

— Надеюсь, она его не покусала, — заметил Вениамин Степанович и, отхлебнув чаю, добавил: — Бродячие собаки могут быть переносчиками опасных болезней.

Семен вздрогнул и, отложив перо, быстро протер руки салфеткой.

— Да нет, Вениамин Степанович, — Матвеев махнул рукой. — Как он в окно на нее вылетел, она вперед своего визга удрала.

— Ну и славно, — подытожил инспектор, после чего потерял к Мишке всякий интерес.

Мы определили дебошира в отдельную камеру и Матвеев ушел.

— Загляну к Алтыниным, — пообещал он перед уходом: — Скажу Марьяне, что Мишка у нас.

Марьяной звали Мишкину мать, даму весьма крутого нрава. Я тогда, помнится, подумал, что ох и попадет же ему! Но куда деваться? Приличных денег у Мишки никогда не водилось, так что расплачиваться за его подвиги в очередной раз придется ей.

— Давай, — сказал я и погрузился в составление отчета по последнему делу.

С ОТЧЕТОМ Я покончил довольно быстро. То есть быстро для меня. В полчаса управился. Потом я еще немного подождал, пока чернила просохнут, чтоб не смазать текст ненароком, и сдал отчет инспектору.

Вениамин Степанович уже дочитывал, когда вернулся Матвеев. Вид у него был чертовски озадаченный. С Матвеевым в участке появился дородный мужчина в лисьей шубе. Мужчина морщил лицо и держался рукой за затылок.

— Ограбили меня, господа хорошие, — прямо с порога пожаловался он.

— Печально, — в тон ему ответил инспектор. — Что ж, рассказывайте, как всё было. Мы вас внимательно слушаем.

Мужчина устроился на стуле, как сыч на пне — нахохлился, насупился и закрутил одной башкой, переводя взгляд то на меня, то на инспектора. Матвеев остался стоять у двери, аккуратно прикрыв ее с этой стороны. Вениамин Степанович отставил на отдельный столик чашку с чаем и изобразил на лице «я весь внимание». Я приготовился записывать показания. Мужчина громко и тяжко вздохнул.

— Фамилия-то моя Барсуков, — объявил он. — Кирилл Игнатьевич, ежели что.

Говорил он неспешно, перемежая повествование протяжными вздохами и так разводя руками, словно развешивал слова по кабинету. Я без труда успевал за ним записывать. Опуская всё лишнее, пострадавший оказался купцом из Самары. В Кронштадт этот Барсуков приехал неделю назад по личным и торговым делам. Дела складывались отлично, «ежели что», но сегодня после обеда купцу хорошенько треснули по затылку и обобрали. Добычей грабителей стал кошелек «коричневый, кожаный, потертый в двух местах» и карманные часы.

— В кошельке рублей пятьдесят было, — Барсуков махнул рукой, словно прощаясь с ними. — Но главное, это мои часы. Пять тысяч они стоят.

— Так дорого? — тихо удивился я.

— Получается, так, — Барсуков развел руками и начал перечислять, загибая пальцы: — Механизм работы швейцарской, с музыкой, корпус из золота высшей пробы, циферблат отделан драгоценными каменьями. Маленькими, скажу честно, зато целый узор ими выложен. Цепочка — и та золотая…

Я все это записал и уточнил, что за узор, заработав одобрительный взгляд от Вениамина Степановича. Барсуков, размахивая руками, словно бы набрасывая рисунок в воздухе перед собой, старательно описал собачью голову на фоне леса, а кроме того, каждая цифра на циферблате располагалась на отдельном кленовом листике.

— Необычный узор, — заметил я. — Собака, стало быть.

— Ну да, ну да.

Барсуков дважды кивнул и бросил на меня внимательный оценивающий взгляд, словно бы решая, можно ли доверить мне какой-то важный секрет. Инспектор тоже это заметил и сказал купцу:

— Вы, Кирилл Игнатьевич, можете рассказывать всё без утайки. Секреты хранить мы умеем, а чем лучше мы будем представлять, что у вас пропало, тем легче нам будет вашу пропажу сыскать, — тут он указал в мою сторону и добавил: — Ефим Родионович — агент опытный. Если он считает, что изображение собаки важно для следствия, то уж поверьте мне — это действительно так.

Честно говоря, я совсем так не считал. По крайней мере, до того момента, как инспектор проявил столь явный интерес к этой псине. Да, рисунок необычный, если всплывут где часики — опознать их будет нетрудно, но не более того. Однако Вениамин Степанович на подсказки был скуп, считая, что инспектор должен только инспектировать работу полиции, а не делать ее за нее, и если уж он так откровенно акцентировал мое внимание на собаке, ее стоило взять на карандаш.

— Поговаривали, — чуть ли не шепотом сообщил Барсуков, — будто бы предок моей супружницы по материнской линии оборотнем был. На узоре-то как раз это он и есть.

— Любопытно, — сказал я и бросил внимательный взгляд на инспектора.

Вениамин Степанович являл собой эталон невозмутимости. Мол, эка невидаль — предок-оборотень. Вон, к примеру, у Матвеева теща — настоящая кикимора, и ничего, живет человек. Не хуже прочих.

Когда пауза откровенно затянулась, инспектор спросил, где произошло ограбление.

— На кладбище, — ответил Барсуков.

— На немецком, — уточнил Матвеев. — Там я его нашел.

Инспектор удивленно приподнял левую бровь, а я как можно более тактично осведомился, за каким лешим его туда понесло. В смысле, купца, хотя Матвееву я потом собирался задать тот же вопрос. Время для визита на кладбище было, прямо скажем, не самое подходящее. Даже снег еще не сошел.

— Ваша правда, — признал купец. — У нас-то в Самаре потеплее будет.

Впрочем, ничего серьезного Барсуков, по его собственным словам, всё равно не планировал. Как оказалось, там, на немецком кладбище, этот самый предок-оборотень и похоронен. По крайней мере, был похоронен. Барсуков планировал убедиться, что покойный всё еще на месте, и если так, то:

— Покаялся бы, прощенное воскресенье, как-никак, — поведал свои планы купец, изображая в воздухе руками нечто, что, скорее всего, должно было бы изобразить перед нами процесс покаяния. — Ну и пошел бы себе восвояси.

Уход восвояси в его исполнении напомнил мне ветвистую корягу, проплывающую мимо берега.

— Есть за что каяться? — сразу спросил инспектор.

— Вроде как нет, — купец развел руками и вздохнул. — Но раз покойный стал живых беспокоить, то, наверное, не просто так. Являлся он мне. Раз десять приходил. Я уже и со счета сбился!

Моей первой мыслью было: хорошо же ему врезали! Впрочем, было и более прозаическое объяснение. Мы с инспектором пришли к нему одновременно, но озвучил его именно Вениамин Степанович:

— Извините, Кирилл Игнатьевич, но я должен спросить: вы, как я понимаю, иногда употребляете алкоголь?

Вопрос, по правде говоря, прозвучал как утверждение.

— Выпил малость, — признал Барсуков. — Для храбрости, ежели что.

Когда он выдыхал, эта малость за три метра чувствовалась. Я на всякий случай занес на бумагу и показания купца, и собственную оценку.

Инспектор спокойно кивнул и задал следующий вопрос:

— И где именно вы выпили?

Барсуков замялся, припоминая.

— Вроде бы заведение называется «У Мартына», — не вполне уверенно произнес он. — Мне его знакомый рекомендовал. Кухня, говорит, у них больно хорошая.

— Это верно, — сказал инспектор. — А кто рекомендовал?

Барсуков так глубоко погрузился в воспоминания, что ему даже пришлось помогать себе руками. Покрутив ими в воздухе, он извлек из глубин разума ответ на вопрос:

— Тимофеев он, Александр. Никак не припомню, как его по батюшке. Тоже, представьте, из Самары. Вот ведь где довелось встретиться.

— Очень интересно, — сказал инспектор. — И тоже купец?

— Нет, — Барсуков махнул рукой. — Курьер почтовый. Говорит, мы и в Самаре встречались, но я, правда, запамятовал. Сами понимаете, человек я торговый, со сколькими людьми за день переговоришь, всех, бывает, и не упомнишь.

— Да, такое бывает, — согласился инспектор. — А от Мартына вы куда направились?

— Прямиком на кладбище.

— Пешком?

Барсуков помотал головой, поморщился и потер затылок.

— Нет, на извозчике, — ответил купец. — Он меня до самых ворот довез, а дальше я уж пешком, да.

Дальше, согласно показаниям Барсукова, он прошел в калитку и побрел в поисках нужной могилы. Последний раз он там был лет десять назад, на похоронах того самого родственника, и с тех пор больше не появлялся. В общем, не удивительно, что покойный осерчал. Кроме того, расчищены были только центральные дорожки, а тропинки и прочие ориентиры скрылись под снегом, так что поиски слегка затянулись.

Тут у меня возникло смутное ощущение, что купец нам что-то не договаривает, но что именно — об этом моя интуиция молчала. Я взглянул на инспектора. Судя по тому, как тот чуть подался вперед, ощущение было правильным.

Поплутав с четверть часа, «никак не больше», Барсуков нашел подходящие ориентиры, включая памятник, который он случайно запомнил с прошлого раза. Могила предка была в том же ряду, но значительно ближе к ограде и, соответственно, дальше от дорожки. Туда пришлось по снегу топать, а снегу там — по колено намело. Где-то на полпути купца и настиг удар по затылку.

Когда Барсуков очнулся, ни кошелька, ни дорогих часов у него уже не было, а был только стоявший над ним городовой, который, собственно, и привел купца в чувство. Инспектор вопросительно взглянул на Матвеева.

— Меня, Вениамин Степанович, на него извозчик навёл, — спокойно пояснил тот. — Сказал, мол, странный какой-то барин, по кладбищу зимой шастает. Вдруг сатанист какой!

На последней фразе Барсуков возмущенно вскинулся, но тотчас вновь скривил рожу и уже обеими руками схватился за затылок. Инспектор вежливо предложил ему стакан зеленого чаю, который, по его словам, способен враз утихомирить головную боль. Барсуков очень осторожно изобразил в ответ отрицательное мотание головой, а Матвеев тем временем закончил свой рапорт.

— Я решил взглянуть, — сказал он. — Прошел туда-сюда, и нашел его.

— В снегу, в стороне от дорожки? — уточнил инспектор.

— Так точно, Вениамин Степанович.

— Значит, там должны были остаться следы, — сказал инспектор.

Во взгляде Матвеева промелькнула несвойственная ему неуверенность.

— Следы да, следы были, — признал он. — Вот его.

Городовой указал на купца. Тот всё еще боролся с головной болью.

— А кроме него? — спросил инспектор таким тоном, каким он обычно подразумевает: «Выкладывай всё, готов выслушать любую дичь».

— А кроме него, Вениамин Степанович, там только следы огромной собаки, — твердо сказал Матвеев.

Инспектор на пару минут основательно задумался. Я взглянул на Матвеева: мол, ты это серьезно? Тот едва заметно кивнул: мол, серьезнее некуда.

— Интересное дело, — сказал инспектор и, повернув голову ко мне, добавил: — Займитесь им, Ефим.

ПЕРЕПОРУЧИВ КУПЦА БАРСУКОВА заботам хорошего немецкого доктора Клауса Францевича Азенберга, я первым делом отправился на кладбище. Компанию мне составили Матвеев и Семён. Последний у нас внезапно заделался фотографом. Поначалу он фотографировал исключительно прекрасных барышень, но руководство быстро сумело перенаправить его талант в более практичное русло.

— Я там местного сторожа мобилизовал, — пояснил по дороге Матвеев. — Поручил ему охранять место преступления, чтоб следы не затоптали.

— И что, там действительно только следы купца и собаки? — спросил я.

— Теперь еще мои, — ответил Матвеев. — Сейчас сам увидишь.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Ты хочешь сказать, что этот оборотень встал из могилы, грабанул родственничка и лег обратно?

— Нет, — спокойно ответил Матвеев. — Собачий след идет от дороги и на нее же возвращается.

— Вообще-то, если нечистую силу похоронить неправильно, она может восстать из мертвых, — блеснул знаниями Семён. — И тогда она бродит по всей округе.

— А ты-то откуда знаешь? — спросил я.

— Была у меня знакомая гадалка, такие страсти на ночь рассказывала — я потом заснуть не мог.

— А она, часом, не рассказывала, как можно отловить оборотня? — спросил Матвеев.

Семён почесал за ухом и сказал, что вроде оборотня можно остановить серебром. У них всех на него поголовная аллергия.

— Столовое серебро сойдет? — деловито уточнил Матвеев.

— Наверное, да, — не слишком уверенно ответил Семён. — А еще серебро есть в фотобумаге, но я не знаю, сколько его там.

— Давайте вначале разберемся, сколько у нас тут оборотня, — проворчал я.

Мы по очереди прошли через калитку кладбища, и Матвеев повел нас по дорожке налево. Там нас уже ждали.

Бодрый старик в шинели без погон оказался здешним сторожем. Он привлек к себе в помощь пару дворников, и те с метлами наперевес, точно с ружьями, охраняли следы на снегу. Завидев нас, сторож вышел вперед и строго по-военному отрапортовал, что на вверенном ему участке происшествий не было.

— Хвалю за службу! — без тени улыбки ответствовал Матвеев и наградил старика гривенником.

Тот с достоинством принял награду и проводил нас на место преступления. Там, на снегу, я увидел три пары следов.

Отпечатки подкованных сапог Матвеева я узнал сразу. Он сошел с дорожки немного левее, чтобы не затоптать остальные следы, и его следы я увидел первыми. Далее шла цепочка следов, которые, по всей видимости, принадлежали купцу. Барсуков, сойдя с дорожки, держал курс прямо на раскидистый куст около гранитного памятника. Еще правее, строго параллельно следам купца, отпечатались собачьи следы. На мой взгляд, действительно, довольно крупные. Собака пробежала прямиком туда и обратно, а вот Матвеев с Барсуковым выходили обратно по дуге. Других следов на снегу не было.

— Семён, сфотографируй это, — сказал я, взмахом руки обводя цепочки следов.

Пока он устанавливал треногу и готовился к съемке, попутно рассказывая о своей технике любопытствующим, я спокойно и внимательно осмотрел следы. Первой моей мыслью было, что преступник прошел за намеченной жертвой след в след, но ее пришлось признать неверной. Барсуков носил поверх сапог галоши. Там мало того, что подошва с узором, так еще и на правой галоше была приметная полоса. Я сравнил отпечатки подошв Барсукова в цепочке туда и в цепочке обратно, и должен был признать — они оказались абсолютно одинаковы.

Конечно, преступник мог купить аналогичные галоши — товар-то не штучный — и нанести на них точно такие же повреждения, как на купеческих, или вообще пролететь за жертвой на миниатюрном воздушном шаре, однако всё это выглядело как-то излишне сложно. Наступи купец на битое стекло, и вся задумка пошла бы прахом. Ну а создай преступник миниатюрный воздушный шар, который мог бы бесшумно носить человека в нужном направлении, да еще лавируя между деревьями — дались бы ему тогда купеческие часы! Он бы на одном патенте озолотился. Сейчас к воздухоплавательному делу сам государь интерес проявил, дозволив нашему аэроклубу собирать пожертвования на создание российского воздушного флота.

Я помотал головой, отбрасывая обе версии, и подозвал Матвеева.

— Ну, что думаешь? — спросил тот.

— Пока просто думаю, — ответил я. — Ты у нас вроде охотник…

— Иногда, — сказал Матвеев. — Хотя я больше по тарелочкам стрелок. А что?

— Да вот думаю, а не мог ли человек, к примеру, пришить на подошву собачью лапу и прикинуться песиком? Возможно ведь такое?

— Ну, там другая техника, но вообще да, можно сделать ходульки.

Он присел рядом с собачьими следами, вгляделся в них и сказал, что в конкретно данном случае — вряд ли. Для полной уверенности Матвеев позвал сторожа. Тот, как оказалось, был его давним знакомым и куда более опытным охотником. Я ему задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Вряд ли. Там и постановка лап значение имеет, и глубина следа — человек-то потяжелее собаки будет, — и еще с дюжину нюансов сторож мне перечислил. Все я не запомнил, но суть дела полностью уяснил.

— Собака это, — уверенно заявил мне сторож. — Точно собака.

— Спасибо, — ответил я и окликнул нашего дежурного: — Семён, зафотографировал?

— Ага, — отозвался тот. — Три снимка сделал.

— Отлично, — сказал я и проложил по снежному полю свою цепочку следов.

На всякий случай я держался на пару шагов правее того пути, которым выходили Матвеев с Барсуковым. Все следы вели от дорожки до куста, и никаких следов с другой стороны я не обнаружил. Семён запечатлел для истории, как я стою под кустом с озадаченной физиономией, а я махнул рукой Матвееву. Тот пришел, ступая аккурат по моим следам, и мы уже вдвоем приступили к осмотру места преступления. Точнее, я осматривал, а Матвеев комментировал.

— Вот тут он лежал, — сказал Матвеев, указывая на человекообразную вмятину на снегу.

Барсуков, должно быть, рухнул плашмя, раскинув в падении руки. Пока Матвеев поднимал его на ноги, они тут здорово снег умяли, но кое-что разглядеть еще было можно. Матвеев подошел к Барсукову слева, тогда как собака подбежала справа, и бывалый городовой позаботился о том, чтобы не затоптать ее следы.

На мой непросвещенный взгляд, выглядело всё так, будто бы собака подбежала к купцу, покрутилась рядом и убежала обратно. На более опытный взгляд Матвеева она еще тут малость покопалась в снегу. Городовой указал мне на круглую ямку с разрытыми краями. Размеры ямки вполне соответствовали карманным часам.

— И что у нас получается? — сам себя спросил я. — Собака догнала тут Барсукова, дала ему по башке, он выронил часы, она их подняла и убежала. Бред какой-то!

