home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Часть четвертая. Русалки

НЕБО НАД РЕВЕЛЕМ было затянуто плотной серой пеленой без единого просвета. Моросил дождь. Поезд прибыл на Балтийский вокзал ровно в полдень, но, право слово, было такое впечатление, будто бы уже наступал вечер.

Я надел шляпу и вышел из вагона на перрон. Несмотря на дождь и ветер, было тепло. Мне в мундире, да еще и при галстуке, вовсе оказалось жарко. Будь моя воля, я бы, конечно, оделся полегче, но мы с инспектором Гавриловым прибыли в Ревель с официальной миссией, так что приходилось соответствовать.

На перроне нас уже встречали. У выхода из вагона меня окликнул полицейский. Он тоже был в мундире. Без него я бы, пожалуй, этого здоровенного бородача принял за кузнеца.

— Кошин Ефим Родионович будете? — осведомился полицейский на удивление мягким голосом.

Я подтвердил, что это я и есть, и полицейский спросил, где инспектор. Я обернулся. Инспектор как раз выходил из вагона. Высокий и солидный, он заполонил собой весь проём.

— Гаврилов Вениамин Степанович собственной персоной, — представил я его. — Прошу любить и жаловать.

Полицейский поздоровался и представился:

— Городовой Матиас Тамм. Добро пожаловать в Ревель, господа. Господин полицмейстер поручил мне встретить вас.

Он махнул рукой и к нам тотчас подошел носильщик. Багажа у нас было всего ничего: пара чемоданов, портфель с бумагами да зонтик инспектора. Мы бы и сами его унесли, но положение, как говорится, обязывало. Столичный инспектор не мог сам таскать чемодан, а Вениамин Степанович был командирован в Ревель именным приказом из самого Санкт-Петербурга. Я же при нём состоял в качестве помощника.

Мимо неспешно проходил мрачный тип с букетом в руках. Думаю, этот человек не уступил бы ростом нашему новому знакомому, если бы не был таким скрюченным. Невероятно тощий, в сером обвисшем плаще, он мне сразу напомнил деревце на болоте. Всклоченные черные с сединой волосы вполне сошли бы за брошенное гнездо, а свернутая чуть набок, будто бы приклеенная, бородка — за клок сухой травы, закинутой ветром на ветки. Этакий леший в костюме.

Он окинул нас внимательным взглядом и побрел дальше.

— Прошу за мной, — пригласил Матиас.

Мы проследовали к выходу. Перед зданием вокзала нас ожидал экипаж, запряженный тощей лошадкой с ветхой соломенной шляпой на голове.

— М-да, не призовой скакун, — заметил я, пока носильщик забрасывал внутрь наши вещи.

— Тише едешь, дальше будешь, господин Кошин, — невозмутимо ответствовал Матиас. — А спешить нам некуда. Господин полицмейстер задерживается. Сейчас заедем в гостиницу, откушаете, а потом, если захотите, я вам покажу город.

— Некогда, — фыркнул инспектор. — Мне еще нужно документы просмотреть, так что едем сразу в управление. Вы, Ефим, отправляйтесь на почту. Если срочных телеграмм нет, можете считать себя на этот вечер свободным. У вас, мне помнится, были какие-то планы.

— Как скажете, господин инспектор, — спокойно согласился Матиас и добавил уже для меня: — Почтамт в той стороне.

Он растолковал мне дорогу, и я поспешил откланяться, пока инспектор не передумал. Не то чтобы за ним это часто водилось, но интересы работы Вениамин Степанович всегда ставил на первое место. Работы, насколько я знал, было море, причём море бумажное, то есть самое что ни на есть тоскливое. На ее фоне даже прогулка под моросящим дождем казалась волшебной. Тем более что Матиас оказался прав: посмотреть на город действительно стоило.

Прямо перед вокзалом раскинулся парк, а за ним, на холме, возвышался старинный град, с красными черепичными крышами, башенками, кое-где даже крепостная стена сохранилась. Казалось, будто мы приехали в сказку, но стоило повернуть голову направо, и перед глазами вставал современный город с дымящими заводскими трубами. Как ни удивительно, но этот контраст нисколько не портил облика Ревеля. Напротив, он придавал ему завершенность. Передо мной вставали не театральные декорации, а живой, дышащий стариной, город.

Здание почтамта я нашел без труда. Юноша за стойкой, так растягивая слова, будто бы пробовал их на прочность, сообщил мне, что никакой почты ни для господина Кошина, ни для господина Гаврилова нет. На этом моя миссия завершилась. Я уже собирался уходить, когда моё внимание привлекла доска объявлений.

Среди всяких «продам», «куплю» и «дам уроки» выделялась большая афиша на дешевой желтоватой бумаге, обещавшая, что «только сегодня, 9 июня 1909 года, в три часа после полудня, инженер Морошкин совершит полет над городом на аэроплане». А точнее, как мне было доподлинно известно от одного хорошего знакомого, на триплане.

Собственно, ради возможности увидеть в деле аэроплан с тремя крыльями я и напросился помощником инспектора в эту поездку. Дождь за окном недвусмысленно намекал, что мероприятие придется переносить, но внизу кто-то приписал крупными печатными буквами:

Полет состоится в любую погоду!

Заинтригованный, я оторвал юношу от безмятежного созерцания пустого зала и узнал, что приписку сделал тот же человек, который повесил афишу. У них, мол, с этим строго.

— А вы-то как думаете? — спросил я. — Полетит?

— Планирует, — дипломатично ответил юноша.

— Ясно, — сказал я и вышел на крыльцо.

Ветер тут же забросил за воротник пригоршню капель. Я поежился и отступил назад, под козырек. Пока я поправлял воротник, дверь снова распахнулась, пропуская того скрюченного типа, которого я на вокзале окрестил «лешим». Дождь и его поприветствовал каплями в лицо. Утираясь на ходу, леший шагнул на первую ступеньку и остановился. У него ни зонта, ни шляпы не было, а дождь, словно вредничая, как раз в этот момент резко усилился. Я кашлянул. Леший вздрогнул и оглянулся через плечо. Увидев меня, он, словно устыдившись своих колебаний, фыркнул и решительно направился прочь, демонстративно шлепая прямо по лужам.

Его пример не показался мне привлекательным, в отличие от вывески через дорогу, обещавшей «Чай и кушанья». Завтракали мы с инспектором сегодня рано, время до начала полета еще оставалось, непогода разыгралась — в общем, все факторы голосовали принять приглашение. Придерживая рукой шляпу, я быстро перешел улицу.

«Чай и кушанья» оказался приличным ресторанчиком, с круглыми столиками и картинами на стенах. Я устроился у окна, под картиной с морским пейзажем. Ко мне стремительно, будто чайка, метнулась официантка — миловидная девушка в белом платьице. Я спросил, что у них есть из готовых блюд, и она излишне многословно ответила. Говорила девушка растягивая слова, но при этом так тараторила, что у нее не предложения, а рубленый салат из них получался.

Я честно пытался ее понять, но тут за окном прошел леший. И не просто прошел! Остановившись на углу, он прижался лицом к стеклу, вглядываясь внутрь. Наши взгляды встретились. Леший отпрянул и рванул прочь. Я вскочил, напугав девушку, и выбежал из ресторана. К сожалению, леший успел скрыться. На улице был только дождь. Часы на здании почтамта показывали ровно половину первого. Я удивленно покачал головой. Всего полчаса в городе, а за мной уже следили!


ВБЛИЗИ АНГАР ИНЖЕНЕРА Морошкина сильно смахивал на обычный сарай. Полагаю, изначально он и был им, а взлетное поле раньше служило выгоном. Поле окружал забор, сплетенный из жердин. Вдоль него росли огромные лопухи. Само поле было тщательно вычищено, а трава скошена. От дверей сарая тянулась взлетная полоса, посыпанная кирпичной крошкой.

На мой взгляд, несмотря на весь этот пасторальный пейзаж, место было выбрано отлично. Ангар стоял на взгорке, на самой окраине города. Точнее, пожалуй, за окраиной, но город так активно разрастался, что тут сложно было определить четкие границы. Заброшенные, судя по изобилию сорняков, поля вокруг не мешали ни полету, ни наблюдению за ним, ни аварийной посадке, если бы таковая вдруг приключилась.

Дождь всё еще моросил. Горожане, впрочем, были настроены оптимистично. Когда я приехал, у ангара уже собралась приличного вида толпа, и зрители продолжали прибывать. Один за другим подъезжали экипажи всех мастей, подходили пешком крестьяне и мастеровые. Я внимательно высматривал лешего, но тот как в воду канул.

По дороге вдоль забора прохаживался зазывала. Он же билетёр. Его луженую глотку я еще в черте города заслышал. Внешне это оказался обычный мужичонка в картузе да латаном кафтане. Не уставая напоминать, что только сегодня публика может стать свидетелем волнующего зрелища, он лихо продавал ей билеты.

Надо сказать, что билеты у него — для подобных мероприятий — были не из дешевых. По гривеннику за штуку, а если поближе, прямо с взлетного поля, то аж двадцать копеек.

— Это ж триплан, господа! — бессовестно втирал публике зазывала. — Не биплан какой-нибудь, понимать надо! Три крыла всяко дороже двух.

Я усмехнулся и купил билет за двадцать копеек. Стоило ли тащиться за триста с гаком километров, чтобы смотреть не из первых рядов? Долговязый парень пропустил меня через ворота, и я присоединился к довольно многочисленной группе тех, кто тоже хотел взглянуть на чудо техники поближе.

Вениамин Степанович, когда говорил о постоянстве в работе полиции, любил цитировать одну японскую поговорку: самурай без меча — это как самурай с мечом, только без меча. Сегодня в Ревеле японская мудрость прозвучала бы так: толпа с зонтиками под дождем — это как толпа без зонтиков под дождем, только с зонтиками.

Каждый раскрыл над головой свой зонт. Думаете, получился сплошной щит от непогоды? Как бы не так! Зонтики-то как шляпки у грибов. Капли на них долго не задерживались, стекая на головы соседей. Те, понятное дело, прикрывались своими зонтиками, опуская их пониже, но добивались лишь того, что перераспределяли потоки воды, потому как пострадавшие от их находчивости в свою очередь норовили подсунуть свои зонты снизу. Как следствие, те, кто пришли с зонтами, промокли точно так же, как и те, что решили обойтись без них.

Справа от меня высокий молодой человек старательно смешил свою барышню какой-то запутанной историей. Должно быть, из жизни родственников. Я особенно не вслушивался, но совсем игнорировать парочку тоже не мог. Капли с их зонта, ловко минуя поля моей шляпы, улетали мне прямо за шиворот. Я сделал парочке замечание. Молодой человек извинился, умудрившись не прервать при этом свою историю, и ловко переместил зонт. Теперь капли с него летели в лицо приземистому крестьянину. У того на голове была мятая кепчонка с маленьким козырьком, который его нисколько не спасал. На лице бедолаги застыло всё многовековое терпение трудового народа.

Сигналом к началу послужил громкий скрип несмазанных петель. Ворота сарая распахнулись.

— Внимание! — закричал зазывала. — Внимание!