— Если собака — это собака, то да, — согласился Матвеев.

— Ты же не веришь в сказки про оборотней?

— А ты веришь, что простой собаке могли понадобиться его часы? — вопросом на вопрос ответил Матвеев.

В это я тоже не верил. Минут десять я задумчиво таращился на следы, пытаясь по ним понять, что же здесь на самом деле приключилось, но вдохновение на меня так и не снизошло. Холодный ветер задувал мне в ухо. Я поднял воротник и махнул рукой:

— Ладно, давай проверим этого оборотня.

Фамилию «оборотня» я спросить у купца не догадался, но сторож, пролистав учетные книги, нашел в них Барсукова Кирилла Игнатьевича. Именно он заказал и оплатил похороны. Затраченная сумма была по тем временам примерно средней. Похоронили же с его подачи некоего Карла Фаддея Нагеля, семидесяти трех лет, лютеранина.

Сторож соотнес номер в книге с планом кладбища и уверенно повел нас на место. Пока наш дружный коллектив шагал за ним вдоль ограды, я старательно вертел головой, но никаких следов, кроме тех, что мы же и наоставляли в большом количестве, не заметил.

— Вот она, — объявил сторож, так внезапно остановившись, что я чуть было не наступил ему на пятки.

Выглядела могила этого Нагеля так, как, по-моему, и должна была выглядеть могила, за которой лет десять никто не следил. Она заросла. Кое-где сухая трава даже сквозь снег пробивалась. Крест покосился. Но самое интересное ждало меня впереди. Сторож нахмурился и сказал Матвееву:

— Надо бы снег-то убрать.

Поскольку на снегу не наблюдалось никаких следов, я дал добро. Сторож, ловко орудуя лопатой, шустро откидал снег, и нашим взорам предстал могильный холм. Точнее, полное отсутствие оного. Семён украдкой перекрестился.

— Ешкин же кот, — медленно произнес я. — И как это прикажете понимать?

— Тут, господин полицейский, возможны разные варианты, — спокойно пояснил сторож. — Земля — она не камень, она завсегда в движении пребывает. Только очень медленном. За десять лет всякое могло случиться.

— Например? — сразу спросил я.

— Бывает, воды подземные подтачивают грунт, и тогда земля оседает, — сказал сторож. — Живем мы на острове, да и грунт тут болотистый. Воды хватает. Потом, опять же, гроб деревянный, а дерево со временем гниёт, особливо когда вода вокруг. Ну и, стало быть, когда крышка-то прогнивает, земля своею массой ее продавливает и внутрь гроба обрушивается.

— Там же внутри покойник, — напомнил я.

— Покойный к тому времени тоже сгнивает, — ответил сторож.

— Или сбегает, — громким шепотом добавил Семён.

Я строго на него глянул. Семён напустил на себя вид:

«Да я то что? Я ничего, но потом не говори, что я о важном умолчал».

— Может и сбежать, — спокойно заметил сторож. — Доводилось мне слышать, как живого похоронили, а он взял да выбрался. Но это в деревнях, а у нас доктора толковые. Живого от мертвеца отличить умеют.

— Но если вдруг он всё-таки сбежал, картина будет та же? — спросил Матвеев.

— Картина? — переспросил сторож. — А, ну да, если сбежал покойный, то тогда на его вон аппарате, — сторож кивком указал на Семёна. — Картинка будет аккурат как вы сейчас видите.

Семён вздрогнул вместе с аппаратом. Матвеев как бы невзначай положил руку на кобуру.

— Так, спокойно, — решительно объявил я. — Оборотней не существует, и, стало быть, никто отсюда не сбегал.

Городовой молча указал на просевший холмик. Мол, ты сам всё видишь. Я нахмурился. Да, против фактов не попрёшь. Что-то тут точно было не так. Интуиция мне упрямо намекала, что не так тут что-то иное. Сказала бы прямо, и дело с концом, но она у меня иногда прямо вылитый Вениамин Степанович. Который, кстати, в потустороннюю мистику нисколько не верил.

— Хорошо, — сказал я. — В конце концов, мы всегда можем проверить, там ли еще наш покойничек.

— Это можно, — сказал сторож. — Только разрешение нужно.

Мне почему-то сразу подумалось, что получить такое разрешение будет не просто. Особенно с таким обоснованием, как восставший из гроба оборотень-грабитель.

— Только вот какое у меня соображение имеется, господа полицейские, — неспешно продолжал тем временем сторож. — А ну как он не сбегал никуда? Тогда ведь получится, что мы прах покойного зазря потревожили. Большой грех это. И, если вас интересует мое мнение, совершенно напрасный. Я почитай полвека мертвых сторожу и скажу вам, что никого спокойнее них вы во всем свете не сыщите. Если уж человек возвернулся из загробного мира, у него на то должна быть очень веская причина. И причину эту всё равно надо искать среди живых.

ПОИСКИ СРЕДИ ЖИВЫХ я начал с купца Барсукова. Его самого я нашел там же, где и оставил — в приемной доктора Азенберга. Клаус Францевич успел обработать рану купца и теперь с интересом слушал его семейные предания об оборотнях. Я застал уже самый конец истории. Впрочем, для расследования только он и был важен.

— Аккурат после Нового года он появился, — пожаловался Барсуков, имея в виду оборотистого предка. — Возвращаюсь как-то домой, уже на крыльце оборачиваюсь, а за спиной он стоит. И смотрит на меня так строго!

Я достал из кармана пиджака блокнот и карандаш, открыл блокнот на чистой странице и спросил:

— Что он вам сказал?

— Так а что он мог сказать? — Барсуков широко развел руками. — Он в собачьем обличии был, ежели что.

— Хм… Тогда как же вы его узнали?

— Так на часах он изображен, — Барсуков кистью правой руки изобразил циферблат, а левой — своё лицо, когда он на часы смотрит, после чего добавил: — Насмотрелся. А потом, я его не сразу признал. Поначалу решил, дворняга какая приблудилась. Старая совсем, седая, вот я и подумал: может, кто выгнал? Это уже в доме, когда супружнице своей рассказал, та и говорит: «Это был он!»

— То есть ваша супруга тоже его видела?

Барсуков аккуратно помотал головой. Супругу оборотень своим вниманием не баловал. Та и сама была бы рада встретиться с любимым дедом, но предок упрямо являлся исключительно в ее отсутствие. Заметив это, Барсуков стал выходить в свет только в сопровождении супруги, однако ушлый предок всё равно ухитрялся подловить момент. Однажды вечером прямиком в контору заявился, когда служащие уже разошлись.

— Это есть нормально, — уверенно заявил Клаус Францевич. — Гость с тот мир идёт только за тот, кто есть ему нужен.

— Чего уж тут нормального? — негромко проворчал Барсуков. — Похоронили его честь по чести, строго по лютеранскому обряду. За помин души да за упокой каждый год исправно подаём. Чего ему еще нужно?

— Может, вашего визита на кладбище? — предположил я.

— Кронштадт и Самара, чай, не ближний свет, — ответил Барсуков, отобразив руками необъятные просторы Российской империи. — Да и десять лет лежал он себе спокойно.

— Я и говорю, соскучился.

— Ну уж всяко не по мне, — ворчливо отозвался Барсуков. — Никогда он меня не жаловал при жизни, чего уж теперь-то?

— Любовь значение не иметь! — сказал Клаус Францевич. — Он приходить к вам. Значит, иметь нужда именно в вас.

— Так я к нему и приехал, — отозвался Барсуков. — Сам лично пришел, а он мне бац по голове и обобрал до нитки! Ну куда это годится, господа хорошие?!

Про обобранного до нитки он, конечно, основательно загнул, но в целом купец всё-таки был прав. Это совсем никуда не годилось.

Пока купец возмущался, я с разрешения доктора быстренько пролистал его записи. На мой взгляд, история про оборотня вышла слишком путанной, но Клаус Францевич взволнованно заверил меня, что это как раз признак подлинности. Чем более складная сказка, тем вероятнее, что это просто сказка. У меня, правда, с ходу возникла встречная версия, что этот Барсуков — просто никудышный рассказчик, но я не стал ее озвучивать.

— Хорошо, — сказал я. — Кирилл Игнатьевич, расскажите мне всё, что вы помните. Абсолютно всё. Любая мелочь может быть важна.

Рассказывал он долго, минут десять, старательно живописуя всю картину в воздухе руками, но сути там было секунд на тридцать. Кто его оглушил — он не видел. Никакой слежки за собой ни по дороге на кладбище, ни на нём самом Барсуков опять же не заметил. Хотя не особо он ее и высматривал, ежели что.

— То есть вы знали, что вас преследует оборотень и не смотрели по сторонам? — удивился я.

— Так я сам к нему пришел, — ответствовал Барсуков таким тоном, как обычно говорят о вещах, которые сами собой разумеются. — Чего кидаться-то?

Ну да, погорячился предок. Если, конечно, это был он. Часы стоимостью с хороший аэроплан могли привлечь внимание не только в потустороннем мире.

— Скажите, а кто знал об истинной стоимости часов? — спросил я. — Я имею в виду здесь, в Кронштадте.

Барсуков для начала пожал плечами, потом сказал:

— Доподлинно про часы только мои домашние знали. Я ими и у себя в Самаре особо не хвалился, а тут и знакомых-то нет.

— А как же тот, который вам ресторан Мартына присоветовал? — тотчас спросил я.

— Да это просто попутчик, — Барсуков махнул рукой. — Мы вместе из Петербурга сюда ехали. Но я ему часы ни разу не показывал. Что я, совсем дитё малое, что ли? Понимаю, как-никак, что с кем попало лясы точить не стоит. Да он, ежели что, и не выспрашивал ничего. Наоборот, это я его всю дорогу пытал. Он-то уже бывал в Кронштадте, вот я и расспросил, где тут остановиться лучше, где кухня хорошая.

— Ясно, — я кивнул. — На всякий случай, не знаете, где его найти?

Барсуков пожал плечами и развел руками.

— А, кстати, где вы сами остановились?

— У Никитина. Пришлось в доходном доме квартиру снять. С гостиницами-то у вас не богато.

Тут для разнообразия руками развел я. В Кронштадт в основном приезжали по службе, а для служивых свои корпуса были. Правда, купец Громов обещался построить полноценную гостиницу, даже название уже придумал — «Лондон», но обещанного, как говорится, три года ждут.

— Еще вопрос, Кирилл Игнатьевич, — сказал я, одновременно записывая адрес купца. — Вы приехали один?

Барсуков снова помотал головой. В этот раз — гораздо увереннее и совсем не поморщившись. Уж не знаю, что сделал Клаус Францевич с его головой, но купец оживал буквально на глазах.

— Не, не один, — ответил Барсуков.

В поездке его сопровождали супруга и приказчик Васильев. Последний тоже был каким-то родственником по линии жены. Правда, родня оказалась такая дальняя, что Барсуков и сам запутался, кем ему приходится этот Васильев. Какая-то седьмая вода на киселе. Барсуков ценил его не за родственную связь, а за деловую хватку. У этого Васильева был прямо-таки нюх на удачные сделки, и купец рассчитывал с его помощью окупить расходы на путешествие в Кронштадт.

— Но на кладбище вы отправились один? — уточнил я.

— Так приболела супружница моя, — ответил Барсуков. — Простудилась в первый же день. Я все ждал, пока она поправится, но вот дернул меня бес пойти одному.

— Бес? — спокойно, копируя манеру инспектора, переспросил я. — Или кто-то другой?

Барсуков почему-то опасливо оглянулся на окно. Оно было не только закрыто, но и старательно законопачено. Клаус Францевич почему-то считал, что легкие заморозки по весне куда опаснее для здоровья, чем январские холода. Весеннее солнышко, конечно, обманчивое, вроде и греет, а простудиться можно запросто, но если бы я всегда слушал советы доктора, то по весне бы в трех тулупах ходил.

— Он, — прошептал Барсуков, определенно имея в виду оборотня. — С самого утра за мной ходил. Раньше-то он только вечерами появлялся, а тут и днём пожаловал. Вот я и подумал: торопит он меня. Поторопился…

Купец развел руками, показывая всю бездну своего сожаления о своей же поспешности. Я кивнул и оглянулся на доктора.

— Формально, нет никакой запрет на оборотень днём, — уверенно сказал Клаус Францевич. — Многий сказка рассказывать оборотень, который быть животный днём и человек ночью. Бывать и наоборот, или не быть вообще никакой расписание. Человек совершать специальный ритуал и становиться оборотень.

— Спасибо, Клаус Францевич, всё понятно, — я тактично пресек наметившуюся было лекцию о свойствах оборотней. — Значит, нет ничего странного в том, что оборотень приходит днём.

При условии, конечно, что мы не считаем странным само существование оборотней.

— Найн, — сказал Клаус Францевич по-немецки и тотчас поправился: — Нет. Для оборотень это типичный образ жизни. Но я вам сказать, что это… — доктор ткнул пальцем в свои записи. — Не есть оборотень!

— Очень интересно, — протянул я.

Вот теперь я был готов слушать его очень внимательно. На лице Барсукова отобразилась та же степень заинтересованности. Доктор, заполучив благодарную аудиторию в лице сразу двух человек, с удовольствием пустился в подробные объяснения.

Как оказалось, существует бесчисленное множество всяких разновидностей оборотней: и по тому, в кого именно они обращаются, и как они это делают, и даже по числу душ в одном отдельно взятом теле. Как раз последний случай вполне подходил к нашему делу. Сами по себе оборотни были живыми существами, и когда они умирали, то они действительно умирали. Тело — если его не сжигала распоясавшаяся общественность — гнило в земле, а душа воспаряла на небеса.

Исключение в общей схеме составлял так называемый двоедушник, у которого на каждый облик была отдельная душа. Та, что человеческая, после смерти отправлялась куда положено, а вот вторую душу с одного трупа в небесной канцелярии уже не принимали. У них там с учётом всё строго. И вот эта вторая душа, оставшись наедине с мертвым телом, могла начать чудить.

— А почему она могла это? — спросил Барсуков. — Чудить, в смысле.

— Скучно, наверное, стало, — с легкой улыбкой заметил я.

— Да, это есть так, — неожиданно подтвердил Клаус Францевич. — Поэтому в гроб с таким покойник класть разный дорогой для него вещь. Это чтобы он мог с этой вещь развлекаться.

На лице купца отразилось понимание, но вовсе не удивление.

— Ну, допустим, не положили? — проворчал он. — Что тогда?

— Тогда этот покойник мог стать упырь, — сказал Клаус Францевич.

Барсуков с размахом перекрестился. Я нахмурился. Что мне откровенно не нравилось в излагаемой доктором версии, так это то, как логично она вписывалась в картину преступления.

— А что теперь с этим упырем сделать можно, господин доктор? — тотчас вопросил Барсуков, загребая воздух обеими руками. — Как его загнать обратно под землю?

— Обычно помогать забить в сердце осиновый кол.

— Это можно, — тотчас согласился Барсуков.

— Во-первых, чтобы разрыть могилу, надо получить разрешение, — сказал я.

— Организуем, — пообещал Барсуков.

— А во-вторых, этого упыря вначале надо поймать, — добавил я.

Барсуков заметно погрустнел.

— Думаете, он сейчас не там? — спросил купец. — Он же вроде получил себе игрушку.

Тут Барсуков с надеждой посмотрел на доктора. Клаус Францевич с сожалением признал, что этого он «пока не знать». Вообще-то, классическому упырю полагалось пить человеческую кровь, а не в игрушки играть. На слове «кровь» Барсуков вздрогнул и еще раз перекрестился.

— Сомневаюсь, — сказал я. — Земля за зиму промерзла, она сейчас как камень. Так просто даже с лопатой не прокопаешь.

— Упырь иметь свой особый путь, — возразил Клаус Францевич. — Поэтому люди не ограничиваться осмотр могила, они выкапывать тело.

— А если откопать не получится? — спросил я, вспомнив слова кладбищенского сторожа о том, что не стоит этого делать.

Клаус Францевич на пару секунд задумался.

— Мы можем немного ждать, — сказал он. — Если оборотень больше не приходить, значит, он иметь свой игрушка, его сердце быть спокоен и он спокойно лежать свой могила.

— Так я хотел бы часы назад получить, ежели что, — напомнил Барсуков. — И кошелек с деньгами.

— Тогда продолжим следствие, — сказал я.

— Да уж извольте, — тихо проворчал Барсуков.

Я сверился со своими записями, и вернул разговор в более реалистичное русло.

— Итак, — сказал я. — Ваша супруга болеет и находится на квартире. А почему ваш приказчик не составил вам компанию?

— Он на сегодня выходной испросил, — ответил Барсуков.

— Ясно. Позднее мне потребуется переговорить с ними обоими.

— Это еще зачем? — удивился Барсуков.

— Простая формальность, — ответил я. — Но не совсем бесполезная. Вдруг они что-нибудь видели или слышали.

Барсуков махнул обеими руками и заверил меня, что этот разговор будет напрасной тратой времени.

— Скорее всего, — не стал спорить я. — Но так работает наша система, и она, знаете ли, приносит результаты.

На результаты Барсуков нехотя согласился.

— Ну что ж, — сказал я. — Пока к вам вопросов больше нет. Клаус Францевич, чем-нибудь еще порадуете?

— Я не знать, радовать вас это или нет, но уверенно предполагать орудие нападения, — ответил доктор.

— Тяжелая собачья лапа? — спросил я.

— Нет. Это был камень или пуля. Думаю, размер такой, — Клаус Францевич показал мне свой мизинец и добавил: — Примерно. Судя по характер рана и волосы, удар был немного вскользь, но очень сильно. Не убивать, но оглушать. Я полагать, преступник не бить мой пациент, а стрелять в него.

— Я никакого выстрела не слышал, — уверенно сказал Барсуков.