Толпа дружно ахнула, и вовсе не от восторга. Из сарая выкатился какой-то велосипед с крылышками. По конструкции это действительно был триплан, но боже ты мой! Это был самый худосочный аэроплан из всех, какие мне только доводилось видеть. Вся конструкция была собрана из каких-то тонюсеньких реечек, а полотно крыльев так и вовсе оказалось туго натянутой парусиной. Моей первой мыслью было: вот сейчас пилот спрыгнет, и оно действительно полетит. Это чудо попросту унесет ветром.

С пилотом аэроплан не полетел, а поехал. По бокам бежали двое помощников, поддерживая крылья. Громко урча мотором, триплан выкатился на взлетную дорожку.

— Внимание! — заревел во всю мощь легких зазывала.

И тут мотор заглох.

Наступила зловещая тишина. Пилот, высунувшись вперед, лихорадочно копался в моторе. Люди ждали. Я буквально ощущал всей кожей, как медленно нарастал градус их разочарования. Да и мой тоже. Приехать в такую даль, заполучить в перспективе две недели скучнейшей работы с бумагами, и ради чего?! Ради вот этого выезда на велосипеде?!

— Вот-вот, — поддержал мои мысли молодой человек с зонтиком. — Стоило ли тащиться в дождь за город ради этого?

— Уже всё? — тихо и как-то равнодушно спросил низкорослый крестьянин.

— Надеюсь, что нет, — ответил я.

Молодой человек хмыкнул.

— Ну разве что этих клоунов еще побьют, — выразил он общую мысль.

Его барышня изобразила недовольную гримасу. Я огляделся по сторонам. Народ, как писал классик, безмолвствовал, и это было затишье перед бурей. Причём бурей попахивало серьезной. Тут было, наверное, сотен пять зрителей, и ни одного полицейского. Даже парень у ворот дал деру. Те двое, что придерживали крылья, осторожно, бочком, отступали назад к сараю. Первым в таких случаях обычно били зазывалу, но при таком раскладе мало никому не покажется.

Толпа на дороге начала сдвигаться к воротам, но право первого удара, по всей видимости, уступала тем, кто заплатил вдвое больше.

Внезапно моторчик ожил. До нас донесся его бодрый чих, и триплан бодро покатил по дорожке. Зрители мгновенно сменили гнев на милость. Послышались крики «ура!», «давай!» и тому подобное. В воздух взлетели шапки, падая вниз вместе с изморосью, но никого это, похоже, не волновало. Я и сам почувствовал, что захвачен волшебством момента. Да что там, даже дождь притих!

Дальнейшее произошло очень быстро. Аэроплан стремительно разогнался, разок подпрыгнул и оторвался от земли. Вот он уже полметра нам землей, метр… но поле кончалось еще быстрее, а сразу за забором росли две березы. Меж ними виднелся солидный просвет — его вполне хватило бы для нормального, полноценного аэроплана — но пилот забрал слишком сильно вправо.

— Левее! — закричал я. — Держи левее!

Мой крик потонул в восторженной овации. Впрочем, пилот меня всё равно бы вряд ли расслышал. Аэроплан промчался над забором. Зрители аплодировали. Пилот победно вскинул руку… и со всего разгону влетел в дерево.

Береза оказалась крепче. Хиленький аэроплан просто сложился, размазавшись по ней. Пилот вместе с верхней парой крыльев взлетел еще выше — аж до нижних веток — и оттуда рухнул вниз. Я бросился к нему. Меня обгоняли другие люди. Кто-то сразу занялся обломками аэроплана, кто-то склонился над пилотом.

— Живой? — спросил один.

— Да вроде, — неуверенно отозвался другой.

— Расступитесь! — прикрикнул на них я.

Опустившись на колено рядом с пилотом, я быстро установил, что тот всё-таки жив, о чём и сообщил остальным.

Внешне несостоявшийся покоритель воздушных просторов вполне подходил своему аппарату — худой, невысокий и жилистый. Одежда для полета тоже явно была подобрана, чтобы минимизировать вес, не нарушив приличий. Никаких толстых кожаных курток и сапог, в которых любили пофорсить наши столичные авиаторы. Только белая рубаха без рукавов — по мне, слишком легкая для сегодняшней погоды, но опять-таки на дворе июнь-месяц — штаны и лапти с обмотками. Единственной данью моде был кожаный шлем, плотно облегающий голову, но без очков.

— Вы доктор? — раздалось у меня за спиной.

Я оглянулся через плечо. Это был зазывала. По всем канонам жанра ему уже полагалось удирать с деньгами, а он вдруг оказался тут, в самом центре внимания. То ли не знал канонов, то ли слишком сильно переживал за пилота.

— Нет, — честно ответил я на поставленный вопрос. — Просто кое-что в этом понимаю, но лучше позовите врача.

В ответ зазывала вздохнул и предложил для начала перенести пострадавшего в сарай. Дождь, увидев, что теперь действительно «уже всё», снова усилился. Мы с зазывалой взяли пилота под руки и аккуратно приподняли. Бедняга тихо застонал. Потом приоткрыл правый глаз. Точнее, сделал попытку, но было видно, что даже она далась пилоту с большим трудом. И тут я должен признать: он оказался настоящим аэронавтом. Едва очухавшись, пилот первым делом спросил:

— Что с машиной?

— Повреждена, — обтекаемо сообщил зазывала.

Ближе к истине было бы сказать: разбита в хлам, но пилоту и этого хватило. Глаз закрылся. Голова упала на грудь. На призыв зазывалы откликнулись те двое, что придерживали крылья, и мы вчетвером перенесли пилота в сарай.

Внутри тот куда более соответствовал названию «ангар». Половину помещения занимала мастерская: с двумя верстаками, с подъемником и даже со своим генератором. Рядом с ним, словно напоминая о прошлом статусе сарая, лежала большущая охапка сена. На нее мы аккуратно уложили пилота. Двоих наших помощников зазывала тотчас услал собирать останки аэроплана, а сам принялся хлопотать. Последнее выражалось в том, что он ни мгновения не сидел без дела, но толку с его метаний было — чуть. Пришлось мне срочно вспоминать то немногое, что я перенял от доктора Азенберга.

— Ребра не сломаны, — сообщил я результаты осмотра. — Шею он тоже себе не свернул, иначе был бы уже мертв, но всё-таки надо немедленно послать за врачом.

— Да-да, — закивал зазывала. — Спасибо, вы очень помогли. Дальше мы сами.

— Хорошо, приглядите за ним, а я позову врача, — сказал я, поднимаясь на ноги.

— Нет-нет, — отмахнулся зазывала. — Мы сами справимся.

При этом он явно никуда не собирался. Это показалось мне подозрительным, и я прямо поинтересовался:

— В чём дело? Ваши религиозные воззрения не позволяют вам обратиться к медицине?

Зазывала смутился, и таким тоном, каким обычно сознаются в своем первом ограблении овощного ларька, сказал, что у них нет денег на лечение.

— Да ладно? — удивился я. — Вы только сегодня должны были полсотни рублей собрать.

— Всего лишь сорок два, — грустно поправил меня зазывала.

— Тоже неплохо, — сказал я. — Неужели ваш доктор такой грабитель, что возьмет за один визит такую сумму? Или вас только что ограбили?! Так полиция…

— Нет-нет, — немедленно перебил меня зазывала, с тревогой оглядываясь по сторонам. — Не надо полицию. Всё в порядке, деньги все тут, — он похлопал себя по карману. — Только они для дела потребны.

— Что ж у вас за дело такое? — удивился я.

Зазывала внимательно посмотрел на меня. Смотрел он долго и успел собраться с духом. Тон изменился.

— Знаете, господин хороший, — наконец сказал зазывала. — Спасибо, конечно, за помощь да участие, только это, знаете ли, не ваше дело.

— Что именно не мое дело? — спросил я. — Если ваше финансовое состояние, то да. А вот если вы задумали уморить его, — тут я кивнул на пилота, — то нет, это уже мое дело. И как гражданина, и как, между прочим, полицейского.

— Полицейского?!

— Агент сыскной полиции Ефим Кошин, к вашим услугам, — представился я, и предъявил свой документ.

Зазывала окончательно помрачнел.

— Ну вот только вас тут и не хватало, — проворчал он.

Развить столь многообещающую тему не дал пилот. Он громко застонал и, не открывая глаз, зашарил перед собой руками. Зазывала, мигом забыв о наших разногласиях, метнулся к нему и, бережно приобняв за плечи, помог принять сидячее положение. Я готов был спорить на что угодно, что забота эта — искренняя, а не показная специально для меня.

— Аэроплан сильно разбит? — хриплым шепотом выдавил из себя пилот.

— Точно не скажу, — проворчал зазывала. — Смотреть надо. Да самолет — ерунда, починим. Главное, ты живой остался. Вот господин хороший говорит, что даже кости не поломал.

— И всё-таки вам следует показаться врачу, — сказал я и добавил, когда зазывала бросил на меня хмурый взгляд: — Не волнуйтесь, если вы так стеснены в средствах, я оплачу его визит.

— Надо же, — хмыкнул зазывала. — Ну, тогда, конечно, благодарствуем, господин хороший.

Пилот тоже порывался что-то сказать, но смог только закашляться. Зазывала вытащил фляжку и дал ему хлебнуть. Эффект получился обратный: пилот еще больше раскашлялся, да так, что его пополам свернуло. Пожалуй, доктор тут всё-таки не помешал бы. Я уже нацелился было пойти и найти такового, когда пилот выдавил из себя фразу, заставившую меня задержаться:

— А деньги? Денег хватит? Сколько ты сегодня собрал?

Зазывала озвучил ему ту же сумму, что и мне.

— Получается четыреста рублей, — прохрипел пилот. — Но нам надо пятьсот! Сегодня!

В ответ зазывала развел одной рукой — второй он придерживал пилота за плечо — и пробормотал, что, мол, да, надо пятьсот, но есть только четыреста. Такие дела. Пилот через хрип протолкнул тяжелый вздох. Это был самый подходящий момент, чтобы влезть не в свое дело.

— Господа, — сказал я. — Возможно, я смогу вам помочь?

Пилот взглянул на меня так, как, наверное, взглянул бы голодный волк, внезапно приметив в лесной чаще упитанного ягненка.

— Он из полиции, — предупредил зазывала.

Пилот вздрогнул.

— Да, — подтвердил я. — Поэтому, прежде чем предлагать помощь, я хотел бы быть уверенным, что деньги не предназначены для совершения преступления. Сами понимаете, мое начальство не одобрит, если я профинансирую ограбление городского банка.

Пилот, снова зашедшись в кашле, замахал руками. Мол, никаких злодейств, согласен на ваши условия. Зазывала был более осторожен.

— Закон мы уважаем, — сказал он. — Но, простите, господин хороший, у нас тут вообще не принято его нарушать. Так с чего это вы именно нам помогать удумали? Мы ведь даже не представлены друг другу как положено.

— Последнее, думаю, легко исправить, — не сдавался я, после чего по всей форме отрекомендовался пилоту. — Вы, как я понимаю, инженер Морошкин?

Пилот согласно кивнул. Я повернул голову к зазывале. Тот фыркнул и сказал:

— Морошкин я.

— Вы? — удивился я, снова поворачиваясь к пилоту. — Погодите, а вы…

— Он тоже, — ответил за него зазывала. — Он Пётр, инженер, как вы правильно заметили, а я — Михаил, механиком буду. Братья мы. Анатольевичи, если это имеет какое-то значение.

— Отлично, вот и познакомились, — сказал я. — Что до остального, то я не благотворительное общество, но ссудить вам сто рублей смогу. Почему? Ну а почему бы и нет? Я, как и вы, верю в будущее авиации и буду рад поддержать усилия талантливого инженера в этом направлении. Может быть, именно благодаря вам мы перестанем заказывать дирижабли и аэропланы во Франции, а начнем выпускать свои, и не хуже.

Зазывала хмыкнул.

— Талантливый, — протянул пилот. — Боюсь, вы это не про меня сейчас сказали.

— Про вас, — уверенно заявил я. — Вы же взлетели. Какие еще доказательства вам нужны? Если бы вы не забрали так сильно вправо, то и полетели бы.

— Если бы, — ворчливо повторил зазывала. — Мы так уже лет десять летаем. Через забор и в канаву.

— В этот раз всё было по-другому! — вскинулся пилот и снова закашлялся.

— Ну да, — спокойно согласился зазывала. — В этот раз вместо канавы было дерево.

— Я просто его не увидел, — выдавил через кашель пилот. — Пока в моторе копался, слякоть очки залепила. Взлетал практически вслепую.

— Ну и снял бы их, — проворчал зазывала. — В небе-то перед кем форсить? Перед галками?

— Я снял. Только поздно.

Зазывала покачал головой.

— Вот так всегда, — сказал он мне. — Вечно мы не успеваем.

— Тише едешь, дальше будешь, — вспомнил я слова своего недавнего знакомого. — Подготовитесь как следует, дождетесь нормальную погоду…

— Простите, — перебил меня пилот, он же Пётр. — Но деньги нам нужны сегодня.

И, судя по его взгляду, нужны были до зарезу. Зазывала, который Михаил, тоже явно отнекивался только приличий ради.

— Что возвращает нас к теме нашего разговора, — подытожил я. — Речь, как я понимаю, идет о покупке нового агрегата, причем, судя по вашему нежеланию привлекать к делу полицию — явно контрабандного.

Братья переглянулись.

— Вообще-то, нет, — честно сказал зазывала.

После чего я с полминуты наблюдал отчаянную внутреннюю борьбу между желанием получить с меня сто рублей и послать меня куда Макар телят не гонял. С подачи Петра первое победило. Существовал, конечно, еще один вариант: братья могли меня обмануть, но им самим такая мысль в голову не пришла.

— Ну, в общем, дело такое… — начал зазывала, и оглянулся на брата.

Тот твердо кивнул. Я изобразил на лице композицию «я весь внимание». Зазывала вздохнул, и начал рассказывать. На всякий случай я всё-таки приготовился отслеживать нестыковки в его рассказе, но быстро это забросил. Такая дикая история могла быть только правдой.


НАЧАЛАСЬ ОНА АЖ шестнадцать лет тому назад. Тогда мои новые знакомые были «подающими надежды» молодыми людьми. Петр учился на инженера, Михаил устроился на завод учеником механика, а их третий брат Иван поступил на службу во флот. Но все трое были одержимы одной идеей, одной целью — покорить воздушный океан!

Увы, человек предполагает, а бог располагает. Первое же плавание Ивана стало для него последним. Да и не только для него.

В морской пучине сгинул броненосец «Русалка». По крайней мере, так гласила официальная версия. На Балтике бушевала буря, корабль попал в нее, и с тех пор его никто не видел. Позднее на одном из островов нашли шлюпку с «Русалки», на другом — деревянные обломки, за неимением других кораблекрушений приписанные ей же, а в порту — крышки от люков, забытые командой броненосца.

Впрочем, морячки вообще повели себя на редкость безалаберно. Капитан канонерки «Туча», получив строгий приказ сопровождать броненосец, забыл о нём и оставил «Русалку» посреди шторма и тумана. Да что капитан?! Адмирал флота заметил, что потерял броненосец, лишь спустя трое суток после трагедии! Полиция, кстати, уложилась в два дня, обнаружив разбитую шлюпку и доложив по инстанциям в морской штаб.

Потом, понятное дело, всем досталось на орехи. Адмиралу здорово всыпали за то, что выпустил «Русалку» в море, капитану канонерки — за то, что ее там оставил, а всем прочим, кто попал под горячую руку, за недостаточную бдительность и впредь на будущее. В 1902 году здесь, в Ревеле, был воздвигнут памятник в честь погибших моряков.

История печальная, но, казалось бы, давняя. Однако пару недель назад она неожиданно обрела продолжение.

Ближе к ночи братьев посетил один человек. Он отрекомендовался посредником и заявил, что представляет русалок Балтийского моря.

— Вот так вот, — сказал в этом месте Михаил.

Мол, это они утопили броненосец или, как считали сами русалки, забрали его себе. Он ведь тоже «Русалка», так что они как бы и право такое имели. Когда братья оправились от шока, у них возникло к гостю два вопроса. Первый озвучил Пётр:

— А что случилось с экипажем?

Экипаж, понятное дело, попал русалкам в плен. Мол, все пока живы — слово «пока» посредник четко выделил голосом — и обитают вместе с русалками на морском дне. Однако живые игрушки русалкам наскучили, и пришла пора от них избавиться. Либо утопить окончательно, либо отпустить, но не просто так, а за выкуп.

Второй вопрос — у меня он был бы первым — касался психического здоровья посредника, и, к моему удивлению, озвучил его сам посланец русалок. Причём сделал это вполне разумно. Он сказал, что нечего верить на слово первому встречному. Мало ли каких безумцев на земле русской хватает. Нет, братьям предлагалось лично встретиться с русалками, убедиться, что их новый знакомый — не сумасшедший, и узнать, так сказать, из первых рук условия выкупа, чтобы не подумалось, будто посредник что-то себе урвать на этом деле желает. Он-де исключительно о пленённых россиянах радеет.

В последнее братья не поверили. Другое дело, что навар посредника был для них вопросом даже не третьестепенным. Что ему посулили русалки за хлопоты — это его дело. Для братьев главное было, что Иван, возможно, всё еще жив. А русалки там или, к примеру, немецкие социалисты — это, как разумно заметил Михаил, дело десятое.

Встречу назначили, не откладывая в долгий ящик, в ту же полночь.

— И что? — не удержался я. — Видели русалок?

Пётр кивнул, а его брат подтвердил:

— Именно так, господин хороший. Вот прямо как вас сейчас.


ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДЕПАРТАМЕНТ ГОРОДА Ревель внешне походил на мавзолей. Это было массивное серое здание, подавлявшее одним своим видом. Внутри никто не бегал, не кричал и никуда не спешил. Меланхоличный дежурный так долго изучал мои документы, что я уже начал подозревать, что он просто уснул с ними в руках.

Я тихонько постучал ладонью по конторке. Дежурный вперил в меня долгий вопросительный взгляд, после чего сообщил, наконец, в каком кабинете искать инспектора из Санкт-Петербурга: второй этаж и по коридору налево до самого конца, где свернуть направо.

Пройдя этим путем, я обнаружил просторный светлый кабинет, а в нем — Вениамина Степановича и неизвестного мне чопорного старичка с длинной седой бородой. Инспектор сидел в кресле за большущим столом. На таком разве что военную кампанию планировать. Вся столешница была погребена под множеством бумаг, и только с самого краешку нашлось место для фарфоровой кружки с чаем. И то, нашлось только потому, что часть бумаг старичок держал в руках, крепко прижимая их к груди.

— Добрый вечер, Вениамин Степанович, — начал я. — Добрый вечер и вам.

Старичок церемонно кивнул мне в ответ:

— И вам здравствуйте, молодой человек. Вы кто будете?

— Это мой помощник, — представил меня инспектор. — Ефим Родионович Кошин. Ефим, познакомьтесь: Пафнутий Павлович Чёрный, письмоводитель.

Старичок снова кивнул, но особой теплоты в его взгляде я не заметил. Только внимание. Инспектор взглянул на часы. У стены стояла настоящая деревянная башня с большим циферблатом, и стрелки показывали ровно четыре часа.

— Я так понимаю, этот ваш инженер никуда не полетел, — сказал инспектор.

— Увы, — ответил я. — Взлететь-то он взлетел, но сразу врезался в дерево. Хорошо хоть, живой остался. А вот аппарат — всмятку.

— Печально, — равнодушным тоном констатировал инспектор.

— Не то слово, Вениамин Степанович, — вздохнул я. — Аэроплан обратно в ангар на четырех тачках привезли. Плюс крылья отдельно.

— Вот как? — произнес инспектор, снова зарываясь носом в бумаги. — И что вы?

— Я пожелал пилоту скорейшего выздоровления и прибыл к вам на помощь, пока вас не поглотило это бумажное море.

Инспектор внимательно посмотрел на меня, потом на старичка, и, молча кивнув, снова углубился в изучение какого-то отчета. Я прошелся по кабинету и остановился у окна. Мелкий дождь накрапывал уже из последних сил, но упорно не сдавался. В тучах обозначился первый просвет.

— Похвально, — сказал инспектор, не прерывая чтение, так что я даже не сразу сообразил, что это относится ко мне. — Похвально, Ефим. Что ж, работы много, — он перелистал бумаги справа от себя и повернул голову к старичку: — А где форма по авансовым отчетам?

Старичок сунулся было в те же бумаги, но инспектор покачал головой.

— Нет, Пафнутий Павлович, это сами отчеты, а где утвержденная форма и приказ по ней? Принесите, пожалуйста.

— Слушаюсь, господин инспектор.

Письмоводитель аккуратно пристроил свои бумаги на краешке стола и вышел из кабинета. На его лице я успел прочесть: «Нет у нас такой ерунды и никогда не было!» Однако найти несуществующий документ всё же легче, чем сказать «нет» столичному инспектору.

В прошлом году эта же «драма» целый сезон с успехом шла в кронштадтской сыскной полиции, так что мысли и закулисные реплики героев я знал практически наизусть. Сейчас исполнялся акт первый, в котором инспектор требовал немедленно подать ему еще ненаписанный документ, а начальство, имеющее право подписи подобных бумаженций, отсутствовало. Нас тогда, помнится, спасли политические дрязги. Отделение сыска создали, а начальника сразу не назначили, ну а без руководства — какая же бюрократия?

Когда за письмоводителем закрылась дверь, инспектор не торопясь перелистал оставленные тем бумаги и негромко сказал:

— Хорошо, Ефим, я вас слушаю. Дело хоть интересное?

Со времени нашего знакомства он не уставал поражать меня своей проницательностью, но тут, когда я еще ни словом не обмолвился, это просто выбило меня на секунду из колеи, и я брякнул:

— Но как?

— Ефим, Ефим, — покачал головой инспектор. — Я готов, исключительно в порядке рассуждения, допустить мысль, что вы способны предпочесть вот эту бумажную волокиту, — он обвел рукой бумаги на столе, — возможности покопаться в очередном летающем чуде техники, но как рабочую версию я ее принять никак не могу. Слишком ничтожна вероятность. Стало быть, вам нужен я. Учитывая ограниченный круг моих интересов и дополнительно урезая его за счет вашего равнодушия к правильным сортам чая, вывод абсолютно очевиден. У вас на руках сложное дело, и вам нужен совет. Отсюда и вопрос: дело интересное или так себе?