— Я не полагать, чтобы это быть ружье или пистолет, — ответил доктор. — Нет. Это быть метательное орудие. Например… — он на пару секунд задумался, вспоминая, как это будет по-русски, и продолжил, напутав с ударением: — Это мог быть праща.

— Или рогатка, — тихо произнес я.

— Что это есть? — тотчас спросил доктор, приготовившись записывать ответ на отдельном листе бумаги.

Так он поступал со всеми новыми словами. Записав, как звучит слово, русскими и латинскими буквами, он добавлял к нему перевод на немецкий с комментариями, потом вешал листок на стену и не снимал, пока не заучивал. Я быстренько описал ему принцип действия нашего народного «метательного орудия» и получил ответ, что это, скорее всего, оно и есть.

— Очень интересно, — сказал я. — Похоже, у нас есть первая зацепка. Я бы даже сказал, очень важная зацепка, и ее срочно надо проверить. Кирилл Игнатьевич, вы подождёте меня здесь?

Барсуков озадаченно взглянул на меня.

— Я лучше к себе пойду, — сказал он. — Отдохну малость.

Встав на ноги, купец поморщился и сказал, что он, пожалуй, лучше вообще поедет на извозчике. Я предложил ему одолжить на извозчика, но Барсуков помотал головой.

— Спасибо, у меня есть.

Он вытащил из кармана горсть мелочи. Навскидку там было рубля два.

— О, так грабитель забрал не всё?

— Получается, нет, — ответил Барсуков. — Не нашел, наверное. Я обычно держу в кармане немного на мелкие расходы, чтобы кошелек лишний раз не доставать.

— Разумно, — заметил я.

— Он-то об этом не знал, — добавил Барсуков. — Я при нем всегда из кошелька платил, чтобы показать, какой я состоятельный человек. А то повадился меня при супружнице голодранцем звать.

Купец вздохнул, махнул рукой и вышел в прихожую. Она у доктора была совсем крошечная — вдвоем и не развернешься, — так что мне пришлось ненадолго задержаться, пока Барсуков, ворча себе под нос, одевал шубу и галоши.

— Это быть очень интересный случай! — взволнованно прошептал мне Клаус Францевич. — Возможно, мы иметь дело самый настоящий оборотень. Я просить вас, Ефим, потом рассказать мне всё.

И этот туда же!

— Обязательно расскажу, Клаус Францевич, — пообещал я. — Но, сдается мне, всё окажется куда как прозаичнее.

Как минимум двух отличных стрелков из рогатки у нас в Кронштадте я знал, и оба, насколько мне известно, оборотнями не были. Первым, вне всякого сомнения, был я сам. Вторым — Мишка Алтынин.

МИШКА СПОКОЙНО ДРЫХНУЛ в камере. Я поднялся наверх и доложил Вениамину Степановичу свои соображения. Тот равнодушно кивнул. Мол, дело ваше, Ефим, вам его и вести, как сочтете нужным. Можно было бы воспринять это как индульгенцию и радоваться, но я не первый день знал инспектора и, соответственно, радоваться не спешил.

Обычно такая «отстраненность» означала, что я упустил нечто важное. Нечто такое, на что он сам обратил бы внимание в первую очередь. Однако расследование вел я, и потому инспектор просто молчал. И ладно бы просто молчал! Он ведь там молча сочинял грандиозный отчет под названием «оценка эффективности кронштадтской сыскной полиции», и каждый наш промах эту самую оценку занижал. Если Вениамин Степанович, не выходя из кабинета, раскрывал дело намного раньше меня, это считалось очень серьезным промахом.

Судя по скучающему взгляду инспектора, я пока здорово отставал, а потому задерживаться у него не стал. Едва выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с Матвеевым.

— Там Марьяна за Мишкой пришла, — на ходу сообщил он мне.

— Не так быстро, — притормозил я. — К нему еще вопросы имеются.

— Думаешь, он сейчас в состоянии на них ответить? — Матвеев хмыкнул и в сомнении покачал головой. — А что за вопросы, если не секрет?

Я кратко поведал ему о том, что рассказал мне Клаус Францевич. Матвеев нахмурился.

— Ну, за исключением того, что номер один по рогаткам всё-таки Мишка, остальное да, стоит прояснить, — сказал он.

— То, что номер один — это я, можно просто запомнить, — отозвался я.

Матвеев усмехнулся, словно бы я нисколько его не убедил, и мы направились на встречу с Марьяной.

Мишкина мать ждала у конторки Семёна. Тот уже заполнял бумаги. Марьяна нетерпеливо постукивала пальчиками по стойке. Это была высокая, сильная и красивая женщина. Даже в свои почти сорок лет, при желании, она легко оставляла за флагом молодых конкуренток.

Мишка на нее совсем не похож. Михаилом-то его вообще словно бы в насмешку назвали. Маленький и щуплый, он больше всего походил на облезлую белку по весне. Единственное, что, пожалуй, их объединяло — это волосы. У обоих они были черные, как смоль.

— Здравствуйте, Марьяна, — начал я. — Вы как раз вовремя.

— Здравствуй, Ефим, — отозвалась та, подарив мне ослепительную улыбку. — Вот, пришла за своим оболтусом.

Семён на секунду оторвался от своих бумаг и взглянул на нас поверх конторки. Матвеев незаметно сделал ему знак, мол, не спеши. Семён бросил взгляд на Марьяну и как бы невзначай отложил перо.

— Извините, Марьяна, но так просто мы вам Мишку не отдадим, — сказал я. — У нас к нему есть вопросы.

— С кабатчиком я все вопросы уже решила, — заверила меня Марьяна. — Вот письмо, он к нам без претензий.

Наклонившись вперед, она легко забрала со столика Семёна бумагу и протянула ее мне. Наш дежурный разом стал вдвое суровее. Семён ненавидел, когда кто-то без спроса лез в его епархию. Я спокойно просмотрел письмо. Это оказался составленный по всем правилам документ — чего уж там, не впервой! — где значилось, что убыток, причиненный кабатчику сего числа Михаилом Алтыниным, полностью покрыт и никаких более претензий кабатчик не имеет.

— Все бы дела решались так просто, — тихо проворчал я.

— Так обращайтесь, — Марьяна снова улыбнулась.

— Может, и обращусь, — сказал я. — А сейчас скажите мне, Марьяна, Мишка в последнее время новых хвостатых друзей не заводил? Собак, например.

Марьяна нахмурила лоб, припоминая, потом пожала плечами. С животными Мишка ладил куда лучше, чем с людьми. Даже в цирк хотел дрессировщиком пойти, но кто ж его с его пьянками-то возьмет?

— Да они всегда вокруг него вьются, — медленно, всё еще соображая, произнесла Марьяна. — Ты, Ефим, поконкретнее.

— Дворняга, — сказал я. — На вид старая, седой масти.

Семён сделал удивленное лицо.

— Такую не припомню, — уверенно ответила Марьяна. — Но если бы ему такая попалась, не бросил бы на улице. А что с ней?

— С ней много всего странного, — сказал я. — Точнее, всё-таки, наверное, с ним. Это вроде как пёс. Конечно, если мы примем первоначальную версию.

— Это смотря как в эту версию вписывается мой Мишка, — сразу сказала Марьяна.

— Хорошо вписывается, — ответил я.

— И что он натворил? — спросила Марьяна, твердо глядя мне в глаза.

Мишка под таким ее взглядом сразу ей всё выкладывал. Я — не Мишка, но тоже почувствовал себя неуютно.

— Пока мы это выясняем, — сказал я.

— То есть вам толком нечего ему предъявить, — мгновенно уловила суть дела Марьяна.

Тут она была права. Ни умение стрелять из рогатки, ни пьяную болтовню о собаках-оборотнях к делу не подошьешь. Впрочем, я вообще не так уж и стремился засадить приятеля за решетку, но он был моей единственной реалистичной зацепкой, и я уж точно не собирался упускать ее за здорово живешь.

— К нему есть вопросы, — сказал я. — Я переговорю с ним, а вы пока подождите здесь. Семён вам чаю сделает.

— Может быть, лучше мы переговорим с ним? — предложила Марьяна, четко выделив голосом это «мы». — Ты же знаешь, какой он бывает упёртый, особенно когда пьяный. А мне Михаил врать не посмеет.

Тут она тоже была права. Вытянуть из Мишки правду зачастую было настолько муторным делом, что проще найти общий язык с Марьяной. Инспектор этого бы, конечно, не одобрил — тайна следствия и всё такое, — но, с другой стороны, он сам только что выдал мне картбланш.

— Хорошо, — согласился я. — Но имей в виду, если он всё-таки виновен…

— Содействие следствию ему зачтется в полной мере, — закончила фразу за меня Марьяна.

Матвеев криво усмехнулся. Я заверил, что обязательно зачтется, если только Мишка действительно станет с нами сотрудничать.

— Содействовать следствию буду я, — твердо сказала Марьяна.

— Отлично, — ответил я. — Тогда идём. Семён, захвати ключи.

— Ага, — как-то неуверенно отозвался тот.

Матвеев вызвался проводить Марьяну. Где у нас камеры, она хорошо знала, но приличной даме не пристало демонстрировать подобное знание. Я вернул Семёну расписку кабатчика. Тот шустро припрятал ее в свою учетную книгу, но не успел я и шага шагнуть, как он поймал меня за рукав. Я обернулся.

— Слушай, Ефим, — громко прошептал Семён. — Пока тебя тут не было, я за окном видел седую дворнягу. Я еще подумал, а вдруг это тот самый оборотень?! Сидел там под столбом и всё на наши окна глазел.

Он еще не договорил, а я уже метнулся к окну. На улице никого не было. Ни собак, ни прохожих. Марьяна с Матвеевым оглянулись на меня.

— Показалось, — пробормотал я.

Пока мы спускались по лестнице, Марьяна то и дело бросала на меня вопросительные взгляды, но вслух ничего так и не сказала. Матвеев всю дорогу над чем-то ломал голову. Работа мысли отчетливо отражалась на его лице.

Пока Семён отпирал камеру, Матвеев шагнул ко мне и шепотом спросил:

— Слушай, а чего он к нам припёрся, если часы уже у него? Чего ему еще надо?

Я пожал плечами. Семён открыл камеру. Мы зашли. Марьяна хмуро взглянула на спящего сына. Словно почувствовал на себе ее взгляд, Мишка беспокойно заворочался.

— Подъем, дебошир! — скомандовал Матвеев, тряхнув его за плечо.

— А? Что? — проворчал тот, не открывая глаз.

— Подъем, говорю, — повторил Матвеев. — Вставай.

Громко и невнятно ворча, Мишка принял сидячее положение. Глаза его всё еще были закрыты. Потом он открыл их, увидел мать у двери и так вздрогнул, что весь хмель с него слетел разом. Если бы Марьяна так на всех пьяниц действовала, а не только на Мишку, она могла бы сделать неплохую карьеру вытрезвителя.

— Привет, Мишка, — сказал я.

В камере было две лавки, но я не рискнул присесть ни на одну из них. Там, небось, всякие насекомые стадами бегали. Какие оборванцы тут только не ночевали! Мишка медленно обвел камеру недоумевающим взором, и наконец в этом взоре проступило понимание.

— Ага, — ответил я на невысказанный вопрос. — Ты в участке, а значит, опять набедокурил по пьянке.

— Они первые начали, — проворчал Мишка.

— Как всегда, — бросил в ответ Матвеев, добавив в два слова столько недоверия, что хватило бы на целое обвинительное заключение.

Мишка было ощетинился, но взглянул на мать и тотчас сдулся.

— Ну а чего они обзываются-то? — только и осмелился прошептать он.

— А чего ты сразу в драку лезешь? — спросил я. — Или, к примеру, приличных людей на кладбище грабишь?

— Каких людей? — переспросил Мишка. — Никого я не грабил.

Он старательно замотал головой. Марьяна строго взглянула на меня и тихо сказала:

— Ты, Ефим, лучше говори прямо. Запутать он всё и сам запутает. И вообще, с каких это пор оборотни считаются приличными людьми?

На слове «оборотни» Мишка заметно вздрогнул.

— Оборотни не считаются, — сказал я. — А вот заезжие купцы считаются. Сегодня одного на немецком кладбище грабанули.

— Уверена, мой Мишка тут ни при чём, — тотчас заявила Марьяна.

Тот согласно закивал.

— Хотелось бы в это верить, — с сомнением протянул я.

— А что мешает? — спросила Марьяна.

— То, что в ограблении участвовал очень хороший стрелок из рогатки, — сказал я.

Марьяна слегка нахмурила брови.

— Ну, самый лучший стрелок из рогатки, которого я знаю, это ты, Ефим, — сказала она.

Тут Мишка вскинулся и чуть было впервые в жизни не поспорил с матерью. Не решился. Я незаметно подтолкнул Матвеева локтем. Мол, слышал? Матвеев лишь дернул уголком рта. Выглядело так, будто бы он и Марьяне не поверил.

— У тебя есть алиби, Ефим? — с улыбкой спросила она.

— Есть, — сказал я. — А вот есть ли оно у Михаила, нам как раз и предстоит выяснить. И на какие шиши он гулял, тоже надо выяснить.

— Про последнее я тебе и так скажу, — пообещала Марьяна. — Я ему рубль дала. Подозревала, что напьется, паршивец, но праздник же.

Мишка горестно вздохнул, старательно изображая полное раскаяние.

— Кто бы сомневался, — проворчал Матвеев.

— Ну да, — согласился я. — Семён, а что мы у Мишки нашли?

На «что мы нашли» у Мишки дернулись руки. Как если бы первая мысль была: «А вдруг нашли?», а вторая: «Ну не при них же проверять!» Семён с готовностью развернул учетную книгу и громко, проводя пальцем по строчкам, зачитал:

— Так, посмотрим… Вот, Алтынин… Принято на хранение сорок копеек мелкими монетами…

Остальное с рубля, он, стало быть, прогулял. Много Мишке не надо. Две-три рюмки чего покрепче, и он уже готов на подвиги.

— Портсигар металлический, пустой, — продолжил Семён. — Всё.

— Рогатки нет, — заметила Марьяна.

— Она может быть у сообщника, — сказал я.

— А кто у нас сообщник? — с легкой улыбкой спросила Марьяна. — Седой пёс дворовой породы?

Она это подавала как шутку, но Мишка дернулся, будто бы уже словил оплеуху. Стало быть, Марьяна случайно попала в цель. А может, и не случайно.

— Ну, это, скорее, главарь банды, — в тон ей ответил я.

— В это я могу поверить, — огласилась Марьяна, и улыбка на ее лице получилась очень грустной. — Но поверит ли суд?

— Под суд его пока никто не отдаёт, — успокоил я ее.

По крайней мере, в глазах Марьяны промелькнуло очень отчетливое облегчение. Мишка тоже воспрял духом. Это он зря.

— Но это во многом зависит от того, что мы еще найдем у него, — добавил я. — Сейчас как следует обыщем, тогда и решать будем.

Мишка тотчас вскинулся:

— А правов таких не имеете!

— Имеем, — спокойно сказал Матвеев, шагнув к нашему дебоширу.

— Что искать будете? — спокойно спросила Марьяна.

— Часы, кошелек и денег на полсотни рублей, — пояснил я.

Марьяна спокойно кивнула. Я прекрасно понимал ход ее мыслей: выглядит достаточно мелко, чтобы в крайнем случае просто откупиться от пострадавшего. Мишка потом получит на орехи, но всё это не впервой. В принципе, меня бы такой вариант тоже очень устроил.

— Мишка, — коротко велела Марьяна. — Сдавай добычу.

— Да нет у меня ничего, — заканючил тот.

— Что?

Вроде и голос не повышала, а такая угроза в этом «что?» обозначилась, что я сам чуть карманы не вывернул. Мишка поник. Я мысленно вздохнул. Это ж мечта любого полицейского! Подозреваемый дает показания, а рядом стоит такая Марьяна, и как только он начинает лгать, она сразу: «Что?» Сказка ведь, а не работа.

С кислой физиономией Мишка отогнул подкладку и, пошарив там, достал свернутые в трубочку деньги. Он отдал их Матвееву. Тот развернул. Там оказалось ровно пятьдесят рублей — пять червонцев выпуска 1905 года, но такие затертые и замятые, будто бы их выпустили еще в прошлом веке.

Всё выглядело так, словно интуиция меня не обманула. По крайней мере, выглядело, пока не встал вопрос о часах купца.

— Какие часы? — переспросил Мишка.

В его мутном взгляде промелькнула хитринка. Ёшкин кот, теперь точно будет строить из себя великого загадочника! Впрочем, именно на этот случай у нас и была Марьяна.

— Часы в золоченом корпусе, — строгим тоном, каким обычно говорят «нам всё известно», сказал я. — С изображением собаки.

— Не видел таких, — заявил Мишка.

А на лице прямо написано: «а вот угадай, видел или нет?» Как будто заняться мне больше нечем.

— А сколько они стоили-то? — спросила Марьяна. — Может, просто компенсировать ущерб и закрыть дело?

— Дороговато вам это встанет, — сказал я. — Часы пять тысяч стоят.

— Сколько?! — Мишка аж поперхнулся.

— Пять тысяч, — четко и внятно повторил я. — Так что сам понимаешь, нам они очень нужны.

— Ну правда, первый раз слышу, — жалобным тоном протянул Мишка.

Прозвучало это действительно похоже на правду.

— И на кладбище сегодня не был? — спросил я.

Мишка опасливо глянул на мать, потом на меня.

— Не-а, — заявил он.

Вот тут у меня с ходу возникло ощущение, что он опять врёт. Судя по тому, как нахмурился Матвеев, не у меня одного. Собственно, и в глазах Марьяны я прочел неприкрытое сомнение. Мишка вскочил на ноги, перекрестился и заявил, обращаясь к матери:

— Богом клянусь, мам, никого я сегодня не грабил!

Семён недоверчиво хмыкнул. Я нахмурился. Любому другому я бы в такой ситуации ни за что не поверил, но чтобы Мишка вот так прямо, с клятвой, соврал матери, да он лучше в тюрьму сядет!

— А деньги тогда откуда? — озвучил Матвеев общую мысль.

— Знакомый дал, — тотчас ответил Мишка.

— Хорошие у тебя знакомые, — сказал я. — Аж завидно. Будь другом, познакомь нас.

— Ага, друг, — проворчал Мишка. — А кто меня чуть что, за шкиряк и в кутузку?

— Это всё он, — сказал я, указав на Матвеева.

Городовой фыркнул. Марьяна усмехнулась, но взгляд ее оставался строгим.

— Да я сам его не знаю, — нехотя признал Мишка.

— И он дал тебе полсотни?!

— Ну не за просто так, конечно, — еще более нехотя признал Мишка.

Взгляд его при этом такие вензеля по полу выписывал, что если б он след оставлял — сложнейший бы узор получился. Хоть выпиливай потом кусок пола и на выставку.

— Уже лучше, — сказал я. — И за что он тебе заплатил?

— А это моё дело!

— Уже нет, — ответил я. — У купца стянули точно такую же сумму, так что ты, приятель, под подозрением.

— Да говорю тебе, не грабил я никого! — заявил Мишка. — И не крал. Вот в кои-то веки честно заработал, а мне никто не верит!

— Поверю, когда расскажешь: как? — пообещал я.

Мишка взглянул на мать, вздохнул и ответил:

— Да попросил он, чтоб я за его псом присмотрел. Ну а что? Для меня дело привычное. Опять же, деньги хорошие.

— Даже слишком хорошие, — сказал я.

— Ну а что? — спросил Мишка. — Некоторые своё зверьё повыше людей ценят.

Я согласился с тем, что такое бывает. Ну а как спорить, когда один такой прямо передо мной стоял? Точнее, раскачивался, как осинка на ветру.

— Хотя сумма уж больно приличная, — заметил я.

— Так и господин приличный, — ответил Мишка.

Вот тут он попался. Раз уж помнил, что господин приличный, то должен помнить, как тот выглядел! Мишка извивался, как уж на сковородке, но описание «приличного господина» я получил: высокий, худощавый, возраст Мишка на глаз определить не брался, но заметил седину в волосах. На купца Барсукова он походил мало.

Мы с Матвеевым переглянулись. Марьяна мгновенно уловила наши сомнения.

— Не ваш клиент, да? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил я. — Мишка, а этот пёс каким был? Седой дворнягой?

Получив утвердительный ответ, мы пошли на второй круг совсем неувлекательной игры «вытяни из Мишки честный ответ».

Имени «приличного господина» Мишка не знал. Тот просил называть его просто Гвоздь. Нам с Матвеевым это прозвище ничего не говорило. Марьяне — тоже. По словам Мишки, Гвоздь был приезжий, а может, и вовсе иностранец. Акцент у него был легкий, но заметный.

— Немец, может, — неуверенно сказал по этому поводу Мишка.

Познакомились они еще осенью, на немецком кладбище. Тут мы с Матвеевым переглянулись. Гвоздь там, по его словам, искал убежавшего пса. Мишка тут же вызвался в помощники, но пса они тогда так и не нашли. Впрочем, Гвоздь не сильно о нём беспокоился. Мол, нагуляется — сам придет. Тем не менее во время их последней встречи Гвоздь попросил Мишку присматривать за лохматым другом.

— Ну, как присматривать? — рассказывал он. — Подкармливать иногда, смотреть, чтоб не обижал кто. А так он сам по себе тут бегал. Ну а мне что, трудно, что ли? Да и заплатил он.

— Погоди, погоди, — прервал его Матвеев. — А ты одновременно хозяина и собаку видел?

— Не-а, — Мишка так уверенно мотнул головой, что плюхнулся обратно на лавку, где, почесав затылок, и продолжил: — Так а оно мне надо? Он же мне ее во всех подробностях описал. Да и по морде, по поведению сразу видно. Собака когда долго с одним человеком, она многое от него перенимает.

— Ясно, — сказал я. — А когда он тебя попросил?

Мишка нехотя ответил.

Получалось — за день до приезда купца Барсукова. После этого Мишка видел только пса, которого каждый день подкармливал из своих карманных денег. Тут Марьяна тихо вздохнула. Последний раз Мишка видел пса на немецком кладбище, где скормил ему два пирожка с заячьей требухой. Потом они малость погуляли, и в ходе их прогулки пёс тоже никого не грабил. В этом Мишка тоже честно поклялся. Выглядело убедительно, хотя червячок сомнения во мне всё же шевельнулся.

— Хм… — я ненадолго задумался, потом сказал: — В общем, так, Мишка. Рассказываешь ты вроде складно, но всё это надо еще проверить. А для этого нам нужен и этот пёс, и его хозяин. Желательно оба сразу.

Мишка замялся.

— Ефим, — позвала Марьяна. — Можно мне с тобой переговорить?

Я кивнул, и мы вышли в коридор.

— Скажи, Ефим, что это еще за история с оборотнем? — тихо спросила она. — Это тот пёс, за которым мой оболтус присматривать вызвался?

— Ну… как тебе сказать?

— Скажи прямо.

— Если прямо, то пёс его знает, — сказал я. — Купец утверждает, будто бы его грабанул оборотень. Точнее, раз он уже умер, то упырь.

— Боже ты мой! — прошептала Марьяна. — Думаешь, это правда?

— Нет, — покачал головой я. — Я вообще не верю ни в оборотней, ни в упырей. Матвеев верит.

— Значит, правда, — прошептала Марьяна. — Он всегда был из вас самый рассудительный.

Я мысленно помянул ёшкиного кота, а взгляд Марьяны стал более пристальным.

— Ефим, — сказала она. — Ты ведь не собираешься ловить этого упыря на моего Мишку как на живца?

— Вообще-то, это тайна следствия, — сказал я.

— Вообще-то, это мой сын, — в тон ответила Марьяна. — И твой друг.

— Хорошо бы он еще помнил это перед тем, как нарушать закон!

Марьяна вздохнула.

— Твоя правда, Ефим. Такая же бестолочь, как его папаша, царствие ему небесное. Но так и проку вам с него будет, как с козла молока. Давай так. Отпусти ты моего оболтуса, а я найду тебе этого Гвоздя, кем бы он ни был. Из Мишки всё вытрясу, с людьми разными поговорю. Что скажешь?

Я задумался. Выспрашивать она действительно умела, да и задерживать Мишку, по большому счету, оснований у нас не было. Наличие пятидесяти рублей он объяснил, хотя наверняка и приврал порядком, но, опять же, пусть лучше с его враньем Марьяна разбирается. У нее это получается лучше. Опять же, Вениамин Степанович категорически не одобрял, когда люди попусту казенное место занимали. У нас тут, видите ли, не ночлежка.

— Хорошее предложение, — огласился я. — В первую очередь нам нужны часы и тот, кого мы пока условно именуем оборотнем. Седой пёс с ним точно связан. Мишка этого пса кормит и может его для нас поймать.

— Это если он — пёс, — уточнила Марьяна.

— Уверен, что так и есть, — сказал я. — Но для всеобщего спокойствия нужно задержать этого Гвоздя. Если он отдельно, а пёс — отдельно, то собака — это просто собака, и Мишка может спокойно ее ловить.

— А если они не отдельно, а единое целое?

— Тогда, когда мы возьмем этого феномена, ловить собаку уже не потребуется.

— Складно излагаешь, — сказала Марьяна. — Договорились.

С этим мы вернулись в камеру.

— Вставай, Мишка, — приказал я. — Мы тебя отпускаем, но из города без моего ведома — ни ногой. Понял?

Мишка с готовностью кивнул. Пока он натягивал пальтишко, я огласил остальные условия нашего договора. Мишке не понравилось, но его никто не спрашивал. Я разрешил Семёну отдать всё ранее изъятое у него Марьяне. Дежурный вначале заставил ее расписаться за каждую позицию и только потом вручил ей мелочь и портсигар. Пятьдесят рублей остались у нас до выяснения дела, в чем я написал Марьяне расписку. Мишка проводил червонцы печальным взглядом.

— Только ты это, — тихо сказал ему Матвеев, когда тот выходил из камеры. — Будешь ловить этого пёсика, делай это днем. На всякий случай.

Мишка издал такой тяжелый вздох, будто бы ловить должны были его.

— Ночью я его за порог не выпущу, — пообещала Марьяна. — И того не впущу. Чеснок вроде в доме есть. Осинку тоже найдем. Идём, горе моё луковое.

Последнее уже относилось персонально к Михаилу. Марьяна на ходу пообещала бедняге все десять казней египетских за один вечер, и они ушли. Я еще тогда подумал, что лучше бы ему было остаться в камере.

ДОХОДНЫЙ ДОМ КУПЦА Никитина стоял на Николаевском проспекте. Место было престижное, прямо как Невский проспект в Петербурге, и снимать жильё там стоило соответственно. Хотя, конечно, пять тысяч — серьезная потеря даже для того, кто мог себе это позволить.

Я справился внизу, где именно проживает купец Барсуков, и поднялся на нужный этаж. Дверь мне открыл молодой человек в жилете поверх белой рубашки навыпуск и штанах, заправленных в сапоги. Не хватало только фуражки с подписью: «Приказчик».

— Кто и к кому будете? — деловито осведомился молодой человек.

— Агент сыскной полиции Кошин, — представился я. — Купец Барсуков здесь проживает?

— Ага, — молодой человек кивнул и отступил в сторону. — Проходите. Он предупреждал, что полиция придёт. Вытирайте ноги, пожалуйста.

Пока я их вытирал, молодой человек выглянул на лестницу. Там никого не было. Молодой человек старательно запер дверь и проводил меня в гостиную. Купец в домашнем халате полулежал на диване. Рядом в кресле куталась в пуховой платок уже не молодая, но всё еще миловидная женщина. Взгляд ее был печален.

Барсуков на правах хозяина представил мне остальных. Женщина была его супругой. Звали ее Зинаида Генриховна. Молодой человек и впрямь оказался приказчиком.

— Степан Васильев, — представил его Барсуков.

На отчество он не расщедрился. Зинаида Генриховна предложила мне чаю. Я отказался. Настаивать она не стала. Мне предложили, стул и, окончательно покончив таким образом с формальностями, мы сразу перешли к делу.

— Позвольте спросить, как там ваше расследование? — с ходу поинтересовался Барсуков.

— Движется, — заверил я его. — У нас уже есть первый подозреваемый.

— Так чего ему не быть-то? — негромко проворчал Барсуков. — Я вам сам его назвал, ежели что.

— Покойный Карл Фаддей Нагель, — сказал я.

— Он самый, — отозвался Барсуков.

— С ним, знаете ли, у меня сомнение вышло, — вздохнул я. — Допустим, он действительно восстал из мертвых и задумал вас ограбить. Допустим также, что основной его целью были эти часы.

— Так оно и было, — уверенно заявил Барсуков. — Вам и доктор говорил, что тот с часами играться в гробу будет.

— Это верно, — я кивнул. — Но скажите, зачем ему в гробу еще и кошелек?

Этим вопросом я озадачил вообще всех. Зинаида Генриховна нахмурилась. Приказчик озадаченно хмыкнул, а когда я взглянул на него, пробормотал:

— Так, это… Не знаю, может, просто деньги нужны?

— Дурак ты, — без обиняков сказал ему Барсуков. — Зачем мертвому деньги?

— Вот и я всё думаю: зачем? — произнес я. — Разве что расплатиться с живым подельником.

— Подельником? — переспросил Барсуков. — Их что, двое было?

— Вполне возможно, — ответил я. — Скажите, прозвище Гвоздь вам ни о чем не говорит?

Барсуков помотал головой, а супруга его прошептала:

— Фамилия дедушки была Нагель.

— При чём тут это? — несколько раздраженно бросил ей Барсуков, широко всплеснув руками.

— Нагель по-немецки — гвоздь, — чуть громче спокойно ответила Зинаида Генриховна.

— Ёшкин кот, — прошептал я и уже громче спросил: — А как он выглядел при жизни?

К сожалению, Зинаида Генриховна оказалась не мастером словесного портрета. Тогда я описал им Мишкиного знакомого в человеческом обличии. Приказчик нахмурился, но когда я прямо взглянул на него, он мотнул головой и сказал:

— Не, не припомню такого. Может, и встречал кого похожего, но назвать не берусь.

— Ясно, — я повернулся к чете Барсуковых. — А вы что скажете?

— Он это, — прошептала Зинаида Генриховна. — Точно он.

Под «ним» она очевидно понимала своего покойного деда, но, прежде чем я успел это уточнить, вмешался Барсуков. Изобразив щелканье пальцами сразу на обеих руках — на обеих щелкнуть не получилось — он громко заявил:

— Да что ты несешь?! Это курьер почтовый, Тимофеев. Наш земляк. Вместе же с ним из Петербурга на санях ехали.

— Вы уверены? — спросил я.

Барсуков заверил меня, что точно он, и тотчас спросил:

— Это что ж, он меня обобрал?

— Не будем спешить с выводами, — сказал я. — Пока что подозрения на него только косвенные.

— Это как? — не понял Барсуков.

— Сейчас объясню, — сказал я. — У вас в кошельке было пятьдесят рублей. Этот Гвоздь нанял местного любителя животных присматривать за псом, который очень похож по описанию на вашего оборотня, и заплатил ему, представьте себе, аккурат пятьдесят рублей. Пять червонцев. Правда, без кошелька.

Я вытащил из кармана свернутые в трубочку червонцы.

— Не, это не моё, — открестился Барсуков и руками изобразил всю бездну своего сожаления по этому поводу.

— Вы ведь даже не посмотрели толком, — сказал я.

— Так а на что смотреть? — отозвался он. — Вы же сказали: пять червонцев, а у меня ни одного червонца не было. У меня было так, — он сложил ладони вместе и развел их в стороны, как бы открывая книжку. — Одна банкнота в двадцать пять рублей. Она лежала в отдельном кармашке. Степан старинный сервиз присмотрел, который отдают за эту сумму, я собирался завтра пойти его смотреть. Кроме него у меня было четыре банкноты по пять рублей и остальное по одному рублю. Вот так у меня было.

— Интересно, — протянул я, одновременно убирая деньги обратно.

Такого поворота я не ожидал. Даже поверив Мишке, я до последнего считал, что деньги-то — те самые. А если нет, то действительно, зачем понадобились пятьдесят рублей мертвецу?

— Хорошо, давайте пока вернемся к часам, — предложил я.

— Ага, они так-то поценнее будут, — тотчас поддержал меня приказчик.

— Это был бабушкин подарок деду, — тихо сказала Зинаида Генриховна. — Он очень им дорожил и просил положить с ним в гроб, но вот супруг мой заартачился.

Последнее слово прозвучало с такой долей осуждения, что если бы это Марьяна говорила Мишке, тот бы уже на полу без чувств лежал.

— Живым нужнее, — хмуро бросил в ответ Барсуков.

— Как будто, дорогой мой, у тебя своих часов не было, — недовольным тоном произнесла Зинаида Генриховна. — Всё жадность твоя. Как же, антиквариат за пять тысяч в землю зарыть!

— Только не начинай снова, — попросил Барсуков, из чего я сделал вывод, что подобные разговоры им не впервой.

А еще — что у Зинаиды Генриховны был свой интерес отобрать у мужа часы. Я громко откашлялся, привлекая их внимание, и сказал:

— Будет лучше, если вы действительно отложите этот разговор до другого раза. Что сделано — то сделано. Давайте лучше сосредоточимся на дне сегодняшнем.

— Да уж, — сразу согласился со мной Барсуков. — Если он действительно стал упырём, как доктор говорил, нам всем будет спокойнее, если вы поймаете его до темноты.

Зинаида Генриховна бросила на него укоряющий взгляд. Приказчик выглянул в окно и спокойно сообщил, что вообще-то уже темнеет.

— Думаю, на этот счет вы можете быть совершенно спокойны, — заверил я его. — Этот оборотень, кем бы он ни был, уже получил, что хотел, и вряд ли вас побеспокоит снова. По крайней мере, пока мы не найдем его и не отберем у него часы.

— А потом он опять придёт, — громко прошептал себе под нос приказчик.

— А, может быть, лучше оставить всё как есть? — предложила Зинаида Генриховна. — Что вы на это скажете, господин полицейский?

Прежде чем я успел хоть что-то на это сказать, Барсуков заявил, что он это точно так не оставит. И другим не даст. Под другими, вероятно, следовало понимать меня.

— Увы, Зинаида Генриховна, — снова вздохнул я. — Но это невозможно. Совершено преступление, и виновные должны быть привлечены к ответу.

— Какое же это преступление, если дедушка забрал своё? — парировала Зинаида Генриховна.

— Пока мы не знаем, действительно ли это был он, — ответил я. — А кроме того, он ведь и кошелек вашего мужа прихватил. Вряд ли там были принадлежащие ему деньги.

Зинаида Генриховна со вздохом кивнула. Приказчик снова что-то тихо проворчал, но когда я взглянул на него, он тотчас изобразил лицом вежливое внимание.

— И, кстати, об этих деньгах, — сказал я. — Кирилл Игнатьевич, а где именно у вас лежал кошелек?

— В кармане, — ответил Барсуков, руками изобразив внутренний карман пиджака.

— А часы? — спросил я.

— Да как обычно, в специальном кармашке на жилете.

— Тогда скажите мне, когда вас нашел городовой, ваши шуба и пиджак были застегнуты на пуговицы?

— Конечно, — Барсуков уверенно кивнул. — Чай, у вас тут не май-месяц.

— То есть, получается, что обобрав вас, оборотень застегнул пуговицы обратно, — сказал я.

— Получается, так, — уже менее уверенно признал Барсуков.

— Может, позаботился, чтобы хозяин не замерз? — предположил приказчик. — Всё-таки не чужой человек.