— Интересное.

— Хм… Кого убили?

— Никого, насколько я знаю.

Инспектор покачал головой.

— Надо же, как вам с ходу подфартило. Только приехали, а сразу и дело интересное нашлось, и без смертоубийства. Но кто преступник, вы пока не установили?

— В общих чертах — установил, — ответил я.

Инспектор откинулся на спинку кресла и внимательно уставился на меня.

— Вы, Ефим, прямо как в сказку попали. Хвастайтесь, я вас внимательно слушаю.

— Насчет сказки, это вы в точку, — сказал я. — У нас тут дело о русалках вырисовывается.

Густые брови инспектора изобразили домик. Я быстро, но во всех подробностях пересказал ему историю братьев Морошкиных. Инспектор слушал молча. Лишь когда я дошел собственно до русалок, он медленно покачал головой.

— Хорошо, — сказал инспектор. — Первый вопрос: кто выступает в роли русалок?

Своей версии у меня не было, поэтому я озвучил то, что слышал от Морошкиных.

— Братья считают, что это русалки и есть.

— Вздор, — фыркнул инспектор. — Народ у нас суеверный. Подчас в такую бесовщину верит, что не сразу и поймешь, как такое вообще придумать можно. Но выто, Ефим, образованный человек!

Тут я не удержался и хмыкнул. Именно этот аргумент я приводил инженеру Морошкину. Михаил был человек простой, поближе к земле. Если он видел русалок, то так и говорил: да, эти морские барышни существуют, а как они правильно именуются — это для него совсем не важно. Пётр же как инженер пытался осознать увиденное с научной точки зрения. Последняя уверенно гласила, что такие существа, как русалки, в природе не существуют, но все мои доводы разбивались о: «Да господи, Ефим Родионович, я сам их видел!»

Так что я переадресовал слова инженера Вениамину Степановичу и развел руками. Тот ненадолго задумался.

— Пусть будет так, — сказал, наконец, инспектор. — Примем пока термин «русалки» для идентификации преступной группы. Второй вопрос. Вы, конечно, не из тех, кто выпаливает новости прямо с порога, но у меня сложилось впечатление, что присутствие Пафнутия Павловича было излишним.

— В общем, да. Я дал Морошкиным слово, что не буду вмешивать в дело местную полицию. По крайней мере до тех пор, пока передача выкупа не состоится.

— Опрометчиво, — констатировал инспектор. — Были причины для подобного обещания, или исключительно по зову сердца?

— Больше второго, чем первого, — признал я. — Честно скажу: тронула меня их забота о брате. Но свои соображения тоже были.

Инспектор покачал головой.

— Всё интереснее и интереснее. Хорошо, Ефим, излагайте ваши соображения.

— Угу. Вы не заметили, что, начиная с вокзала, за нами следили?

— Нет, — ответил инспектор. — Каюсь, не следил за этим. Наша миссия не предусматривает ничего тайного. А почему вы меня не предупредили?

— Простите, Вениамин Степанович. Я заметил слежку уже после того, как мы расстались. Хотя самого соглядатая приметил еще на вокзале.

Я подробно описал внешность лешего. Инспектор кивнул.

— Да, я тоже обратил на него внимание, — сказал он. — Хорошо, излагайте дальше.

— Дальше этот тип проследил за мной до почты. Затем я зашел перекусить и заметил, что он наблюдал за мной через окно. К сожалению, он тоже заметил, что я обратил на него внимание, и исчез. Больше я его не видел.

— Это логично, — протянул инспектор. — Вы его вспугнули, и он решил временно залечь на дно. С делом русалок есть связь?

Связь была, и самая прямая. У Михаила Морошкина оказалась отменная память и такое же зрение. Несмотря на поздний вечер, он очень хорошо разглядел посредника. Это был леший.

— Замечательно, — произнес инспектор, хотя тон его свидетельствовал об обратном. — Вы дали слово не посвящать в дело местную полицию, а нас с вами как минимум один из преступников знает в лицо.

— Но никто, кроме местной полиции, не знал о нашем приезде, — возразил я.

— Да, это верно, — кивнул инспектор. — Стало быть, как минимум один из них уже посвящен в это дело. Хорошо, когда намечена передача выкупа?

— Сегодня в полночь.

— Где?

— На берегу залива, примерно в трех километрах от города. Инженер показывал мне карту. Местечко довольно глухое, но дорога там есть.

— И за ней, конечно, преступники установят наблюдение, — проворчал инспектор. — А то и засаду устроят.

Я согласно кивнул. По улице под окнами проехал экипаж и остановился у входа. Из коляски выскочил усатый мужчина в форме. На ходу что-то бросив кучеру, он быстро прошествовал к дверям и скрылся за ними.

— О засаде мне тоже сразу мысль в голову пришла, — сказал я. — И, кстати, не только мне.

— Вот как?

— Да. Я сразу заметил, что посредник как-то быстро самоустраняется. Обычно ведь как? Преступники затем и привлекают посредника, чтобы свою личность скрыть. Ладно, тут случай особый. Но встретились, представились — вроде всё. Ан нет! Выкуп тоже лично в руки передать надо, и знаете по какой причине посредник отказался? Мол, места глухие, и если его по дороге ограбят, то он кругом виноват выйдет.

— Хм… — протянул инспектор. — А если ограбят братьев, то виноваты они, и освобождать Ивана, если он еще жив, русалки не обязаны. Вот уже одна рабочая версия. С другой стороны, русалкам, если они с хвостом, тоже не с руки бегать по земле. Стало быть, нужен посредник. Это если мы принимаем существование русалок. Хм… А какова сумма выкупа?

— Русалки запросили тысячу рублей, но не деньгами. Им как бы под водой купюры бесполезны, поэтому они хотят драгоценностей на ту же сумму. Золото, бриллианты, всё такое.

— У Морошкиных есть драгоценности? — сразу спросил инспектор.

— Нет, но в городе есть ювелирный магазин. Его хозяин даже пошел братьям навстречу. У него зависли какие-то украшения, которые он никак продать не может, и он готов уступить их за полцены. На витрине они выставлены аккурат за тысячу, так что формально русалкам придраться не к чему.

Обдумав мои слова, инспектор кивнул.

— Да, пожалуй. Что вам известно про этого ювелира?

— Только то, что мне рассказали Морошкины. Зовут его Франсуа Симоно, он из французов. В Ревеле имеет свою коммерцию, открыл ее с год назад. Насколько я понял, дела у него идут неважнецки. Так что эта сделка вроде как для обеих сторон вынужденная.

— Нет худа без добра, — ответил инспектор. — Две необходимости — самое надежное основание. Значит, с этой стороны у нас проблем не возникнет. Хорошо. Тем не менее зайдите к нему. Осмотритесь, купите какую-нибудь мелочь не дороже десяти рублей. Может пригодиться, если потребуется наладить контакты.

— С ювелиром или с русалками? — усмехнулся я.

— И с тем, и с другими, — без тени улыбки ответил инспектор. — Консультация специалиста по драгоценностям нам определенно понадобится. Ежели сумеете подольститься к какой-нибудь морской барышне и выведаете что-либо о заложниках — тоже хорошо. Так, дальше, Ефим, какой ваш следующий ход?

— Мой?

— Конечно. Дело-то ваше.

В задумчивости я потер подбородок.

— По правде говоря, Вениамин Степанович, ничего оригинального пока в голову не пришло. Очевидно: надо проследить за братьями и за тем, кто получит выкуп…

— Но это слишком очевидно, и преступники непременно учтут такую возможность, — закончил за меня инспектор. — Однако оставлять Морошкиных совсем без присмотра тоже нельзя. В таком ключе помощь местной полиции была бы кстати.

Тут он вопросительно посмотрел на меня. Я подумал — хорошо подумал — и отрицательно покачал головой.

— Нет. По крайней мере, пока мы не узнаем, кто тут связан с лешим. Да и раз уж Морошкины решили платить, быть посему. Это их родственник. До выкупа я поддержу их деньгами и незаметно прослежу, а дальше, видимо, придется действовать по обстоятельствам.

— Хорошо, — кивнул инспектор. — Про первый пункт поподробнее, пожалуйста.

— Первый? А, да. Морошкины собрали только четыреста рублей. Я обещал добавить им сотню, но с собой не было.

Инспектор вынул из нагрудного кармана бумажник и отсчитал десять червонцев.

— Вот, — сказал он, положив деньги на стол. — Незаметно пометьте каждый и включите в подотчетные суммы отдельными строками с подробным описанием пометок. Сделайте это сейчас.

В ответ я тяжко вздохнул. Сама по себе идея пометить деньги была правильной. Морошкиных вполне могли ограбить по дороге, благо преступники знали — когда и куда они направятся, а для земных бандитов наличные деньги были бы куда предпочтительнее, чем примелькавшиеся горожанам украшения на ту же сумму. Но десять подробных записей только именовались строками, а на бумаге каждая заняла бы и две, и три строки. А все десять — целую страницу. Если на этом наши расходы не закончатся, то будут и другие записи, а с ними — сквозная нумерация с отдельной описью записей. Короче, та еще бюрократия.

— А вот это вы зря, — сказал инспектор. — Единый документооборот, Ефим, это один из ключей кооперации полицейских отделений всей империи в единое целое. Времена сыщиков-одиночек остались в прошлом веке. Будущее — за системой.

Это я уже слышал, и не один раз. Причём самому инспектору отсутствие системы нисколько не мешало с легкостью раскрывать самые запутанные дела. Систему он строил для таких, как я, что не могло не огорчать — в новое поколение Вениамин Степанович явно не верил.

— И еще, Ефим, — чуть помедлив, добавил инспектор. — Возьмите с собой револьвер.

— Непременно, — пообещал я. — И бинокль.

— Вряд ли вы что-нибудь увидите ночью, но согласен, лишним не будет, — сказал инспектор. — Наши вещи вон там.

«Там» подпирал потолок массивный шкаф из красного дерева. Тяжелые дверцы были в два пальца толщиной. Полки пустовали, и только на нижней скромно притулился наш багаж. Зонтик инспектора стоял отдельно.

— Братья фонарь возьмут, — заметил я. — Чтоб не заплутать в ночи. Если русалки не догадаются потребовать сразу его погасить, есть шанс их рассмотреть.

— Разумно, — согласился инспектор. — Тогда действуйте, а я пока тут разберусь.

В дверь постучали. Вениамин Степанович разрешил войти, и в кабинет заглянул Пафнутий Павлович.

— Господин полицмейстер прибыть изволили, — доложил он. — Вас, господин инспектор, к себе приглашают.


ПОСКОЛЬКУ Я В число приглашенных гостей не входил, то без промедления отправился в путь. Начал с того, что избавился от слежки. Точнее, я провел ряд мероприятий, призванных «стряхнуть хвост», если таковой ко мне прицепился.

Я не спеша шёл по улице, а потом, будто что-то забыв, резко разворачивался и почти бегом спешил обратно, внимательно вглядываясь в лица немногочисленных прохожих. Все они равнодушно проходили мимо. Единственным знакомым оказался Пафнутий Павлович, да и тот меня, похоже, вовсе не заметил. Прижимая к груди кожаный портфель, он торопливо семенил в сторону почтамта.