Зинаида Генриховна согласно кивнула и добавила, что при жизни покойный действительно был человеком добрым и заботливым.

— Похоже на то, — пробормотал я. — Что ж, с покойным вроде всё ясно, давайте-ка вернемся к живым. Прошу прощения, но я должен спросить, где вы, Зинаида Генриховна, и вы, Степан, находились сегодня во второй половине дня.

— Видишь? — бросил Барсуков супруге. — Теперь он нас подозревает.

— Спокойно, Кирилл Игнатьевич, — твердым голосом объявил я. — Как я уже говорил вам, это стандартная полицейская процедура. Мы опрашиваем всех, кто так или иначе причастен к делу, и, замечу, иногда получаем полезные результаты. Вот вы, например, не сказали нам, что господин Нагель был владельцем часов и желал оставаться им после смерти.

— Я думал, это и так понятно, — проворчал Барсуков, нарисовав в воздухе руками нечто, что, при желании, вполне можно было трактовать как пантомиму «ну ты, служивый, совсем тупой».

— Понятно, что он желал ими владеть, — сказал я. — Но то, что часы принадлежали господину Нагелю, вы не уточнили.

— А это важно? — спросил Барсуков.

— Это мотив, — заверил я. — Опять же, если он считал себя владельцем часов, ему было легче решиться на преступление.

— Ах, вот оно как, — отозвался Барсуков. — Ну тогда ладно.

Он махнул рукой. Я решил считать этот жест одобрением дальнейших расспросов, к чему немедленно и приступил.

— Начнем с вас, — я указал на приказчика. — Где вы были сегодня после обеда?

— У портных, — тотчас с готовностью ответил приказчик. — Даже и не после обеда, а с самого полудня. Минута в минуту. Пока примерили, пока всё подогнали, вот только что освободился. На пять минут вперед вас пришел.

— А, позвольте спросить, зачем вам так спешно новый костюм понадобился? — поинтересовался я.

— Так какое спешно? — вроде как искренне удивился приказчик. — Я еще в понедельник с ними сговорился, так ведь у мастера очередь. Сомневаетесь, так могу костюм предъявить.

— Будьте любезны, — сказал я.

Приказчик вышел в коридор. Я тем временем тактично осведомился у Зинаиды Гениховны, где она провела день.

— Здесь, — ответила та. — Точнее, больше частью в нашей спальне, — она указала на дверь позади себя. — Мне последние дни что-то нездоровится.

— Понимаю, — кивнул я. — Надеюсь, это кто-то может подтвердить.

Зинаида Генриховна вздохнула и помотала головой.

— Прислуга у нас приходящая, — пояснил Барсуков. — Так дешевле, ежели что.

— Но вы же не подозреваете меня? — мягким тоном осведомилась Зинаида Генриховна.

— Нет, — заверил я. — Если, конечно, вы не докажете, что можете превращаться в собаку.

Зинаида Генриховна улыбнулась и снова покачала головой.

— Нет, этого я не могу, — сказала она. — По семейному преданию, это умение передается только мужчинам.

— Хм… — протянул я. — А ваш приказчик? Он ведь тоже какой-то ваш родственник?

— Да, — ответила Зинаида Генриховна. — Но я ни разу за ним не замечала, чтобы он обращался в собаку. Да и кошек он всегда любил.

Я кивнул. Последнее, конечно, аргумент так себе, но ведь и обвинение, прямо скажем, того же уровня. Дверь открылась, и в гостиную вернулся приказчик. В руках он держал серый сверток.

— Пожалуйте, — сказал приказчик и взглянул на купца.

Барсуков махнул рукой. Приказчик развернул сверток прямо на столе, и я впервые увидел пошитый на заказ костюм немецкого матроса торгового флота. Навидался я их в Кронштадте.

— Вот, извольте видеть, — похвастался приказчик, проводя рукой по рукаву обновки. — По каталогу выбирал. В нашей-то Самаре разве пошьют как в Европах? Куда там. Провинция-с. А здесь мне пошили как в Парижу.

«Да уж, провинция-с», — я мысленно усмехнулся, а вслух спросил:

— И где именно шили?

— У Шнейдерсонов. Так, кажется, их фамилия.

Я кивнул. Этих портных я знал — в декабре расследовал у них большую кражу материала. Там целая семья пошивом занималась. Брали умеренно, и действительно могли за день целый костюм пошить.

— Да еще и совсем не дорого, — продолжал хвастаться приказчик.

— Недорого? — переспросил Барсуков. — Потом покажешь, где это.

— Так непременно, — с готовностью отозвался приказчик.

Я поблагодарил их всех за уделенное мне время и откланялся. Приказчик проводил меня до входной двери и там попросил обойтись с оборотистым предком помягче. Мол, он, может, и разбойник, а всё-таки при жизни был человек достойный, и нынешним своим состоянием, Барсуковы, между прочим, ему обязаны.

— Это как так? — негромко, чтоб в гостиной не услышали, спросил я.

— Так он, который Нагель-то, часики эти в ломбарде заложил, — так же тихо пояснил приказчик. — На те деньги и раскрутился, а потом их обратно выкупил. С его смертью всё его предприятие к хозяину перешло, а поначалу он, как я сейчас, в приказчиках бегал. Одно только, часы эти Нагель хотел с собой забрать, а хозяин по-другому рассудил. Зинаида Генриховна до сих пор за то на мужа серчает. Только я вам этого не говорил.

Я подтвердил, что да, я этого от него не слышал, и ушёл.

НА УЛИЦЕ УЖЕ стемнело. С неба падал не то дождь, не то снег. Редкие прохожие бодро перебегали от двери до двери и торопливо ныряли внутрь. Я быстро шагал по тротуару, мысленно раскладывая по полочкам детали дела.

Первоначальная версия с оборотнем разваливалась на глазах. Зачем мертвецу деньги? Версия, где Мишка, сам того не зная, помогает оборотню, или кто он там на самом деле, грабить купца отправилась следом за первой. Деньги не те! Этот кошелек, точно распоясавшийся дровосек, крошил все мои догадки в мелкую щепку. Казалось бы, мелочь — ну ладно, мелочь на фоне часов за пять тысяч рублей! — ан на тебе!

А ведь, как не раз говорил инспектор с подачи того самого Шерлока Холмса: чем меньше какая-то деталь вписывается в общую картину, тем она важнее. Кошелек в картину с оборотнем не вписывался вообще никак.

— Совсем никак, — сказал я сам себе.

Шедший навстречу мужчина в длинном пальто удивленно глянул на меня и прибавил шагу. Я свернул в проход между домами и, пройдя дворами, вышел к домику портных. Быстрым шагом я добрался минут за семь, но если, не зная проходов, идти по улице да не так спешить, могли выйти и все пятнадцать. Стало быть, приказчик должен был уйти отсюда минут двадцать — двадцать пять назад.

Я постучал в дверь. На стук вышел высокий мужчина во всем черном. Шнейдерсон-старший.

— Вообще-то мы уже закрылись, — усталым голосом произнес он, но, разглядев меня, добавил: — Но для полиции у нас завсегда открыто. Заходите, Ефим Родионович. Никак надумали костюм пошить? Я вам имею сказать, что вы останетесь довольны.

— В другой раз, — сказал я.

— Вы так говорили в прошлый раз, — напомнил Шнейдерсон, аккуратно прикрывая за мной дверь. — И два позапрошлых раза тоже. А посмотрите в зеркало, Ефим Родионович, в чём вы до сих пор ходите? — Шнейдерсон сокрушенно покачал головой. — Ох, ладно, рассказывайте, с чем пожаловали? Только не говорите мне, что вы пришли просто поговорить за жизнь. Вы для этого еще слишком молоды.

— Да, я пришел поговорить о деле, — сказал я. — Расследую очередную кражу, и надо проверить алиби одного подозреваемого. Он говорит, что сегодня был у вас.

— И как зовут этого злодея? — спросил Шнейдерсон. — И кстати, он украл только по вашему делу, или мне лучше проверить имущество?

— Можете и проверить, — фыркнул я. — Но потом. Сейчас скажите, пожалуйста, был ли у вас сегодня Степан Васильев?

— Ох, как чувствовал, — Шнейдерсон вздохнул. — Как чувствовал, что он неприличный человек.

— То есть он у вас сегодня был?

Шнейдерсон дважды кивнул.

— И в котором часу он у вас был? — уточнил я, доставая блокнот.

— Пришёл приблизительно в двенадцать, — ответил Шнейдерсон, опасливо покосившись на блокнот. — Я на часы не глядел, но назначено ему было к двенадцати, и я вам скажу, что ровно к двенадцати у нас всё было готово. У нас всё всегда готово к сроку. Это говорю вам я, а что говорит он?

— Он сказал, что задержался у вас и ушел не более получаса назад, — быстренько вставил я, когда Шнейдерсон сделал паузу вдохнуть воздуха.

— Если он так говорит, то это правда, но я вам скажу, почему так получилось. Мы костюм за час подогнать можем, но это же какое-то несчастье, а не клиент. Всё не так! А что не так, где не так, я его спрашиваю, а он сказать не может. То карман ему передвинь, то пуговицы поменяй, то широко ему, то обратно узко. У меня офицеры костюмы шьют, никто никогда столько не капризничал. Граф Рощин пальто шил. Строго сказал, что надо, мы всё сделали, и он ушел довольный. А этот пять рублей сверху заплатил, а нервов на полста вымотал. Разве это приличный человек?

— Не похож, — согласился я. — Значит, он действительно ушел от вас не более чем полчаса назад?

— Минут двадцать будет вернее, Ефим Родионович, — поправил меня Шнейдерсон. — Я едва-едва за стол сел. И я вам имею сказать, что ушел он всё-таки довольный.

— Ну да, — согласился я. — Он, похоже, очень гордится этим матросским костюмом.

— Так а что вы хотите, Ефим Родионович? — Шнейдерсон развел руками. — Он хотел костюм как в Европе, а платить как в Самаре. Такое бывает только в Одессе, но где мы, и где Одесса? И что мне оставалось делать? Я предложил ему все варианты, но ему всё дорого! Тогда я показал ему каталог с морской формой. На всякий случай держу, мало ли какой моряк задумает обновить гардероб. Но скажите, где я его обманул? Разве немцы — не Европа?

Я с трудом заверил портного, что Германия — не просто Европа, а самый что ни на есть ее центр, и поспешил откланяться. Правда, пришлось пообещать, что над пошивом костюма я всё-таки подумаю.

От Шнейдерсонов я направился прямиком к Алтыниным. Если опять же прямиком, то не так и далеко. Впрочем, это Кронштадт. Тут всё рядом, если знать, как пройти. Марьяна держала ломбард на самой окраине города. Он достался ей в наследство от мужа. По нашим агентурным данным, Марьяна унаследовала не только ломбард, но и налаженное предприятие по скупке краденного, однако за руку ее ни разу не ловили.

Когда Марьяна меня впустила, мне в ноздри сразу ударил запах чеснока. Целые гирлянды обрамляли дверной косяк и оба окна.

— Так вы отпугнете не только упыря, — заметил я.

— Так я буду спать спокойно, — ответила Марьяна. — Ты по делу или просто проведать нас заскочил?

— И то, и другое, — сказал я.

— Ну, у нас всё хорошо. Упырь не приходил, но я на всякий случай подготовилась. Михаил спит. А что по делу?

— По делу я вам деньги принес, — сказал я.

— Первая приятная новость, — Марьяна улыбнулась. — А за что?

— Мишка никого не грабил. У купца его полсотни были в других купюрах.

Я вынул из кармана червонцы и выложил на прилавок. Мой взгляд скользнул по столешнице. Среди мелких безделушек лежал кол. Не знаю, осиновый или нет, но заточен он был остро и лежал так, чтобы оказаться под рукой у того, кто стоял за прилавком. Марьяна действительно подготовилась.

— Вот теперь я точно буду спать спокойно, — сказала она, забирая деньги и разворачивая их.

Все пять червонцев были на месте.

— Спасибо, Ефим, — сказала Марьяна. — Вот, держи.

Она протянула мне мою расписку, а потом предложила чаю. Тут я отказываться не стал. Чай заваривать она умела. В ее исполнении это не было таким священнодействием, как у Вениамина Степановича, у нее всё по-простому, но чай получался душистый и вкусный.

Мы пили его с сушками, и между делом Марьяна поделилась кое-какими находками:

— Про Гвоздя твоего у нас кое-кто слышал. Кто — не скажу. Прозвище известное, но тот ли, этот — не знаю. Про того Гвоздя говорят, будто бы он ловкий вор и очень принципиален.

— То есть раздел добычи в пять тысяч одному и пятьдесят рублей другому он бы не одобрил? — спросил я.

— Нет, это по другому работает, — пояснила Марьяна. — Если так сговорились, что одному часы, а другому деньги — так тому и быть. Мишка у меня умеет продешевить. Но ведь ты сам сказал, что эти деньги ему заплатили не из краденных.

— Да, это так. А Мишка что-нибудь интересное рассказал?

Марьяна мотнула головой.

— Я его малость порасспрашивала, но лучше приходи завтра, когда проспится. Вместе будем следствие учинять. Темнит он что-то.

Я кивнул. Темнить Мишка любил почти так же, как водку и животных, так что тут, как говорится, ничего нового не было. Мы еще немного посидели. Марьяна пожаловалась на Мишку, мол, парень-то он неплохой, но как дорвется до водки, пиши пропало. Всё это я не раз слышал да и сам отлично знал, поэтому только сидел и кивал.

Когда я уходил, Марьяна предложила мне взять кол. У нее, мол, еще два заготовлены.

— Спасибо, у меня револьвер с собой, — ответил я.

— А пули серебряные? — спросила Марьяна.

Она и вправду глубоко вопрос проработала.

— Нет, свинцовые, — ответил я. — На серебро у нас фондов не хватает.

— Ты и оборотню про фонды рассказывать будешь?

— Придумаю что-нибудь, — сказал я.

Марьяна покачала головой и открыла мне дверь. Пока мы пили чай, стало еще темнее, а ветер — еще сильнее. Подняв воротник, я быстро зашагал по улице. Возвращаться в отделение особого смысла не было, и я решил идти прямиком домой. Проклятый кошелек, как заноза, засел в мозгу и никак не хотел занять свое законное место в общей картине преступления. В основном потому, что я никак не мог понять, где это самое место.

Темная туча медленно и нехотя, как одеяло поутру, сползло с лунного лика, и на улице стало чуть светлее. Очень вовремя. В темноте я чуть было не налетел на собаку. Это был здоровенный лохматый пёс. Шкура у него была светлой или, скорее, седой. Но главное, что сразу приковало мое внимание, это его глаза. Взгляд у пса был умный, внимательный, прямо-таки человеческий.

— Э-э, привет… — начал я.

Пёс тихо гавкнул в ответ, словно бы поздоровался. Я как бы ненароком сунул руку в карман за револьвером. Пёс тотчас метнулся прочь. Я выхватил револьвер, но пёс уже растаял в темноте. Какое-то время я стоял, прижавшись спиной к стене и глядя по сторонам. Всё было тихо. Я медленно выдохнул, убрал оружие и, оглядываясь на ходу, направился дальше.

До дома я добрался благополучно и очень быстро.

ВЫСПАТЬСЯ ТОЙ НОЧЬЮ мне не удалось. До самого позднего вечера я сидел, пытаясь пристроить на место этот проклятущий кошелек. Излишне умные глаза старого пса тоже покоя не давали. В оборотней я по-прежнему не верил, но как-то уже менее сильно.

Осознав, что моя мысль пошла по кругу, причем далеко не по первому, я решил, что утро вечера мудренее, и лёг спать. Сон не шел. Полночи я ворочался, а когда всё-таки заснул, мне приснилось немецкое кладбище.

По кладбищу бегал Мишка с рогаткой и стрелял по веткам. Верхом мастерства считалось так попасть, чтобы саму ветку не переломить, но стряхнуть с нее весь снег на голову зазевавшемуся прохожему. Прохожих зимой на кладбище было мало, и их роль исполнял лохматый пёс с человеческими глазами и пепельно-серой шкурой. Он подбегал под ветку и замирал. Мишка стрелял. Снег падал. Пёс выныривал из сугроба и, отряхиваясь на ходу, с веселым лаем мчался дальше.

Затем в поле зрения появился Барсуков. Я его видел со спины, но узнал сразу. Мишка метко запулил свинцовую пульку ему в затылок. Барсуков рухнул в снег. К нему подбежал пёс. Приподняв левой передней лапой Барсукова, он правой расстегнул ему пуговицы на шубе. Проделав ту же процедуру с пиджаком, оборотень ловко вытащил из карманов купца часы и кошелек. Куда он их спрятал, я не заметил. Оборотень аккуратно застегнул пуговицы обратно и вопросительно посмотрел на меня своими человечьими глазами: мол, ты это серьезно?

— Да нет, ерунда какая-то, — сказал я и проснулся.

За окном едва-едва забрезжил рассвет. Кто-то настойчиво барабанил в дверь. Судя по тому, что никто из соседей не возмущался вслух ранней побудкой, это мог быть только Матвеев. Я открыл дверь.

— Мишку убили, — прямо с порога сообщил Матвеев.

— Ёшкин же кот, — отозвался я.

Пока мы катили на извозчике к месту преступления, Матвеев ввел меня в курс дела. Мишку нашли на углу Наличной и Бочарной улиц. Далековато от немецкого кладбища. Можно сказать, почти на другом конце города. Труп обнаружил дворник. Точнее говоря — и это меня почему-то нисколько не удивило, — вначале дворник заметил скулящего пса. По описанию дворника в изложении Матвеева, псина была серой и лохматой.

— Похоже, наша, — сказал городовой.

Я кивнул. Затем в изложении Матвеева дворник подошел ближе. Пёс тотчас дал дёру, а на снегу остался труп. Увидев такое дело, дворник метнулся за Матвеевым — городовой жил в соседнем дворе, — а тот уже поднял всех по тревоге.

— Как его убили? — спросил я.

— Закололи.

— Надеюсь, не осиновым колом, — проворчал я.

— Этого не знаю, — ответил Матвеев. — Но вообще похоже. Кол я так, кстати, один нашел. Прибрал на всякий случай. Крови на нём нет.

— Что ж они, на колах с убийцей бились?

— Да кто их знает, — Матвеев пожал плечами. — Я там за доктором послал и Семёна вызвал с его аппаратом. Должны быть уже на месте.

На месте собралась уже целая толпа. Подавляющее большинство, понятное дело, были просто случайные зеваки. Одни подходили, другие отходили — утро понедельника не самое праздное время, — но в целом к телу нам пришлось проталкиваться. Точнее, проталкивался Матвеев, а я шел за ним, как корабль за ледоколом.

Место преступления охраняли двое городовых. Одним оказался Егорыч, второго я не знал. Еще один прикрывал Семёна, чтобы напирающая толпа не свернула фотоаппарат.

— А ну отступи, — коротко бросил Матвеев.

Зеваки неохотно подались назад. Спорить с Матвеевым, когда он не в духе, себе дороже. Я обошел его и увидел Мишку.

Тот лежал спиной в сугробе, а ноги покоились на тротуаре. Его полушубок был расстегнут. Изначально белая рубашка на животе была темно-красной. Снег под телом основательно пропитался кровью. То, что не впиталось в снег, кровавой лужей растеклось по тротуару.

Над телом склонился доктор. Когда я подошел ближе, он поднял голову.

— Что скажете, Клаус Францевич? — спросил я.

— Он был убит, Ефим, — констатировал доктор. — Это быть совсем недавно. Не больше час назад. Меньше. Я думать, немного больше получас.

— То есть примерно когда его и нашли, — тихо отметил за моей спиной Матвеев.

— Тогда очень жаль, — сказал доктор. — Найти его раньше, и мы, наверное, мочь спасти бедный мальчик. Я думать, он умирать не совсем сразу. Эти рана делать не профессионал. Он делать шесть удар в живот, и ни один рана не есть гарантия убить. Такая рана причинять боль и выводить человек из строй, но не сразу убивать. Так сражаться солдат, так человек бить, если он впал в гнев, но профессионал не оставлять жертва такой шанс.

— Понятно, — сказал я. — А чем его убили?

— Короткий острый предмет, — уверенно ответил доктор. — Не шпага, найн. Не пробивать тело. Я думать, это нож.

— А это мог быть кол? — спросил я.

Матвеев протянул мне сверток. Предполагаемое орудие преступления было завернуто в кусок старой парусины. Должно быть, из того, что первое под руку попалось. Вениамин Степанович как-то поднимал вопрос, чтобы снабдить нас специальными сумками для хранения улик — он видел такое где-то в Европе и подумывал внедрить у нас, — но всё, как водится, упёрлось в финансирование.

Я развернул сверток и показал кол доктору. Зеваки дружно подались вперед. Я буквально почувствовал, как градус интереса мгновенно подскочил от «что случилось?» до «ничего себе!».

Доктор посмотрел на кол, потом на тело и уверенно помотал головой.

— Нет, — сказал он. — Я думать, рана нанесена металлический предмет. Дерево пробивать тело, а не прорезать. И еще я вам сказать, Ефим, что оружие иметь… как это сказать? — доктор на секунду задумался, вспоминая нужное слово. — О, профиль. Оружие иметь треугольный профиль.

Клаус Францевич пальцем начертил в воздухе треугольник. Зевака, на которого случайно указал палец доктора, дважды перекрестился и со словами: «Чур меня!» быстренько исчез в толпе. Семён сделал снимок, запечатлев тело Мишки и доктора с поднятым пальцем.

— Треугольный, — повторил я. — Может быть, это кортик?

— Возможно, — согласился Клаус Францевич. — Я делать вскрытие и сказать больше потом.

Я поблагодарил доктора и осмотрелся. Рядом с телом в сугробе отпечаталась собачья лапа, но теперь я был твердо уверен, что искать надо человека.

— Кто скажет Марьяне? — шепотом спросил у меня Матвеев.

— Моё дело, мне и идти, — со вздохом отозвался я. — Но вначале надо одну мысль проверить. Уже и так получается не по горячим следам. Вчера не сообразил, а надо бы.

— Давай, — сказал Матвеев. — Тогда я к Марьяне схожу. Нехорошо, если она от посторонних узнает.

— Спасибо.

— Да чего уж там.

Тело Михаила погрузили на телегу и увезли. Зеваки начали расходиться, на ходу обсуждая увиденное. Матвеев ушел пешком. Перед таким разговором надо подобрать слова, а ему, как и мне, лучше думается на ногах. Сам же я поймал извозчика и велел гнать к Мартыну.

У МАРТЫНА БЫЛО уже открыто. Сам Мартын называл свое детище «аглицким клубом». Его заведение даже обрело некоторую популярность у иностранных офицеров. У тех считалось чем-то вроде традиции выпить тут чашечку крепкого кофе перед уходом в море. Однако на чашечках кофе — тем более таких маленьких, какие было принято подавать европейцам — далеко не уйдешь. В результате заведение всё больше превращалось в ресторан, хотя совсем от клуба Мартын так и не отказался.

Когда я прошел в зал, там уже сидели два приличных на вид господина. Рядом со мной словно из-под земли вырос официант и предложил свободный столик. Я мотнул головой.

— Мне нужен Мартын, — объявил я.

— Хозяин занят важными делами, — ответил официант. — Обождёте?

— Нет, — отрезал я. — Он у себя?

— Нет. Говорю вам, он занят. Если вы зайдете попозже…

Попозже мне было некогда. Мне еще упыря с кортиком ловить. Пришлось применить на официанте особое полицейское заклинание: «Бегом, ёшкин кот, в Сибири сгною!» Злоупотреблять им ни в коем случае нельзя, волшебная сила быстро растрачивается, но если пользоваться с умом и только по крайней надобности, то работает безотказно. Правда, только на людей.

Официант оказался человеком. Он мгновенно исчез и через пару минут появился вновь из дверей кухни. Следом, опираясь на костыль, вышел Мартын. С момента нашей последней встречи у него поседели виски, а так он оставался всё тем же отставным моряком, что так напоминал мне Джона Сильвера.

— Здоров будь, Ефим Родионович, — сказал Мартын. — Говорят, грозен ты и не в духе сегодня.

— Извините, — ответил я. — Очень надо поговорить.

— Отчего бы и не поговорить? Только давай присядем, — он сделал свободной рукой приглашающий жест. — В ногах правды нет. Особенно в моих.

Мы с ним разместились в «кабинете». У стены на небольшом возвышении стоял столик, и с двух сторон его скрывали тонкие деревянные стенки. Со стороны зала «кабинет» был прикрыт невысоким барьером с проходом посередине, так что гостям было обеспечено максимум «приватности», но при этом официант всегда видел, как обстоят дела на столе и не нужно ли чего-нибудь посетителям. Обычно тут играли в карты или шахматы, но по правилам клуба игроки всё равно должны были что-нибудь заказать.

Мы сели на скамейки. Официант застыл в проходе. Матвеев вопросительно глянул на меня. Я мотнул головой, и он жестом отослал официанта.

— Ну, рассказывай, что стряслось, — сказал Матвеев.

— Помните Мишку Алтынина? — спросил я.

— Помню. Такой же хулиган был, как и ты.

— Вот именно — был, — тихо сказал я. — Убили его сегодня.

Мартын вздохнул.

— Печально слышать, — медленно произнес он. — Вот ведь судьба какая. Отцу его предрекали, что сопьется — он утонул. Михаилу то же самое предрекали — он убит. Кто его убил, уже знаешь?

— Пока нет, ищу вот.

— У меня? — спросил Мартын.

— Получается, что так, — ответил я.

Мартын снова вздохнул.

— Слушаю тебя.

Я в самой краткой форме поведал об ограблении купца Барсукова. Мартын слушал молча, кивал и лишь в самом конце произнес:

— То-то с ночи слухи про упыря поползли.

— И что говорят? — тотчас спросил я.

— Разное, — Мартын махнул рукой. — Но ничего конкретного. Нет, совсем ничего, — он помотал головой и спросил: — Так, выходит, он всё-таки существует? Что там доктор-то немецкий на этот счет думает?

— Доктор верит, — проворчал я. — Потому что ахинея, а значит, не выдумка.

— Ну, это еще не факт, — Мартын громко хмыкнул. — А в чем загвоздка?

— Да неправильный он какой-то упырь, — сказал я. — Обращается в собаку, но никого не загрыз. Потом упырю вроде как кровь человечья нужна, а он по материальным ценностям пошел. Часы — понимаю, дорогой подарок от родного человека. Но скажите мне, зачем упырю пятьдесят рублей?

Вопрос был скорее риторический, но Мартын всерьез его обдумал и сказал:

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал я. — Да и вообще не понимаю, как он своими собачьими лапами купца обобрал. Вот и подумалось мне: а если Мишка мне тогда чистую правду сказал? Не грабили они с оборотнем этого купца. И что тогда получается?

— Что? — спросил Мартын, подавшись вперед.

— А получается, что грабанули его еще до того, — сказал я. — А до того — это либо по дороге, либо у вас тут. По дороге — маловероятно. Его же обокрали. Чтобы извозчик смог незаметно залезть под шубу, он таким виртуозом быть должен!

— Виртуозы, они всякие бывают, — спокойно ответил Мартын. — А потом, купец твой с извозчиком расплатиться должен был.

— У него отдельно мелочь в кармане имеется. Чтобы кошельком зря не размахивать.

— Это он разумно, — согласился Мартын. — А у меня он должен был с кошелька расплачиваться, ты это к тому?

— Ага.

Мартын основательно задумался. Потом махнул рукой. На зов хозяина мгновенно, как джинн из бутылки, возник официант.

— У нас тут вчера купчик обедал, — сказал Мартын и уточнил у меня: — Когда обедал?

Я прикинул время и сказал, что в районе двух.

— В районе обеда, — сказал Мартын официанту. — Фамилия его — Барсуков. Не из местных.

— Такого не знаю, хозяин, — наморщив лоб, ответил официант. — А вчера в обед тут яблоку негде было упасть.

Я хотел было подробно описать купца, но Мартын меня остановил, а официанту велел вызвать сюда тех, кто вчера в обед прислуживал.

— И швейцара пригласите, пожалуйста, — вежливо, но твердо попросил я.

Официант взглянул на Мартына. Тот кивнул.

— Да, это ты верно сообразил, — сказал Мартын. — Если его у меня обокрали, а он не заметил, то это было уже на выходе.

Через пять минут перед нами стояла дюжина официантов и усатый, похожий на боцмана в отставке, швейцар.

— Значит, так, — коротко поставил им задачу Мартын. — Вчера в обед у нас обокрали клиента. Уже плохо. Стянули часы и кошелек. А сегодня тот же ворюга убил моего доброго знакомого. Поэтому все дружно напрягли мозги и вспомнили того, про кого вам сейчас расскажет вот этот вот Ефим Родионович.

Все дружно подтянулись. Я подробно описал купца Барсукова. Официанты забормотали, переглядываясь. Швейцар наморщил лоб.

— Вроде лисья шуба была, — неуверенно сообщил он.

Мартын нахмурился, чем вызвал легкую панику в рядах подчиненных.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас я вам опишу второго. Нам он известен как Тимофеев Александр, — судя по выражениям лиц, им это имя ни о чем не говорило, и я добавил: — А также под прозвищем Гвоздь. Возможно также, что он называет себя Нагель, что с немецкого обратно гвоздь.

Вот тут в глазах одного из официантов я подметил узнавание. Когда я пересказал им то описание, которое у нас сложилось на этого Гвоздя, узнавание переросло в уверенность. Да и швейцар, похоже, начал вспоминать. Я предложил ему высказаться первому, по старшинству.

— Припоминаю такого, — сказал швейцар. — И лисью шубу теперь вспомнил. Они с этим…

— Александром Тимофеевым, — подсказал я. — Он же Гвоздь.

— Ага, с ним самым, вон там, у гардеробной, столкнулись и очень вежливо, скажу я вам, пообщались. Правда ваша, шуба его Ляксандром называл. А тот его по имени-отчеству, но их не припомню точно.

— Ничего, я знаю, — сказал я. — Что было дальше?

— Дальше? — переспросил швейцар, одновременно припоминая. — Поговорили они минуты три. Я уже приготовился шубу подать, так с ней и стоял. А если бы кто пришел в это время?

— Повесил бы шубу обратно и открыл дверь, — спокойно сформулировал Мартын план действий на подобный случай.

Вероятно, вариант «нанял бы отдельно гардеробщика» он просто не рассматривал. Впрочем, коллизии не случилось. Барсуков собрался-таки уходить.

— Скажите, — попросил я. — А не мог ли этот Тимофеев, этот Гвоздь, при известной, конечно, ловкости рук, обчистить карманы Барсукова?

— Как вы сложно излагаете, Ефим Родионович, — пожаловался швейцар. — Ну да, если мастер, то мог и пошуровать в карманах. Этот Ляксандр перед «шубой» прям как кобель стелился. Я когда шубу подал, так он ее у меня выхватил и сам надел ее на второго. На выходе опять меня оттеснил, дверь ему распахнул. Я уж думал, и монету себе заберет. А он, значит, по-другому сыграл. Мог, мог.

— А шубу Барсуков здесь застегнул или на улице? — спросил я.

— Хм… Монету он из кармана подавал, стало быть, шубу тогда еще не застегнул. А что дальше было, я не видел, уж не взыщите.

— Благодарю вас, — сказал я. — Что было дальше с Барсуковым, мы уже установили. А вот что было дальше с Тимофеевым?

С ответом на этот вопрос мне помог припомнивший Гвоздя официант. Лично они знакомы не были — официант это четко озвучил дважды, для меня и для хозяина — но вроде кто-то когда-то показал ему Гвоздя и вроде как посоветовал держать ухо востро.

— Заказал он обед, вот Василий его обслуживал, — сообщил нам официант.

Василий, балбес, только глазами хлопал и припомнить Гвоздя толком не смог, но наш официант — имени его я так и не спросил, — зная репутацию клиента, приглядывал за ним вполглаза. Впрочем, уже по показаниям Василия, никто в тот день не пытался улизнуть, не заплатив. У Мартына заведение приличное, но иногда и в приличное место заходят неприличные люди, поэтому официанты всегда держат ситуацию в зале под контролем.

Не спеша отобедав, Гвоздь переместился в кабинеты, где играли в карты, и просидел там практически до самого ужина.

— Дотемна точно, — сказал официант.

Причем если большинство игроков заказывало стаканчик кваса или сельтерской, то Гвоздь попросил себе чаю с лимоном и к нему пирог с ягодами. Когда пошла игра, заказал еще вазу фруктов на всю компанию. По словам официанта, всё это время Гвоздь пребывал в самом отличном расположении духа, много шутил и сам же громко смеялся над своими шутками, хотя игра шла для него не слишком успешно. Перед уходом он уплатил проигрыш — десять с половиной рублей. Официант это заметил, поскольку Гвоздь со всеми рассчитался одновременно.

— А какими купюрами платил — не заметили? — уточнил я.

— Две по пять, — сказал официант. — И копейки мелочью. Какие именно, извините, не приметил.

— Замечательно, — ответил я. — Большое вам спасибо. Последний вопрос: вы, случайно, не знаете, где бы я мог его найти? Или того, кто знает, где его можно искать?

Тут меня, увы, постигла неудача, но было бы, наверное, слишком, если бы мне тут подали этого Гвоздя на блюдечке.

Я объявил официанту со швейцаром благодарность с занесением рубля в ладонь. Мартын чуть нахмурился, но препятствовать не стал. Как он мне потом по случаю рассказал, я с того утра имел у его подчиненных репутацию строгого, но справедливого полицейского. Сам же я в то утро считал себя не самым сообразительным полицейским. О том, что купца обобрали у Мартына, я должен был сообразить в тот же момент, когда Барсуков вытащил из кармана мелочь! Не знаю, спасло бы это Мишку — на организатора этой афёры мы так и так пока не вышли, — но мы бы точно были на шаг ближе к разгадке. А то и на два.

Быстро распрощавшись с Мартыном и его командой, я поспешил в участок.

МАТВЕЕВА Я ЗАСТАЛ в кабинете инспектора. Вениамин Степанович, как обычно, пил чай и, что уже не как обычно, сильно хмурился.

— Не успел к Марьяне, — шепнул мне Матвеев. — Плохие новости разносятся быстро.

— Это верно, — согласился с ним инспектор. — И сейчас, Ефим, я бы очень хотел услышать, что вы раскрыли это дело.

— Можно сказать, что раскрыл, Вениамин Степанович, — сказал я. — Но Гвоздя я пока не нашел.

— Это плохо, — отозвался инспектор.

— Он снял квартиру у Романова, — внезапно сказал Матвеев. — В доходном доме.

Мой вопросительный взгляд был исполнен самого глубокого удивления.

— Марьяна по своим каналам выяснила, — спокойно пояснил Матвеев. — Сами каналы не сдала, но сказала, что надежные. Она как раз собиралась пойти потолковать с этим Гвоздем. В дверях поймал. Еле уговорил обождать. Сказал, что он нам нужен живым, чтоб показания выбивать.

— Под словом потолковать вы подразумеваете убийство со смягчающими вину обстоятельствами? — спокойно уточнил инспектор.

— Тут как пойдет, Вениамин Степанович, — ответил Матвеев. — Поэтому и уговорил ее обождать.

— Понятно, — сказал инспектор. — Вы поступили правильно. Ефим, оснований для задержания Гвоздя достаточно?

— Вполне, — ответил я.