На ближайшем перекрестке я свернул налево, потом рванул обратно и в быстром темпе отмахал целый квартал. Там на глаза мне попался ресторан. Я зашел в него и сразу выскочил через черный ход на соседнюю улицу. Не знаю, что подумала обо мне обслуга, но за мной никто не последовал. Спрятавшись под аркой, я впустую прождал минут десять. Либо за мной больше не следили, либо леший нашел себе на замену такого мастера, который мне не по зубам. Для собственного спокойствия я предпочел первое, но на всякий случай вспомнил еще пару подходящих уловок. В итоге сам заблудился и долго блуждал по пустынным улочкам в поисках хоть какого-нибудь указателя.

В ювелирный магазин «Симоно» я вошел уже без пяти шесть. Если его хозяин ставил своей целью пустить клиентам пыль в глаза — он, вне всякого сомнения, преуспел. Большое помещение было залито ярким электрическим светом. Для Кронштадта и тем более Санкт-Петербурга он уже становился привычным делом, а вот Ревель, насколько я заметил, жил пока по старинке. Вдоль дальней стены тянулся сплошной ряд витрин, где под стеклом было выставлено столько драгоценностей, что у меня сразу возник вопрос: почему здешний преступный мир до сих пор не взял магазинчик штурмом? Скучающий у дверей громила, который неумело изображал швейцара, остановил бы их разве что с пулеметом.

Едва над дверью прозвонил серебряный колокольчик, как навстречу потенциальному покупателю вышел сам хозяин. Он был невысокого роста и такой худой, что даже явно сшитый на заказ костюм изумрудного цвета, богато отделанный золотыми нитями, болтался на нем, как на вешалке. Не человек, а скелет какой-то. С радушием голодного людоеда он сразу бросился ко мне.

— Приветствую вас в магазине Симоно, — пропел этот тип. — Я — Симоно, и Симоно — это я. Позвольте выразить уверенность, что вы не уйдете из магазина Симоно с пустыми руками.

Я в ответ выразил вежливое сомнение и предложил вначале показать товар. Симоно с радостью согласился. Мы прошли с ним вдоль всех витрин, и он с явным удовольствием рассказывал о содержимом каждой. Я не знаток ювелирного дела, но две мысли у меня к концу осмотра отложились.

В магазине не было простых украшений. Вообще. Никаких простых колечек, цепочек и тому подобного. Если кольцо — то обязательно с витиеватым узором, с драгоценными камнями. Если цепочка, то со сложным узорным плетением.

— Если Симоно продает украшения, то он продает украшения, а не предметы из драгоценных металлов, — гордо заметил по этому поводу ювелир.

На мой взгляд, украшения были слишком вычурными, где-то даже аляповатыми, но если он за год не прогорел, то, наверное, кому-то это нравилось. И этот кто-то должен был быть очень богатым.

— Очень красиво, — дипломатично сказал я, когда ювелир продемонстрировал такую цепь для часов, что, не будь она золотой, сошла бы за якорную. — Хотя цены, прямо скажем, кусаются.

Симоно картинно схватился за сердце.

— Ох, молодой человек! Как вы можете быть таким меркантильным пред такой красотой. Не смотрите на цены! Забудьте о них. Вы думаете, Симоно такой жадный? Нет. Симоно сделает вам скидку. В магазине Симоно для каждого покупателя скидка. Для каждого!

Я ради интереса стал считать, сколько раз он произнёс слово «Симоно». За те пять минут, что ювелир трещал у меня над ухом, оно прозвучало ровно сорок раз. В итоге я присмотрел серебряную брошку.

На мой взгляд, красная цена ей была пять рублей, у Симоно она была выставлена за двадцать, а отдал он ее за десять. Отсчитывая сдачу, ювелир пропел такую бессовестную хвалу моему отменному вкусу, что мне даже неловко стало. Точно рублей пять переплатил. А то и все восемь.

По ходу нашего разговора Симоно раз десять между делом ввернул, что он — ювелир в четвертом поколении, но вернее было бы сказать, что он был торгашом поколении эдак в двадцатом и болтуном — в двадцать пятом. Уходя прочь по улице, я еще добрых полчаса не мог вытрясти из головы «Симоно» с французским прононсом.


ПО ТОМУ АДРЕСУ, что дал мне Михаил Морошкин, располагалась какая-то забегаловка без названия и с дверьми нараспашку. Изнутри вкусно пахло щами. Народ тут собирался самый непритязательный: трудовой люд, всякая шантрапа и откровенно темные личности. Один столик оккупировала шумная компания молодежи. Судя по тостам, студенты праздновали день рождения одного из них.

Самого Михаила Морошкина я нашел в самом конце зала. Он ел щи и запивал их пивом. Странные у него вкусы. Увидев меня, Михаил кивнул, приглашая за свой столик. Я сел напротив.

— Если хотите кушать, надо Фёдора позвать, — сказал Михаил, кивнув в сторону мордастого мужика за стойкой.

— Нет, спасибо, я только по делу, — ответил я и вынул из кармана конверт. — Здесь то, что я вам обещал.

Михаил не спеша развернул на столе салфетку, отложил на нее ложку и только тогда взял в руки конверт. Аккуратно заглянув внутрь, он, не вынимая, пересчитал червонцы и кивнул.

— Всё так. Спасибо вам, господин хороший. Если я что могу для вас сделать…

— Сможете, — ответил я. — Деньги, что вы приготовили — все бумажные?

— Да. Сумма и так не маленькая, чтоб с мелочью таскаться.

— Отлично, — сказал я. — На червонцах есть маленькая чернильная точка над словом десять. На ваших банкнотах сделайте такую же точку, но над словом рублей. Только не в одном и том же месте, и еще перемешайте деньги, мои с вашими, чтобы не по порядку.

Михаил наморщил лоб.

— А вы уверены, что это не повредит? — спросил он. — Если русалки заметят точки, что мы им скажем?

— Русалкам же вы драгоценности обещали, — напомнил я.

— Ах да, верно. Запамятовал. Ладно, сделаем. Петра попрошу, он у нас чертежник.

— Кстати, как он себя чувствует?

— Оклемался уже, — проворчал Михаил. — Нам это не впервой.

— А триплан?

Михаил вздохнул.

— А вот он отлетался. Слава богу, мотор уцелел. Побился малость, но я его починю. Остальное-то построить — дело не такое хитрое. Был бы материал. Только на него опять же деньги нужны… Ну да придумаем что-нибудь. Тоже не впервой.

— Ну и хорошо, — ответил я. — И вот еще что: когда соберетесь к ювелиру, возьмите лучше экипаж.

— Прогуляемся, — сказал Михаил. — Чего зря деньги переводить? Но смотреть, знамо дело, будем в оба. Сами понимаем, не маленькие уже. Встречаться с русалками Петру одному велено, но до места я его провожу.

— Правильно, — одобрил я. — Во сколько выходите?

— У ювелира нам назначено к десяти, так что выйдем в девять тридцать, — неспешно начал перечислять Михаил. — Русалки ждут к полуночи. Туда пешком час с лишком топать, но лучше с запасом время взять, так что прямо от ювелира не спеша и пойдем.

— А у ювелира почему так поздно?

— Откуда мне знать, — пожал плечами Михаил. — Вроде у них во Франции это еще ранний вечер. Или не хочет, чтобы другие покупатели видели, как он товар за полцены отдает.

— Да он вроде всем скидку обещает.

Михаил внимательно посмотрел на меня.

— Вы обещали пока не вмешиваться.

— Я обещал не привлекать полицию и не мешать вам передавать выкуп, — уточнил я. — Однако сразу сказал, что буду наблюдать за происходящим. Мне потом этих сказочников еще ловить. А сверх того не следует сбрасывать со счетов возможность, что всё это — большая мистификация, и вас попросту ограбят по дороге к ювелиру. Тогда я, конечно, сразу же вмешаюсь.

— За это спасибо, — ответил Михаил и покачал головой. — Только не думаю, что это потребуется. Я вас понимаю, я сам не поверил, пока не увидел.

— Значит, и я поверю, когда увижу, — сказал я. — А пока позвольте мне действовать так, как считаю правильным. Итак, вы выходите из дому в девять тридцать?

Михаил кивнул.

— Я буду неподалеку, — пообещал я.

Он снова кивнул, и на этом наша встреча завершилась. Остаток времени я посвятил тому, чтобы изучить прилегающую к бывшей ферме территорию, стараясь при этом никому не попадаться на глаза. Хмурое небо мне в этом благоприятствовало, прогнав горожан с улиц под крыши. Покрутившись там, я присмотрел место, откуда удобнее всего было бы наблюдать за сараем авиаторов, и занял такую позицию, откуда удобнее всего было бы наблюдать за этим местом.

Ближе к девяти там появился леший. Похоже, точного времени выхода братьев он не знал и оттого ежеминутно выглядывал из укрытия, хотя с его позиции дорогу и без того было отлично видно. Я внимательно смотрел по сторонам, на случай, если кто-то из сообщников лешего проявит бдительность и решит проверить, не следит ли кто за ним, но никого не заметил. Только раз мимо протопал усталый мастеровой.


РОВНО В ДЕВЯТЬ тридцать, минута в минуту, на дороге появились двое. Когда они подошли ближе, я узнал братьев Морошкиных. Михаил поглядывал по сторонам. Пётр шел молча, опустив голову, будто осужденный к месту казни. Когда Морошкины миновали первый дом, из-за угла показался леший и пристроился за братьями.

Я позволил им немного отойти и не спеша направился следом. Зная предстоящий маршрут, я не боялся их потерять. Когда они втроем миновали второй дом, из темного проулка вышел невысокий человек в коричневом пиджаке и пристроился за лешим. В первый миг я даже принял его за ювелира — они были одинакового роста.

Уже темнело, но фонари и свет из окон пока что успешно противостояли вечерним сумеркам, так что я смог разглядеть нашего нового приятеля. Крепко сбитый, в потертом пиджаке на размер больше чем следовало бы и черных брюках, давно забывших, что такое стрелки, он, казалось, не шел, а слегка подпрыгивал — такая пружинящая у него была походка.

Третий дом никаких сюрпризов не преподнес. Я чуть прибавил шагу и пристроился за человеком в пиджаке, высматривая остальных участников предстоящего действа, однако если они и были, то умело скрывали свое присутствие.

В том же составе наш караван без всяких приключений проследовал до магазина Симоно. Морошкины зашли внутрь. В тот же момент свет в окнах магазина стал ярче. Леший задержался у крыльца, делая вид, что завязывает шнурок на ботинке, и поглядывая по сторонам. Я успел юркнуть в боковую улочку. Огни тут не горели, и вечерний сумрак надежно укрыл меня от посторонних глаз. Человек в пиджаке, задержавшись прямо посреди улицы, с грацией деревенского ротозея уставился на озаренную электрическим светом вывеску, но не успел леший повернуться к нему, как тот своим пружинящим шагом буквально ускакал прочь. Черный кот, шустро вынырнув из подворотни, перебежал дорогу уже за его спиной.