— Это хорошо, — сказал инспектор. — И еще. Я понимаю ваши чувства, но вы оба — служащие полиции, и закон должен быть для вас превыше всего. Закон, напоминаю вам на всякий случай, запрещает выбивать показания из подозреваемого. Даже тогда, когда он более чем заслуживает подобного обращения. Меру наказания может определить только суд. Где находится этот доходный дом?

— На Наличной. Дом пять.

В двух шагах от того места, где убили Мишку.

— Отправляйтесь туда и задержите этого Гвоздя, — велел инспектор. — Для задержания можете применять любые законные меры, какие сочтете разумными, но он нам нужен живым. Вопросы есть?

Слово «законные» он четко выделил голосом. Мы с Матвеевым сказали, что всё ясно, и отправились брать Гвоздя. Семёна в этот раз брать с собой не стали, зато пригласили Егорыча. Зная Кронштадт как свои пять пальцев, он с минимумом подчиненных мог так перекрыть все ходы-выходы, что ни одна мышь не проскочит. Спешно мобилизовав ему в помощь десяток городовых, мы с Матвеевым могли быть твердо уверены, что если Гвоздь в доме — он там и останется.

— Брать только живьем, — напутствовал я их. — Но не церемоньтесь. Лучше подстрелить, чем упустить.

— Стрелять строго по ногам! — переформулировал для всех мою задачу Егорыч.

Городовые заверили нас, что все поняли, и отправились на определенные им посты, а мы с Матвеевым зашли в дом. Номера квартиры Марьяна не знала, но нам в любом случае требовался управляющий. Его мы нашли в крохотной каморке, казавшейся еще меньше из-за огромного шкафа из красного дерева, на мой взгляд совершенно не подходившего к остальной, очень скромной, мебели. Это был невысокий человек в тёмно-сером костюме и с огромными очками на носу.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

Я предъявил документы и спросил, в какой квартире остановился Тимофеев Александр. Управляющий вначале внимательно изучил мои документы. Убедившись, что они подлинные, он вздохнул и с не меньшим вниманием пролистал свою учетную книгу, после чего радостно объявил нам, что никакого Тимофеева во вверенном ему домовладении не проживает и в этом году не проживало.

— Очень жаль, но ничем не могу вам помочь, — заявил управляющий. — А теперь, если позволите, у меня много работы…

И он указал нам карандашом на дверь. Мы не сдвинулись с места.

— У тебя ее будет значительно больше, если мы тут всё сами перетряхнем и найдем этого Тимофеева, — сказал Матвеев.

— А документы на это у вас есть? — спросил управляющий.

— У нас есть возможность, — ответил я. — Пойдем, Матвеев, познакомимся с жильцами.

— Погодите-погодите, — предсказуемо остановил нас управляющий. — Честное слово, я не знаю никакого Тимофеева. Как он хоть выглядит-то?

Я описал его внешность.

— Ну, да, есть такой, — признал управляющий, как мне показалось, с ноткой заметного облегчения в голове. — Мансарду снял. Спросил, что подешевле.

— Так бы сразу… — проворчал Матвеев.

— А кого еще вы тут от полиции прячете? — спросил я.

Управляющий клятвенно заверил меня, что никого он от полиции не укрывает, а что возникло недоразумение с этим Тимофеевым, то мы сами виноваты. В книге-то он как Карл Нагель записан, уважаемый немецкий негоциант. Я ему не поверил, но, по большому счету, мне тогда не до его секретов было. Как потом выяснилось, управляющий укрывал каких-то коммунистов. Их уже по весне арестовали жандармы. Вместе с управляющим.

— Ладно, берите ключи и показывайте, где эта мансарда, — велел я. — И, кстати, Карл Нагель умер десять лет назад.

— Ну да, выглядит он неважно, — согласился управляющий. — Зато платит исправно. Идемте, господа.

Управляющий провел нас черным ходом. Сказал, так короче. С верхнего этажа мы по отдельной лесенке друг за дружкой поднялись к дверям мансарды. Управляющий постучал. Нам никто не ответил. Управляющий постучал снова и громко объявил:

— Это управляющий! Отоприте, будьте любезны.

Снова тишина в ответ. Управляющий оглянулся на меня.

— Открывайте, — шепотом велел я.

Управляющий повернул ключ в замке и тотчас вжался в стену. Я распахнул дверь. Матвеев с револьвером наготове ворвался внутрь. Я последовал за ним. Управляющий предпочел остаться у стеночки, там, где его вряд ли задела бы шальная пуля, выпущенная, между прочим, в нас. К счастью, обошлось без стрельбы.

— Как ты говоришь, ёшкин кот, — сказал Матвеев. — Так?

Я вышел из-за его широкой спины и увидел Тимофеева. Тот полулежал в старом кресле. Под креслом натекла приличных размеров лужа, и это была отнюдь не вода.

— Да, — сказал я. — Ёшкин кот.

Мы подошли ближе. Своему описанию Тимофеев вполне соответствовал. Да и прозвищу Гвоздь — тоже. Худой, высокий, в шляпе с черной лентой, он действительно походил на гвоздь. Только не такой крепкий. Кто-то основательно его продырявил.

— Прямо как Мишку, — сказал Матвеев. — И тоже в живот.

Я на всякий случай проверил, жив ли Тимофеев. Чудеса, говорят, иногда случаются, но не в нашем случае. Тимофеев был мертв.

— Господи ты боже мой! — воскликнул от дверей управляющий. — Сейчас же к соседям натечет!

— Скорее всего, — невозмутимо отозвался Матвеев.

— Надо немедленно убрать!

— Ничего не трогать! — рявкнул я. — Матвеев, проследи тут.

— Сделаю, — отозвался тот. — А ты куда?

— Доложу Степанычу, — я повернулся к управляющему: — У вас телефон есть?

— Да, в конторе, — сказал тот. — А как же соседи?

— С соседями я сам поговорю, — ответил я. — Всё равно всех опрашивать.

Управляющего эта новость повергла в уныние. Он даже пытался спорить, но, понятное дело, безрезультатно. И, кстати, совершенно напрасно.

Соседкой снизу оказалась пожилая дама в кокетливом розовом платье. Проживала она вдвоем с котом. Кот был рыжий, упитанный и любопытный. Я почесал его за ушком, перейдя в категорию «приятный молодой человек», и дама без всякого скандала выложила мне всё, что слышала.

Слышала она, правда, немного. Слышимость тут не такая, как в корпусах, где жил я, но всё-таки и не полная изоляция. Вначале даму разбудил стук в дверь. Такой громкий, что она даже подумала, что это к ней. Потом, правда, вспомнила, что у нее вообще-то звонок, и открывать не стала.

— Это к господину Нагелю пришли, — сообщила она. — Очень приятный господин. Надеюсь, с ним всё в порядке?

— Не совсем, — сказал я. — А кто пришел, вы не видели?

— Нет. Я же сказала, что дверь не открывала. Думаю, что мужчина, очень уж уверенный стук был. Требовательный такой. Приличная дама так не постучала бы.

— Да, конечно, — согласился я. — А что было дальше?

Дальше Гвоздь и его гость вроде как спорили. Вроде как — потому что дама ни слова не разобрала, но сам факт того, что она слышала голоса, говорил о том, что беседа происходила на повышенных тонах. Беседу ненадолго прервал новый стук в дверь. Пришел еще кто-то, и спор продолжился. Дама даже подумывала подняться к «Нагелю» — ей голоса не мешали, но они нервировали котика, — но наверху, наконец, пришли к согласию. Я спросил, когда это случилось.

— Время не скажу, — дама покачала головой. — На самом рассвете. Думаю, гости ушли. Мне показалось, будто хлопнула дверь.

Я кивнул. Да, скорее всего, так оно и было. Я даже знал, куда они ушли. Путешествие одного из гостей закончилось тут неподалеку, в сугробе.

— Спасибо за информацию, — сказал я, поднимаясь на ноги.

— Куда же вы, молодой человек? — вопросила дама. — Это же еще не всё.

— Было что-то еще? — удивился я. — Я вас внимательно слушаю.

Был, как оказалось, еще один стук в дверь. Минут, наверное, через пятнадцать-двадцать после того, как гости ушли. Больше дама, увы, не слышала ничего.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Вы мне очень помогли.

Вот теперь можно было звонить инспектору. Я доложил ему, как обстоят дела, выслушал его недовольное сопение в трубке и пообещал, что сегодня преступник будет арестован.

— Действуйте, — коротко бросил Вениамин Степанович и повесил трубку.

Я начал с того, что вызвал доктора и Семёна. Потом повернулся к управляющему — тот всё это время скорбно мялся в дверях — и спросил:

— У Нагеля была собака. То есть пёс. Не знаете, где он?

— Собака? — переспросил управляющий. — Нет, никаких собак не было. У нас тут вообще не положено животных держать. Хозяин не разрешает.

— А как же дама с котом?

— Ну, она родственница хозяина, — пояснил управляющий.

— Понятно, — я кивнул.

— Скажите, господин агент, — управляющий малость помялся, потом очень вкрадчиво спросил: — Я могу надеяться, что новость об этом убийстве не окажется в газетах?

— Скорее всего, не окажется, — сказал я. — Когда о ней пронюхают газетчики, уже весь город знать будет, и какой тогда смысл печать про это в газете?

Печальный взгляд управляющего сообщил мне, что не на такой ответ он надеялся. Мне бы его заботы. Сняв городовых с оцепления, я поднялся в мансарду.

— Нашел что-нибудь? — спросил я у Матвеева.

— Обыск еще не проводил, — ответил он. — Но выглядит так, будто тут кто-то порылся до нас. Хотя… Вот, смотри, нашел у покойника в кармане.

Он протянул мне кошелек. Тот полностью подходил под описание, данное Барсуковым. Я открыл его. В отдельном кармашке лежала банкнота в двадцать пять рублей. В другом — две пятерки. Пятнадцать рублей он, стало быть, прогулял. Неплохо.

— А часы? — спросил я.

— Есть, но вряд ли те, что мы ищем.

Часы у Гвоздя были на вид самые обыкновенные. На крышке красовалась свежая царапина. Должно быть, один из ударов кортиком пришелся в нее. Я окинул комнату взглядом. Чистенько, бедненько, простенько. В том, что мы не найдем здесь часов Барсукова, я ни на йоту не сомневался, но обыск мы всё-таки провели и, надо сказать, не совсем впустую.

— Смотри-ка! — вдруг воскликнул Матвеев, показывая мне собачий ошейник.

Ошейник был широкий, с медными бляхами, на каждой из которых красовался какой-то орнамент.

— Думаешь, это его парадно-выходной костюм? — проворчал я.

— Не знаю, — ответил Матвеев. — Это ты у нас в оборотней не веришь. Но ты посмотри сюда.

Я подошел. Матвеев перевернул ошейник и показал мне пару кармашков на внутренней стороне. Оба они были утоплены в бляхи, и оттого то, что могло лежать в них, не выпирало наружу. Сейчас там было пусто, но по размеру часы бы там вполне поместились.

— Да, это интересно, — признал я.

В саквояже покойного мы нашли еще три ошейника. Украшены они были по разному, но везде украшения скрывали внутренние карманы. Все они были пусты.

— Как думаешь, где теперь часы? — спросил Матвеев.

— Либо у убийцы, либо у пса в таком вот ошейнике, — сказал я.

— То есть если этот, — Матвеев кивнул в сторону тела на кресле, — был оборотнем, то у убийцы.

— Его убили не колом, как упыря, — сказал я. — И вряд ли кортик был серебряный.

— Кто знает? — заметил Матвеев.

Ответ знал Клаус Францевич. Когда он осмотрел тело и сообщил, что Гвоздь отправился к праотцам точно тем же путем, что и Мишка, я спросил, что он может сказать о кортике убийцы.

— Ох, это быть металл, — сказал доктор. — Я это сразу изучать, как только привезти тело Михаил. Я находить металл. Это не быть серебро, это быть плохой дешевый железо.

— Им можно убить оборотня?

— Нет, — с явным сожалением в голосе сказал доктор. — Кто-то убить два человек.

— А если убийца и есть оборотень? — не сдавался Матвеев. — Ему нужны были часы, он перерезал сообщников и свалил с ними.

— Вряд ли, — сказал я. — Ты же сам рассказывал, что пса видели рядом с Мишкиным телом. Стал бы он там крутиться, если бы был убийцей. Нет, убийца — человек, и я даже догадываюсь, кто именно. Пойдем-ка, надо кое-что срочно проверить.

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ МЫ с Матвеевым отправились к Барсуковым. Семейство купца собиралось завтракать в гостиной. Точнее, собирались Барсуковы, а приказчик подавал на стол. Он впустил нас в квартиру, удерживая одной рукой поднос с чашками.

— Доброе утро, — проговорил я, входя в гостиную.

Матвеев молча кивнул в знак приветствия.

— Надеюсь, что так, — отозвался Барсуков. — Но здравствуйте, ежели что.

— Вы устало выглядите, Ефим Родионович, — заметила Зинаида Генриховна.

— Утро было тяжелым, — признал я. — Прошу прощения за ранний визит. Рад, что никого не разбудил.

— Вообще-то, мы только что встали, — негромко заметил Барсуков.

— Вы все? — уточнил я.

— Ну, мы с супружницей точно, — уже менее уверенно ответил Барсуков и строго глянул на приказчика.

Мол, а ты чем занимался?

— Так где-то с полчаса назад поднялся, — спокойно ответил тот. — Кухарка пришла, я ей дверь открыл. Можете у нее спросить, она на кухне, — последнюю фразу он уже адресовал мне. — А что-то случилось?

— Кое-что случилось, — сказал я и, повернувшись к купцу, добавил: — Кирилл Игнатьевич, я вас попрошу взглянуть на это.

Я вынул из кармана кошелек. Барсуков тотчас признал в нем свою собственность. Я продемонстрировал ему деньги внутри, но не отдал.

— Пока это вещественное доказательство, — сказал я. — Но после суда вы сможете его получить.

— Должен заметить, что денег там было несколько больше, — ворчливо напомнил мне Барсуков.

— Да, порядка пятнадцати рублей вор успел прогулять, — заметил я. — Но, думаю, вы сможете их вернуть, когда мы разберемся с его вещами. Ему они больше всё равно не нужны.

— Позвольте полюбопытствовать, почему? — спросила Зинаида Генриховна.

— Сегодня утром вор был убит своим сообщником, — сказал я.

Зинаида Генриховна ахнула. Барсуков пробурчал нечто вроде «ну и царствие ему небесное», после чего незамедлительно осведомился, а где же его часы?

— Часы ищем, — сказал я. — И я абсолютно уверен, что они еще в Кронштадте.

— А откуда такая уверенность? — спросил Барсуков.

— Извините, тайна следствия, — ответил я. — Но кое-что я могу вам сообщить. Мы знаем, где находятся ваши часы.

— Так почему же вы… — тотчас вскинулся Барсуков, явно намереваясь спросить, почему мы уже не рванули за его часами, пока он тут завтракает.

— Тут такая сложность, — сказал я. — У вора была собака. Добычу он прятал в ее ошейнике. Вот в таком.

Я продемонстировал им один из ошейников, который мы нашли в мансарде. Барсуков крякнул, точно возмущенная утка. Зинаида Генриховна покачала головой.

— Хитер, шельмец, — сказал приказчик. — А где сама собака-то?

— Ищем, — сказал я. — Как я уже сказал, по нашим данным, она в Кронштадте, и будьте уверены, мы ее найдем. Из Петербурга завтра прибудет команда опытных звероловов. От них еще никто не уходил!

Барсуков выразил надежду, что так оно и будет, после чего мы с Матвеевым откланялись.

— Ну что? — уже на лестнице тихо спросил городовой. — Кто-то из них, да?

— А больше и некому, — ответил я. — Барсуков тут часами не размахивал, да и вообще вся история началась в Самаре. Кроме того, про украденный кошелек я рассказывал только им. Было это вчера вечером, и уже утром неизвестный заявляется к Тимофееву. В общем, тут-то всё очевидно.

— Кому как, — тихо проворчал Матвеев. — А кто конкретно, ты уже вычислил?

— Да, только что.

— Так давай вернемся и арестуем, — тотчас предложил Матвеев.

— А что мы предъявим? — вопросом на вопрос ответил я. — Кортик наверняка уже на дне канала, часов у убийцы, скорее всего, нет…

— Почему нет?

— Потому что иначе бы убийца уже удрал, — сказал я.

Матвеев ненадолго задумался. Мы вышли из дома.

— И что будем делать? — спросил Матвеев.

— Будем ловить на живца, — сказал я. — Помнишь, как дьякона брали?

— Угу. Кто будет приманкой?

— Пёс, который больше не оборотень.

Матвеев громко фыркнул.

— У тебя что, этот пёс в рукаве спрятан?

— Нет, — сказал я. — Но убийца этого не знает. Как думаешь, Марьяна согласится нам помочь?

— Тут надо ставить вопрос иначе, — ответил Матвеев. — Позволит ли она нам потом забрать убийцу сына живым? Поговорить с ней?

— Да, будь так любезен. Надо бы мне, но она считает тебя самым рассудительным.

— Тут она права, — сказал Матвеев. — Какой план?

— Надо от ее имени дать объявление в газету. Мол, найден пёс, седой, лохматый, в общем, наш оборотень. Очень скучает без хозяина. И адрес Марьяны. Не знаю, сколько убийце известно про Мишку, Гвоздь мог и сам с ним общаться, но если известно — будет выглядеть логично, что пёс прибился именно к его дому. Объявление я сам подам, от Марьяны требуется только разрешить устроить у нее засаду.

— На какое время договариваться?

— Постараюсь успеть в утренний выпуск, — сказал я. — Преступники начали торопить Барсукова еще в воскресенье. Думаю, им есть куда спешить, так что договаривайся прямо на сейчас.

Матвеев кивнул в знак того, что всё понял, и ушел. Я мысленно вознес молитву, чтобы у нас всё получилось, и поспешил в редакцию нашего местного «Вестника».

Располагалась редакция совсем рядом. Там работала моя добрая знакомая — Катерина Фролова. Числилась она машинисткой, а занималась приемом объявлений. Как раз то, что мне надо.

Я нашел Катерину в клетушке, которую она гордо именовала своим рабочим кабинетом.

— Ох, здравствуйте, господин агент! — воскликнула Катерина, увидев меня на пороге. — Вы ко мне по делу?

— Да, — ответил я. — И как вы догадались?

— А вы всегда только по делу. Чем могу помочь на этот раз?

Я попросил поместить мое объявление в утренний выпуск и узнал, что это совершенно невозможно. Тираж, оказывается, был отпечатан еще вчера.

— Плохо, — сказал я. — А можно отпечатать еще всего одну газету? С моим объявлением.

— Всего одну? — удивилась Катерина. — Умеете вы озадачить, господин агент. Наверное, можно, но это будет сложно и всё равно получится не в пять минут. А в чём фокус, если не секрет?

— Нужно, чтобы это объявление увидел подозреваемый в преступлении, — сказал я.

— Ох, ну и чего тогда мудрить? — тотчас отозвалась Катерина. — Где спрятался этот ваш злодей?

Я секунду подумал, стоит ли выдавать газетчику такую информацию, и честно сказал:

— В николаевском доходном доме.

— Совсем хорошо, — отозвалась Катерина. — Там как раз наш редактор живет. Я отправлю ему на утверждение ваше объявление, как срочное, а адрес поставим тот, что вам нужен. Потом скажем, что ошиблись с номером квартиры. Правда, редактор за ошибку и отругать может…

Я выложил на стол рубль.

— Надеюсь, это вас утешит, — сказал я. — А кроме того, я зайду попозже к вашему редактору и расскажу, как вы содействовали поимке опаснейшего преступника.

— Вы, господин агент, лучше зайдите к нему пораньше, — с легкой улыбкой попросила Катерина, прибирая рубль.

— Непременно, — пообещал я. — Спасибо, Катерина, вы просто золото.

— Я знаю, — сказала Катерина. — Но редактору вы всё-таки это тоже скажите. Буду ссылаться на вас, когда попрошу прибавку к жалованию.

Она вызвала рассыльного. Мы вдвоем тщательно проинструктировали его и отправили к Барсуковым. Вернулся он минут через двадцать, когда я уже начал нервничать.

Рассыльный доложил, что вручил Барсуковым объявление на утверждение. Брать не хотели, но он настоял. Пока спорили в дверях, все трое обитателей квартиры в коридор вышли и все по очереди с объявлением ознакомились. Рассыльный ушел и, как и было велено, выждал ровно пять минут, после чего вернулся с извинениями. Извинения были приняты, а объявление без всяких видимых повреждений возвращено ему обратно.

— Вот оно, — сказал рассыльный, выложив бумагу на стол Катерины.

Я премировал его двугривенным и подумал, что это дело мне начинает дороговато обходиться. Впрочем, этот двугривенный потом мне Вениамин Степанович вернул. А вот два рубля, потраченных у Мартына, из авансового отчета вычеркнул. Но это было потом, а тогда я со всех ног помчался к Марьяне.

ЛОМБАРД БЫЛ ОТКРЫТ. Точнее, дверь оказалась не заперта. Учитывая обычный контингент посетителей, городовой в мундире фактически соответствовал табличке «закрыто».

— Как Марьяна? — спросил я.

— А ты как думаешь? — отозвался Матвеев. — Но на засаду у нее она дала добро. Какой у нас план?

— Ждём, — сказал я. — Когда придёт — берём.

— Вроде всё просто, — ответил Матвеев. — Но ты прав, лучше не мудрить. Чеснок я пока снял, чтоб не отпугнуть, но колья там, на нижней полке. Марьяна сказала, настоящая осина.

Он указал на прилавок.

— Отставить колья, — распорядился я. — Брать будем живьем. Где Марьяна?

— На кухне.

Он машинально махнул рукой, показывая, куда идти, но я это и сам знал. В кухню вел кривой коридорчик, прикрытый вместо двери портьерой, что, кстати, делало его отличным укрытием для засады.

Марьяна сидела на стуле, безучастно уставившись прямо перед собой. Если бы я верил в упыря, я бы сказал, что тот ночью точно до нее добрался. Высосал все жизненные силы, оставив лишь оболочку человека. Когда я вошел, ее взгляд равнодушно скользнул по мне и снова упёрся в стену.

На мое приветствие Марьяна лишь едва заметно кивнула.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Извините, Марьяна…

— Это ведь не ты его туда послал?

— Нет, — сказал я.

— Ну вот и не извиняйся, — сразу же ответила Марьяна. — Матвеев сказал, что план с ловлей на живца еще в силе.

— Вроде того, — я кивнул. — Живца, правда, нет, но преступник об этом не знает.

— Какова моя роль?

— Подождать в безопасном месте, пока мы его возьмем.

— Не пойдет, — сказала Марьяна. — Я участвую.

Я попытался ее отговорить, но, понятное дело, безрезультатно.

— Только инспектор затребовал преступника непременно живым, — сказал я, окончательно сдаваясь.

— А я не спешу, Ефим, — тихо произнесла Марьяна. — Говори, что делать?

— Хорошо, — сказал я. — Надо встретить того, кто придет по объявлению, и убедиться, что он пришел именно за нашим псом. Пёс умный и наверняка видел, кто убил его хозяина. Мишку он точно видел. Скорее всего, убийца всё это знает и вряд ли рассчитывает, что пёс пойдет к нему, так что разыграть хозяина не получится.

— Значит, он попытается забрать его силой, — предположила Марьяна.

— Скорее всего, — я кивнул. — Тут мы его и возьмем. Но, Марьяна, преступник очень опасен. Он уже убил двоих.

— Я поняла, — спокойно сказала она. — Спиной к нему не поворачиваться. Когда он придет?

Я пожал плечами и сказал, что наживка уже заброшена.

— Тогда по местам, — скомандовала Марьяна, поднимаясь на ноги и мгновенно преображаясь из разбитой горем женщины в суровую хозяйку ломбарда.

Из-за стола вышел уже совсем другой человек. Я начал подозревать, что в байке доктора про людей с двумя душами не всё — вымысел. Когда Матвеев увидел это преображение, он только хмыкнул.

Я отправил его в отделение с докладом. Оттуда он вернулся минут через пятнадцать. Я впустил его через черный ход. С собой Матвеев привёл Семёна с его фотоаппаратом на тот крайне маловероятный случай, если преступник окажется оборотнем, и дюжину полицейских в штатском, на куда более вероятный случай, что он окажется шустрым малым. Последних мы быстренько распределили вокруг ломбарда.

— Степаныч идею одобрил, — сообщил мне Матвеев. — Но как-то без огонька. Лучше бы тебе не ошибиться.

— Я не ошибся, — сказал я, глядя в окно. — Идёт!

Семён исчез на кухне, получив указание носа без команды не высовывать. Матвеев встал за портьерой. Я нырнул в угол за шкафом. Здесь оказалось так пыльно, что у меня мгновенно засвербело в носу. Я даже подумал найти себе другое укрытие, но было уже поздно.

Дверь открылась. Под потолком тихо звякнул колокольчик, и в ломбард вошел приказчик купца Барсукова — Степан Васильев.

Пытаясь не чихнуть, я пропустил начало разговора, расслышав только последнюю фразу Марьяны:

— Такой милый пёс, но так тоскует, сил нет на него смотреть.

— Да, — тотчас поддержал ее приказчик. — Он так меня любит, прямо ни на шаг не отходит. Бывает, отлучусь всего на день, так вернусь, а он чуть не плачет.

— Как же он сбежал-то? — удивленно произнесла Марьяна.

— Да сам не пойму, — тотчас нашелся приказчик. — Отвернулся буквально на минуту. Глядь, а его и нет. Вероятно, за кошкой погнался.

— Да, это у них запросто, — согласилась Марьяна.

— Да-да!

Я осторожно выглянул и увидел, как приказчик кивает, словно китайский болванчик.

— Я вам непременно заплачу, только верните его мне, — пообещал он.

— Конечно, — Марьяна улыбнулась и вышла из-за прилавка. — Он у меня в сарае. Идемте.

И она повернулась к приказчику спиной. В следующую секунду он вытащил из рукава кортик. Еще секундой спустя он замахнулся, а я врезался в него плечом. Мы оба грохнулись на пол. Он успел полоснуть кортиком, но только рукав распорол. Потом я прижал его руку с оружием к полу. Второй рукой он схватил меня за горло. Сдавил так, что я аж захрипел. А по виду и не скажешь, что в нем сила богатырская.

Затем приказчик внезапно вскинулся и ослабил хватку. Как потом оказалось, Матвеев всадил ему в задницу двузубую серебряную вилку. Между прочим, из подаренного на свадьбу сервиза. По поводу выбора места Матвеев позднее написал в рапорте, что изначально он планировал ударить в бок, но потом решил, что такая рана может оказаться опасной, если приказчик всё-таки оказался бы человеком.

В тот момент я видел только, как тот разинул рот, чтобы закричать, но не успел. Семён подскочил сбоку и тотчас напихал ему полный рот фотобумаги. У приказчика аж глаза выпучило. Марьяна схватила его за волосы и приставила кол к горлу. Приказчик поднял на нее глаза и замер, как кролик перед удавом. Матвеев вывернул ему руки за спину и связал ремнем.

— Все целы? — спросил городовой.

— Ага, — прохрипел я.

Сев на пол, я ощупал шею. Вроде она осталась на месте, хотя и зверски болела. Матвеев поставил приказчика на колени. Тот хрипел, булькал сквозь бумагу и умоляюще смотрел на нас. Матвеев вытащил бумагу у него изо рта, и этого паршивца тотчас стошнило на мои новые брюки. Мне тоже захотелось его убить.

— Я… я… — пытался выдавить из себя приказчик, но никак дальше первого «я» не получалось.

— Ты попался, — сказал я.

Это было всё, что ему следовало знать. Матвеев аккуратно, ухватив двумя пальцами за основание клинка, поднял с пола кортик и поднес к свету.

— А доктор был прав, — сообщил он. — Дешевая поделка.

— Трехгранный? — спросил я.

— Ага, — отозвался Матвеев. — Тот самый, которым закололи Мишку.

Зря он это сказал. Впрочем, Марьяну он всё-таки удержал, хотя и с огромным трудом. Приказчик попытался сбежать, но я поймал его за ногу. Семён вытащил свисток и засвистел что было сил. В ломбард влетели полицейские. Эти болваны впопыхах дверь высадили, нам с Матвеевым потом пришлось новую вешать. Но тогда двое самых дюжих подхватили приказчика под руки, да так, что у него ноги над землей болтались, и тут уже ему деваться было некуда.

Марьяна постепенно успокоилась. Матвеев ее отпустил.

— Лучше через суд, — сказал он ей. — На этом ноже два трупа и одно покушение на убийство. Он не отвертится.

Приказчик, заслышав его слова, резко вскинул голову, явно собираясь поспорить с последней фразой, но встретился взглядом с Марьяной и осекся.

— Я подожду, — прошептала Марьяна. — Пусть сидит, раз это так важно, а потом придет мой черед.

Приказчик судорожно вздохнул и потом всю дорогу до нашего отделения умолял о пожизненном заключении.

Впрочем, представ перед Вениамином Степановичем, приказчик, наконец, ощутил себя в надежных руках закона, которые не допустят самосуда, и малость успокоился. Он даже предложил чистосердечно во всем признаться, чтобы облегчить свою участь.

— Смысла нет, — сказал я. — Мы и так всё знаем.

Однако инспектор разрешил приказчику сознаться.

Как я и думал, история с оборотнем была полностью придумана, чтобы напугать купца и стянуть у него часы. Приказчик утверждал, будто бы идея принадлежала Гвоздю, а он, приказчик, только навёл того на богатую жертву, но, сдается мне, организатором был всё-таки он.

У Гвоздя был ученый пёс, помогавший тому проворачивать кражи. Его и назначили на роль оборотня. Пёс, как показал приказчик, сыграл свою роль безупречно. Купца напугали с первого раза. Впрочем, тут преступникам очень помогла впечатлительность Зинаиды Генриховны, которая сразу уверила в возвращение любимого дедушки и убедила в том же супруга. Купец отдавать часы оборотню отказался наотрез, но согласился съездить на могилу — попросить прощения.

Гвоздь, предупрежденный приказчиком, заранее выехал в Кронштадт. Здесь он привлек своего знакомого Михаила присматривать за псом, а сам приготовился обрабатывать купца. Приказчику Мишка сразу не глянулся, но Гвоздь тогда сказал:

— Кронштадт — город маленький. Увидят меня с собакой, и всё дело коту под хвост.

Тем более что во все детали Гвоздь посвящать Мишку не собирался. Мишке всё представили как простой розыгрыш купца. Возможно, несколько суровый, но не более того. Мишка свою роль сыграл на отлично, запутав следствие и обеспечив алиби Гвоздя на момент нападения на кладбище.

Приказчик свое алиби обеспечил сам, задержавшись у портных. Позднее мы провели обыск в его комнате и нашли заготовленные документы на имя Карла Нагеля, немецкого матроса, и сегодняшний билет на поезд от Петербурга до Хельсинки.

— Только Гвоздь всё испортил, — пожаловался приказчик.

— Когда украл не только часы, но и кошелек? — спросил я.

Приказчик хмуро кивнул.

— Я сразу почувствовал, что по нему на нас выйдут, — сказал он. — Как вы про деньги заговорили, сразу понял: уже копают. Я ведь дал ему сто рублей, чтоб на всё хватило, а он не удержался, видишь ли!

Ранним утром, пока Барсуковы спали, он отправился потолковать с Гвоздем.

— Вот так я его и вычислил, — сказал я инспектору. — Зинаида Генриховна вряд ли вышла бы из дому незаметно, у них с купцом общая спальня. Даже если у него сон крепкий, всё равно рискованно. Муж, понятно, стал бы доискиваться, где супруга шлялась, а тут мы. Мол, убиты люди, связанные с его делом.

— Да не хотел я никого убивать! — перебил меня приказчик. — Мне только часы забрать надо было. Мы и так уже из графика выбились.

— А какой был план? — спокойно осведомился Вениамин Степанович.

Как оказалось, приказчик должен был якобы тайно выкупить часы у похитителей за их полную стоимость. Разумеется, не для самого купца, а для Зинаиды Генриховны. Та давно поговаривала, что надо бы положить часы в могилу деда. Приказчик должен был ей в этом помочь, а потом подельники собирались откопать часы обратно и разойтись в разные стороны. Судя по найденному билету, личный план приказчика на самом деле был проще и тайного выкупа не предусматривал.

Гвоздь то ли почуял что-то, то ли просто не доверял приказчику, но отдавать часы без денег отказался. А тут еще Мишка нагрянул.

Узнав о стоимости часов, он потребовал увеличить его долю еще на пять сотен. Гвоздь, в принципе, согласился, но таких денег у них на руках не было. Разговор закончился ссорой. Мишка ушёл. Приказчик побежал за ним. По его словам, он хотел только убедить того обождать до реализации товара. Мишка дал ему сутки, а потом пригрозил пойти в полицию.

— Я испугался, — рассказывал приказчик. — Клянусь, я только хотел его припугнуть, и случайно ударил!

— Ага, шесть раз, — проворчал Матвеев.

— Так я же не считал, — тотчас обернулся к нему приказчик. — Когда понял, что натворил, он уже мертвый был.

— Доктор так не считает, — сказал я. — По его словам, раненого еще можно было спасти.

— Брешет! — уверенно заявил приказчик.

— Или ты нам тут брешешь, — строго бросил Матвеев.

Приказчик тотчас рассыпался в уверениях, что всё было именно так, как он рассказывает. То есть он почти и не виноват. И во втором убийстве тоже большей частью виноват Гвоздь, который так возмутился убийством сообщника, что опять же пригрозил полицией. История повторилась. Хотя если бы Гвоздь сразу сказал, что часы в собачьем ошейнике, приказчик бы ни за что не пошел на второе убийство. По крайней мере, так он нас уверял.

— А в ломбарде, если бы тебя не задержали, тоже не ты был бы виноват? — спросил я.

— Именно так, — ответил приказчик, прижимая руки к груди. — Пёс бы меня не признал. Так и что мне оставалось делать?

— Ну, теперь вам остается только идти под суд, — констатировал Вениамин Степанович.

— Уж лучше туда, чем еще раз с этой фурией встретиться, — пробурчал приказчик.


А ВОТ ПСА мы так и не нашли. Уж и город прочесывали, и звероловов вызывали, да и добровольцев без счета к этому делу подключилось. Это Барсуков вознаграждение пообещал. Вначале сто рублей, а постепенно и до тысячи дошло.

Могилу Нагеля всё-таки вскрыли. Нашли крышку от гроба, и ничего больше. Остальное, по словам сторожа, скорее всего, разложилось и было унесено подземными течениями. Перерыть всё кладбище Барсукову не позволили, и он в отместку написал на меня жалобу инспектору. Мол, медленно вел расследование. Вениамин Степанович жалобу принял и объявил мне выговор.

Приказчика судили в начале апреля. Он не отпирался. Судебный следователь по случаю рассказал, что такого образцового подследственного у него еще не было. Дали приказчику двадцать лет каторги и отправили в Сибирь. Полгода спустя он бежал.

За беглецом отрядили отряд казаков. Те нагнали его ближе к полуночи. Бывший приказчик лежал на земле с разорванным горлом. Некоторые казаки при этом утверждали, что будто бы видели стоящего над телом огромного седого пса с окровавленной мордой, но при появлении погони он так быстро исчез в чаще, что не все успели его разглядеть.

Кронштадтский детектив


Часть вторая. Семейное дело | Кронштадтский детектив | Часть четвертая. Русалки