Леший сплюнул и зашагал в другую сторону. Я подумал было — уходит, но он только дошел до угла магазина и спрятался за погасшим фонарем. За окнами магазина мелькали тени. В бинокль мне удалось разглядеть взлетающие руки — это, скорее всего, был ювелир — и голову Михаила за приоткрытой занавеской. Тревоги или страха на его лице не было. Только обычная для него деловая сосредоточенность. Значит, пока все в порядке.

Я опустил бинокль.

Прямо передо мной стоял человек в пиджаке.

— Ну, здравствуйте, что ли, — тихо сказал он.

— Здравствуйте, — так же тихо ответил я.

И мысленно добавил пару ласковых самому себе. Это ж надо было так опростоволоситься!

— Вижу, что у нас с вами интерес к одному человеку, — он кивком указал в сторону лешего.

В темноте я едва заметил это движение.

— А почему вы решили, что он меня интересует? — спросил я; исключительно чтобы малость потянуть время и сообразить, какую линию поведения выбрать.

— Потому что я — не тот человек, который был бы кому-то интересен, — самокритично рассудил мой новый знакомый. — А за теми двумя вы внутрь не пошли. Вот я и интересуюсь, зачем это вам сдался мой подопечный? И кто вы, собственно, такой?

— Могу задать вам те же вопросы, — ответил я.

Как оказалось, он ожидал подобного вопроса и даже успел подготовиться к нему:

— А я вам отвечу. Агент сыскной полиции Зайцев Иван Анатольевич, нахожусь тут по служебной надобности.

Он отогнул полу пиджака. Внутри на ремне висел потайной фонарь, аккуратно прикрытый отрезанной снизу подкладкой пиджака. Когда тот загорелся, ткань четко обозначила границы, за которые свету не разрешалось переступать. Леший, к которому Зайцев стоял спиной, не увидел даже отсвета, а я смог изучить документ, подтверждающий слова моего нового знакомого, и, с куда большим интересом, всю эту хитроумную конструкцию.

— Здорово придумано, — сказал я.

— Спасибо, — Зайцев едва заметно кивнул. — Теперь ваши ответы.

— Извольте. Как и вы, агент сыскной полиции, Кошин Ефим Родионович.

— Я вас раньше не видел.

— Должно быть, вы не бывали в Кронштадте, — ответил я и предъявил свой документ.

Зайцев очень внимательно изучил его в свете фонаря и только потом вернул мне.

— Что, этот жук, — тут он вновь кивнул в сторону лешего, — и у вас наследил?

— Да вроде нет.

Мы помолчали, наблюдая за магазином. Во втором слева окне были отчетливо видны три тени. Одна размахивала руками, две другие застыли неподвижно.

— Тогда зачем вы здесь? — тихо спросил Зайцев. — Если, конечно, это не служебная тайна.

— Эту тайну знает, похоже, даже он, — я указал на лешего.

Тот, держась рукой за столб, старательно высматривал, что происходило в магазине.

— Хм… Тогда поделитесь с коллегой.

— Я — помощник инспектора Гаврилова, — начал я.

Зайцев кивнул.

— Ага, слышал про него. Нас Лев Григорьевич еще вчера пропесочил на эту тему, чтоб не осрамились, — он усмехнулся. — Только не говорите, что вы меня тут инспектируете. Я — сошка маленькая.

— Нет, — я покачал головой. — По правде говоря, вы для меня сегодня оказались сюрпризом. Я присматриваю за теми двумя, что в магазине. Знаете их?

— А то! Морошкины оба. Инженеры наши. Уже лет десять грозятся построить самолет и пролететь над городом, только не выходит у них ничего. Между прочим, в долгах как в шелках. Я тут призадумался, за каким это лешим их по ювелирам понесло, да еще на ночь глядя. Чую, дело нечисто. А внутрь чего не заглянете? Не хотите перед нашим приятелем светиться?

— Точно так. Он ведь меня знает, следил за мной.

Говоря это, я внимательно — насколько возможно, конечно, в этом сумраке — наблюдал за реакцией Зайцева, но тот только хмыкнул тихонько.

— Надо же! Это когда было?

— Сегодня в полдень, — ответил я. — От вокзала и до почтамта. Потом как сквозь землю провалился.

— Вот, значит, где он болтался, — констатировал Зайцев. — А я его в мебелирашках высматривал. Он там комнатушку снял.

— И под каким именем записался? — сразу заинтересовался я.

— Какой вы хваткий, — усмехнулся Зайцев. — Семенов Артур. Без отчества. Только не дает это нам ничего. Я утром в картотеке порылся. Единственный на всю округу Семенов Артур еще весной утонул в болоте. Понесло его по пьяни ночью грибы собирать. Пустую корзинку на болотах нашли, а его утопшим записали.

— То есть теоретически он мог и не утонуть.

Зайцев покачал головой.

— Теоретически. Слово-то какое мудреное. Да нет, никак не мог. Даже теоретически. Я наши края хорошо знаю. Там и днем, бывало, люди гибли, а уж ночью верная смерть. Нехорошее место, нечистое. Бабки поговаривают — проклятое. Мне по должности не положено в бесовщину верить, а так бы враз с ними согласился.

— А где это? — спросил я.

Академий мой коллега явно не заканчивал, но излагал так ясно и точно, что я буквально воочию увидел перед глазами карту. Гиблое место находилось едва ли в полукилометре от места встречи с русалками, если строго по прямой.

— Интересно, — протянул я. — А что за человек был этот Семенов?

— Так лично я его не знал, — отозвался Зайцев. — Записан как инженер, вроде этих двоих, а не рвань какая-нибудь голяцкая, так что искать должны были на совесть, если вы к тому.

Тени за окнами пришли в движение. Мы замерли. Дверь магазина открылась, выпуская обоих Морошкиных — живых и невредимых. Петр крепко прижимал к себе кожаную сумку. Михаил на ходу, видать привычно, зажег фонарь. Света от него было — только булыжники под самыми ногами осветить, но мы с Зайцевым синхронно сделали шаг назад. Леший вытянулся в струнку за фонарем. Зайцев хмыкнул, однако братья то ли не заметили, то ли не обратили внимания, и прошли мимо него. Леший позволил им отдалиться, бросил взгляд по сторонам и зашагал следом.

— Ну что ж, — сказал Зайцев. — Пора и нам в путь. Вы, Ефим Родионович, уж не обессудьте, а только держитесь шагов на сорок за мной. Если что интересное наметится, я левой рукой махну, а близко подходить, если этот жук вас в лицо знает, не надо.

— Согласен.

Наш караван двинулся в обратную сторону. Фонарь Михаила служил путеводной звездой. Прохожих на улице было мало, и мы всеми силами создавали видимость пешеходного движения. Зайцев оказался настоящим мастером перевоплощения. Следуя за ним, я видел то усталого мастерового, медленно бредущего домой, то посыльного, который летел куда-то как на крыльях, обгоняя всю процессию и исчезая за поворотом, то степенного горожанина, уверенно шагавшего по своим делам. Единственное, что объединяло эти образы — их непримечательность. Взгляд, едва скользнув по Зайцеву, тотчас браво рапортовал мозгу, что этот унылый субъект абсолютно никакого интереса не представляет, и отправлялся высматривать опасность куда-нибудь еще.

Так мы добрались до окраины. У последнего дома Зайцев резко вскинул левую руку и тотчас нырнул в тень. Я поспешил к нему присоединиться.

Леший остановился на углу. Привалившись спиной к стене, он спокойно наблюдал, как уходят мои подопечные. Стоял он долго. Братьев уже не было видно, и только фонарь тускло светил в ночной мгле.

— Его можно обойти? — спросил я.

— Не-а, — Зайцев покачал головой. — Далеко выйдет. А брать его пока рано.

— Если с Морошкиными что-то случится, будет поздно.

— Да не, вот тогда в самый раз. Тут уж он не отвертится.

Не успел я указать на циничность такой позиции, как леший, наконец, отлепился от угла. Бросив последний взгляд туда, где мерцал фонарь Михаила, он спокойно зашагал обратно в город.

— Не нравится мне это, — шепотом заметил я, когда леший прошел мимо.

— Мне тоже, — согласился Зайцев. — Вы там смотрите по сторонам.

Я кивнул. Он пожелал мне удачи и ушел вслед за лешим. Я припустил вслед за братьями, и тут фонарь внезапно пропал из виду.

— Ёшкин кот!

Нащупывая в кармане револьвер, я рванул туда. Дорога была грунтовая, но, по счастью, настолько утоптанная, что даже дождь длиной почти в сутки не превратил ее в полосу грязи. Луна, очень своевременно выглянув из-за туч, позволила мне вовремя заметить большущую лужу. Обойдя препятствие по краю, я чуть не налетел на тех, за кем так спешил.

— Кто здесь? — услышал я голос Михаила. — Ох, господин хороший, как же вы меня напугали!

— И вы меня, — выдохнул я. — Зачем фонарь-то погасили?

— Он сам погас, — ответил Пётр.

— Фитиль хреновый, — проворчал Михаил, после чего я услышал тихий лязг и шипение. — Но ведь хорошие — они дороже, а мы и так справляемся.

Свет озарил наши лица. Михаил аккуратно прикрыл стекло на фонаре и добавил:

— Вот и всё. Не стоило вам волноваться. Пока что всё идет по плану.

— Знать бы еще, по чьему плану, — проворчал я. — Этот леший… ваш посредник следил за вами до выхода из города, а потом вдруг бросил это дело. С чего бы это?

Братья дружно пожали плечами и вопросительно посмотрели на меня.

— Может, просто убедился, что мы пошли куда надо, и отправился спать, — предположил Пётр.

— Может, и так, — согласился я. — Но лучше соблюдать осторожность.

Михаил вынул из кармана часы.

— На осторожность у нас времени нет.

— Тогда идемте, — вздохнул Пётр. — Чему быть, того не миновать. Авось пронесет.

Авось — союзник ненадежный, но в этот раз он нас не подвел. Мы — братья впереди, я отставая шагов на двадцать — отмахали все три километра, не встретив ни единой живой души. Даже комары, и те не докучали.

Затем братья остановились.

Я огляделся по сторонам. Справа шелестел волнами залив. Слева группа березок изображала рощу. При свете дня у них бы вряд ли это получилось, но в нынешней темени там можно было спрятать целый батальон.

— Это во-он там, — шепнул мне Михаил, когда я подошел, и показал пальцем в сторону берега. — Дальше Пётр один пойдет.

Тот со всей решимостью кивнул. Я вынул бинокль.

— Отсюда место встречи хорошо видно?

— Нет, всё заросло, — ответил Михаил. — Я там дальше на холм забирался, оттуда видно, как они плывут.

— Хорошо, тогда я пройду подальше, найду место для наблюдения.

— А если вас заметят?

— В этой темноте? Вряд ли, — я покачал головой. — В крайнем случае примут за вас, а вы, как провожающий, вполне можете болтаться неподалеку.

— Только не вмешивайтесь, — попросил Михаил. — Мне ведь туда лезть запрещено.

— Я же обещал, — ответил я. — Буду только наблюдать. И вы, кстати, тоже. Спрячьтесь тут за деревьями, и если кто-то появится на дороге, подайте сигнал. Птицу какую-нибудь изобразить сможете?

— Только дятла, — фыркнул Михаил.

— Хм… Ладно, сойдет и дятел. Если кого-то увидите, три раза стукните палкой по дереву. Я буду знать, что нас обходят сзади.

— Это можно, — согласился Михаил.

— Я думаю, вы напрасно так беспокоитесь, Ефим Родионович, — сказал Пётр. — Всё никак поверить не можете? Сейчас сами всё увидите. Идемте со мной, а то я чем дольше тут стою, тем страшнее. Скорей бы уж всё кончилось.

Я кивнул, и мы пошли.


МЕСТОМ ВСТРЕЧИ ОКАЗАЛСЯ галечный пляж, зажатый между двумя скалами. От дороги его отделяла узкая полоса чахлого кустарника. Луна, выглянув на минутку, помогла нашему фонарю развеять образ мохнатого забора, покосившегося во все стороны одновременно.

— Смотрите! — сказал Пётр, хватая меня за рукав.

Фонарь он держал в той же руке и чуть не запихнул мне его в карман. Я рефлекторно выхватил револьвер.

— Где?

Пётр свободной рукой указал вперед. В кустах был прорублен проход. Он был неширокий, но такой ровный, что никаких сомнений в его рукотворности не возникло.

— В прошлый раз этого прохода тут не было, — сообщил мне на ухо Пётр.

— Так, может быть, это не то место, — ворчливо прошептал в ответ я, опуская пистолет обратно в карман.

— То, — уверенно возразил Пётр. — Вон, видите с, другой стороны осинку? Та самая.

Он подсветил фонарем, и я смог разглядеть одинокое деревце, похожее на моего знакомого лешего. Только его тут не хватало!

— Ладно, пойдемте, нечего тут стоять, — сказал я. — Фонарь притушите.

Пётр убавил огонек до такого состояния, что тот себя с трудом мог осветить, и пошел первым. Я — за ним.

Камни, казалось, сами лезли под ноги. Минут пять мы, тихонько чертыхаясь, буквально ползли по ним. Потом луна вновь сжалилась над нами и окончательно вышла из-за туч. Прямо перед нами лежало вывороченное с корнем дерево. Волны пригнали его к берегу, но вытолкнуть на сушу сил уже не хватило.

— Где-то здесь должен быть плоский камень, — шепотом пояснил Пётр. — Мне надо встать на него и подать сигнал фонарем.

Я огляделся. Каких камней тут только не было! От мелкой, отполированной волнами гальки до здоровенных валунов. Были и плоские.

— Знаете, — шепнул я. — Думаю, русалки всё равно приплывут на свет фонаря, так что сигнальте прямо отсюда. А я вон за валуном спрячусь. Как раз место подходящее.

— Только не высовывайтесь.

— Я же сыщик.

— Ну так не прятальщик же, — прошептал в ответ Пётр.

Я хмыкнул, но ответить не успел. От воды донесся отчетливый всплеск. Я нырнул за камень. Место оказалось удобным. Выброшенные морем водоросли образовали мягкий ковер. Он был слегка влажным, но так даже лучше — не шуршал. Вытащив бинокль, я осторожно выглянул из-за камня.

Пётр стоял на одном колене, возясь с фонарем. С воды вновь донесся плеск и девичьи голоса. Слов я не разобрал, но за ними последовал смех. Наверное, подшучивали над инженером. Это они напрасно. Пётр быстро справился. Пламя разгорелось ярко и ровно. Выпрямившись, инженер поднял фонарь над головой и помахал им влево-вправо.

Плеск стал громче. По волнам явно что-то двигалось, и не в единственном экземпляре. Я поднял бинокль к глазам и увидел девушку. Это была блондинка. Ее длинные волосы были собраны и заколоты так, что изгибались над головой, как хвост у белки. Инженер отставил фонарь на камень и торопливо стягивал с себя пиджак.

— Вы что, туда собираетесь? — прошептал я.

— Они на сушу не выйдут, — прошипел в ответ инженер, не поворачивая головы. — Меня еще в первый раз посредник предупреждал. Ох, господи, спаси и сохрани.

Мне это не понравилось, но переигрывать было уже поздно. Блондинка остановилась и выпрямилась. Вода доходила ей до пояса. Качающиеся волны так и норовили открыть ее еще больше, но всякий раз в последний момент скрывали «ноги» русалки. Никакой одежды я на ней не заметил. Зато смог разглядеть саму блондинку. Она была стройной и наверняка занималась спортом. Левой рукой блондинка небрежно прикрыла грудь, а правой поманила к себе инженера. Ветер донес до нас ее голос:

— Эй, привет! Принёс?!

— Да, конечно, — торопливо отозвался Пётр.

Он присел на камень, сбрасывая сапоги и стараясь не смотреть на прелестницу. Я же, в интересах следствия, должен был внимательно наблюдать за всеми. Пётр, оставшись в одном исподнем, истово перекрестился фонарем и медленно зашел в воду. Там идти было еще сложнее, чем по суше. Волны норовили сбить инженера с ног, а руки у него были заняты — в одной руке он держал фонарь, в другой — кожаную сумку.

Русалка откровенно насмехалась над неуклюжим человеком. Блондинка, запрокинув голову, весело смеялась и манила Петра руками, демонстративно оглаживая свои прелести.

Слева от инженера мне почудилось движение. Я перевел бинокль туда и в лунном свете заметил еще одну красотку. Чуть приподнявшись над волнами, чтобы привлечь к себе внимание — с ее внешними данными этого было более чем достаточно — она стремительно рассекала волны, показывая инженеру, как надо их преодолевать, но Петр то ли стеснялся, то ли боялся посмотреть в ее сторону.

Еще дальше я приметил еще одну русалку. Она не поднималась из воды, так что толком разглядеть ее не удалось.

— Вот, всё здесь, — донесся до меня голос Петра.

Он кое-как добрался до блондинки и протягивал ей сумку. Русалка раскинула руки, приглашая его в объятия. Потупив взор, инженер прикрылся фонарем. Яркий свет озарил блондинку. Я старательно и, насколько мог, отрешенно фиксировал детали ее облика. Детали были — одна другой соблазнительнее.

Вторая русалка сделала полукруг и, приблизившись, поднялась из волн за спиной блондинки. Я для определенности окрестил ее брюнеткой. Волосы у нее были темные — даже в свете фонаря они казались практически черными — и короткие. Они завивались, образуя на голове подобие короны. Как и блондинка, эта девушка обходилась без одежды. Если блондинка была стройная и спортивная, то телосложение второй русалки я бы описал как худая и гибкая. Повиснув на плече своей подруги, она тянула жадную ручонку к сумке, нимало не беспокоясь, что ее правая грудь выставлена на всеобщее обозрение.

Третья русалка тоже приблизилась, но оставалась за пределами светового круга. Мне удалось разглядеть только ее темные волосы по плечи и отдельные черты лица. У меня сложилось впечатление, что она явно постарше своих молоденьких подружек, и не только по возрасту.

Девушки откровенно заигрывали с Петром. Старшая резко хлопнула ладонью по воде. Даже я услышал тихий всплеск. Девушки, дружно оглянувшись на нее, тотчас перестали дурачиться. Блондинка взяла у Петра сумку. Тот так и остался стоять с протянутой рукой. Блондинка, не мешкая, открыла сумку и вытащила роскошное колье. Над волнами прокатилось тройное «ах!». Не подвел ювелир.

Блондинка приложила колье к свой груди.

— Ну как я вам? — донеслось до меня.

Что ответил инженер, я не расслышал. Брюнетка протянула руку к украшению. Блондинка шлепнула ее по ладошке и с явным сожалением отправила колье обратно в сумку.

Вторым номером шло кольцо с бриллиантами. Драгоценные камни были такие крохотные, что я их даже в бинокль разглядеть не мог, а само кольцо — массивное и большое. Блондинка надела его сразу на два пальца, и наверняка запихала бы туда еще и мизинец, но старшая русалка снова подала сигнал, и осмотр продолжился. За кольцом последовал браслет, потом еще одно кольцо поменьше, золотая цепочка, какая-то экзотическая шпилька в два моих пальца длиной. Каждая новая вещь приводила русалок в восхищение.

Они бы, наверное, до утра игрались, но третья русалка бдительно следила, чтобы ее то ли подруги, то ли подчиненные дурака не валяли. Когда ревизия выкупа подошла к концу, она строго спросила из темноты:

— Это всё?

Инженер, разводя руками и стараясь на нее не смотреть, пустился в объяснения. Ветер унес его слова в сторону. Старшая резко взмахнула рукой.

— Прощай-прощай, — весело пропела брюнетка.

Широко раскинув руки, она упала спиной в волны.

Короткий всплеск, и они сомкнулись над ней, а потом я чуть бинокль не выронил. Над волнами мелькнул хвост. По виду рыбий, но размером… размером он как раз подошел бы рыбке длиной в человеческий рост. Торопливо протерев глаза, я вновь припал к окулярам. Хвост уже пропал, но я готов был поклясться, что я его видел, и видел в свете фонаря очень отчетливо.

Блондинка медленно пятилась.

— А как же Иван? — донесся до меня голос Петра.

— Ступай! — резко велела старшая. — Всему свое время.

Ей, по всей видимости, пришло время уплывать. Голова направилась прочь. В волнах промелькнуло белое до пояса тело, темные бедра, на которых не иначе чешуя мерцала в лунном свете, и рыбий хвост.

— Прощай, человек, — прилетел голос блондинки.

Я перевел взгляд на нее. Блондинка упала на бок, успев на какую-то секунду продемонстрировать округлое бедро. Оно и в самом деле было покрыто чешуей, в свете фонаря я это разглядел совершенно отчетливо. Потом по волнам хлестнул хвост.

Уплывали они быстро. Редкий пловец взял бы такой темп. При этом я не заметил, чтобы они гребли хоть руками, хоть ногами, если последние у них вообще были. Хвосты резали волны, будто акульи плавники. Потом все три разом исчезли. Синхронно взметнулись над волнами хвосты, и в моем поле зрения остался только инженер.

Понурившись и опустив фонарь, он медленно брел к берегу. Я опустил бинокль. Оглянувшись назад, Пётр вдруг взмахнул руками и скрылся под водой.

Выхватив револьвер, я бросился к нему. Если русалки задумали-таки убрать свидетеля, то они просчитались. На такой глубине револьверная пуля и под водой достанет. Однако пострелять мне не довелось. Пётр поднялся сам, с погасшим фонарем в руках, и так тихо, что не будь я уже рядом, не услышал бы, сказал:

— Извините, Ефим Родионович, я просто оступился. Зря вы выскочили.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Думаю, они уже на дне морском, добычу делят.

— Да, наверное, — неуверенно согласился Пётр и добавил, когда мы двинулись к берегу: — Но что вы теперь скажете? Ведь не привиделось же мне. Вы тоже видели русалок.

Что я мог ему ответить? Только развести руками. Да, я их видел.

Какое-то время мы еще прождали на берегу. Развели костер, обсушились, братья поминутно бегали на берег в надежде, что русалки отпустят Ивана, но никто больше из воды не вышел. Нам ничего не оставалось, как вернуться в город.


УТРО СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ началось с битвы титанов. Ее начало я пропустил — о чём нисколько не жалею — а что там было, мне потом по случаю рассказал Вениамин Степанович.

Полицмейстер Цицерошин узнал от Зайцева, что «инспекция» ведёт собственное расследование на вверенной ему территории, и в категорической форме потребовал объяснений. Он их получил, и они ему не понравились.

Причём больше всего его возмутило не само расследование. Слово, данное агентом полиции, полицмейстер посчитал достаточным основанием для молчания. А вот то, что его сотрудник не заметил, как леший следил за гостями, сразу вылилось в суровую головомойку.

Затем досталось и самому Вениамину Степановичу, который об этой слежке знал, но не сообщил. Потому как если инспекция не сообщает о выявленных недостатках, то за каким лешим она вообще нужна?! Не туристы, чай. Вениамин Степанович согласился, что, конечно, тут полицмейстер прав, но с другой стороны — вначале следовало разобраться, кому и на кого сигнализировать. Полицмейстеру, который, как оказалось, полностью доверял своим людям, это замечание пришлось как ножом по сердцу, что, понятное дело, обстановку не разрядило.

Когда я вошел в кабинет, беседа как раз вошла в фазу насупленных взглядов друг на друга исподлобья. В уголке на стуле агент сыскной полиции Зайцев практиковал искусство неприметности.

— Доброе утро, господа, — сказал я, снимая шляпу.

Ответом мне были два сердитых кивка и едва слышное:

— Доброе…

Это произнес Зайцев. Инспектор немедленно повернулся ко мне:

— Ефим, — сказал он. — Суть дела я господину полицмейстеру изложил. Ночью вы мне сообщили, что выкуп передан, так что мы все ждем вашего подробного доклада.

— С чего начать? — спросил я.

— С начала, — распорядился, как саблей рубанул, полицмейстер. — Прямо с вокзала.

Я вопросительно взглянул на инспектора. Тот кивнул, после чего я на целых полчаса обзавелся тремя благодарными слушателями. Ни один не перебивал и не переспрашивал. Только на моменте, когда я расстался с Зайцевым, полицмейстер глянул на своего агента, и тот молча кивнул: мол, да, всё так и было. Закончил я подробным описанием русалок. Зайцев быстро записывал за мной. Карандаш так и порхал над блокнотом, выводя малопонятные закорючки.

— Всё? — строго спросил полицмейстер, когда я замолчал.

— Так точно.

Тяжелый взгляд полицмейстера переместился на инспектора, потом снова на меня. Словно крупнокалиберное орудие брало на прицел новую жертву.

— Сколько продолжалась встреча? — последовал первый пристрелочный выстрел.

— Минут пятнадцать, — сказал я. — Девушки не торопились, но старшая их подгоняла. Встреча закончилась в двадцать пять минут первого.

— Когда вернулись в город? — это был второй пристрелочный.

— Около трех. Точно не скажу, но у Морошкиных мы были в десять минут четвертого.

— Понятно, примерно в три часа ночи, — сказал полицмейстер и грянул на поражение: — Тогда почему я слушаю эту занимательную историю в половине девятого?!

Наверное, еще бы и кулаком по столу грохнул, но в последний момент сдержался.

— Полагаю, Лев Григорьевич, в это время вы уже спали, — миролюбиво заметил инспектор.

— Именно так, Вениамин Степанович, — сухо ответил полицмейстер. — Спал. Потому что агенты меня не разбудили и не доложили, что на моей территории бесовщина творится! Хотя одному было велено докладывать немедленно, как только в деле русалок наметятся любые изменения.

Он бросил в Зайцева такой взгляд, что будь тот снарядом — беднягу разнесло бы в клочья. Агент с готовностью понурился, всем своим видом целиком и полностью осознавая свою вину.

— А слово, данное вторым, не позволяло ему исполнить свой гражданский долг только до двадцати пяти минут первого!

Полицмейстер всё-таки хлопнул ладонью по столу, как комара прибил, но тотчас отдернул руку. Не добил еще.

— А слежка эта? — фыркнул полицмейстер. — Иван, почему сразу не доложил?!

Зайцев развел руками.

— Так, Лев Григорьевич, он же за ними в полдень следил, а я на него только к двум часам дня вышел. К тому времени его Ефим Родионович уже шуганул.

— Простите, Иван Анатольевич, а чем он занимался в два часа дня? — спросил инспектор.

— У Симоно пасся, господин инспектор.

— И часто он там бывал?

— Я поспрашивал осторожно, — ответил Зайцев. — Ювелир говорит — часто. Раз в неделю точно заходил, но ничего не покупал, только на витрины пялился. Но Симоно всё равно уверен, что всучит ему какую-нибудь хрень. Очень просил не вспугнуть ему клиента. Рубль дал. Только думаю я: не получится у него ничего. Этот Симоно въедливый, точно клещ, я сам еле-еле без покупки ушел. А этот тип к нему уже почитай третий месяц ходит, всё приценяется.

— Невероятно интересно, — протянул инспектор.

— Интересно будет, когда я выясню, какой болван проболтался! — рыкнул полицмейстер.

— Простите, Лев Григорьевич, — медленно произнес инспектор, на ходу выстраивая следующую мысль: — А что вы сообщили своим сотрудникам о моем приезде?

— Всё! Предупредил, что из самой столицы проверяющий едет, чтоб держали хвост револьвером и высматривали мне русалок в оба глаза!

— Другими словами, — спокойно произнес инспектор, — все ваши люди знали, что полиция уже ведет следствие о русалках…

— Господи! Естественно, — перебил его полицмейстер. — Они же его и ведут. Я всех на него бросил. Только где результат? Где он, Иван?!

— Результат будет, Лев Григорьевич, — четко отрапортовал тот.

— Будет… А сейчас что?

— Сейчас? — переспросил Зайцев и сразу начал отвечать: — Следим за посредником. С русалками он пока не встречался. Небось, действует по плану. К ювелиру заглядывает, стало быть, цены контролирует. Так я думаю. А раз так, то должен же он как-то отчитаться перед русалками — чего он там наконтролировал.

— А если не так? — вопросил полицмейстер.

— Тогда он уже не посредник, а кто-то повыше рангом, — спокойно рассудил Зайцев. — Из тех, кто сам решает, чего делать, если цифирь не сошлась. Тогда его можно смело брать.

— Нет! — зарубил идею на корню полицмейстер. — Брать всех будем четырнадцатого. А до того — глаз с этого паршивца не спускать! И докладывать мне обо всех событиях немедленно! Немедленно — это значит сразу! В любое время дня и ночи!

Зайцев поспешил подтвердить, что он всё понял и сделает в лучшем виде.

— А четырнадцатого, как я понимаю, запланирована еще одна передача выкупа? — спросил инспектор.

— Да! Седьмого посредник был у графа Комарова. Потребовал двадцать пять тысяч. Граф обещал заплатить и сообщил мне. Сегодня десятое, а я до сих пор не знаю, с кем мы имеем дело, — палец полицмейстера выстрелил в мою сторону. — Вы единственный, кто их видел. Они существуют?

— Девушки, которые забрали драгоценности, были вполне реальны, — подтвердил я.

— Они русалки?

— По крайней мере, похожи, и доказательств обратного у меня нет, — признал я. — Но мы пока в самом начале расследования…

— Расследование тут веду я! — парировал полицмейстер. — А вы, Вениамин Степанович, с вашим помощником прибыли наблюдать, как мы тут работаем. Извольте наблюдать.

К моему удивлению, инспектор в ответ на эту тираду только спокойно кивнул.

— Вы правы, Лев Григорьевич. За результат отвечаете вы — вам и командовать. Ефим, вы приобрели у Симоно что-нибудь?

— Да.

— Сколько заплатили?

— Десять рублей.

Он протянул руку. Я вложил в нее купленную брошь.

— Маловероятно, конечно, — сказал инспектор, перекладывая брошь на стол полицмейстера. — Но я бы установил подлинность этой вещи и ее реальную стоимость.

Тот выдвинул ящик стола. Внутри оказался телефон. Полицмейстер снял трубку, рявкнул в нее, и через паузу потребовал к себе некого Семена Аркадьевича «сию же секунду». В секунду тот, понятное дело, не уложился, но через минуту был.

На вид Семену Аркадьевичу можно было дать лет сорок. Среднего роста, темноволосый, в черном костюме, он мне сразу напомнил ворону, когда от двери метнулся прямиком к столу начальства. Точнее, к драгоценности, что лежала на этом столе. Схватив брошь, Семен Аркадьевич взглянул на нее через лупу, невесть откуда появившуюся в его руках.

— Что-то интересное? — спросил он, разглядывая трофей. — Ах да, здравствуйте, господа.

Мы поздоровались. Семен Аркадьевич покрутил брошь и заметно поскучнел.

— Похоже, настоящая, — констатировал он. — Тогда зачем вам я?

— Похоже или точно? — сурово вопросил полицмейстер.

Семен Аркадьевич вновь дважды взглянул на брошь. Один раз так, второй — через лупу. Потом поверх брошки глянул на начальство.

— Если ответ требуется немедленно, то я бы сказал, что вещь настоящая. Если нет, могу провести экспертизу.

— Проводите, — велел полицмейстер.

Нарисовав на лице «напрасно потрачу время», Семен Аркадьевич выпорхнул из кабинета.

— Это наш эксперт, — запоздало представил его полицмейстер.

Я оглянулся на уже закрывшуюся дверь и столь же запоздало подумал, что надо было бы попросить у него расписку. Мне ее еще в авансовый отчет включать. А без правильно составленного отчета, да если Вениамину Степановичу в тот момент попадет вожжа под мантию — плакали мои десять рублей.

— На этом всё? — осведомился полицмейстер.

— Да, Лев Григорьевич, — кивнул инспектор. — Теперь вы знаете всё, что знаем мы, и мы с моим помощником будем только наблюдать. Желательно, конечно, не слишком издалека.

— Желательно, — фыркнул полицмейстер, но тут же добавил: — Это я могу вам устроить. Ваш помощник, как я слышал, любитель полетов. У военных моряков завалялся на складе воздушный шар, но пользоваться им они не умеют. Если сможете его запустить, то и понаблюдаете, и делу поможете.

Инспектор взглянул на меня.

— Думаю, было бы неплохо подключить к этому Морошкиных, — предложил я. — Пётр всё-таки инженер, да и заработать им немножко сейчас не помешает.

— Заработать?! Хорошо, передайте этим двоим: если шар полетит, они заработают мое прощение. И чтоб впредь сразу докладывали о любом нарушении закона!


В ОСТАЛЬНОМ ЭТОТ день, как и последующие, прошли в скучнейшей бумажной рутине. Формы, отчеты, правила их оформления… Всё это находилось в таком порядке, что даже замечания — и те были мелкими и совершенно не интересными. Я аккуратно выписывал очередной акт, инспектор с полицмейстером ставили на нём свои подписи, и Пафнутий Павлович приносил новую груду бумаг. И так с утра и до позднего вечера.

Наконец, наступило 14-е июня! Ровно в одиннадцать часов вечера я с огромным удовольствием отложил в сторону последний акт. Это был настоящий шедевр бюрократии, утверждавший порядок заполнения самого себя. Потянувшись до хруста в костях, я выглянул в окно. Погода не подкачала! Небо было чистым, а луна — полной. Быстро накинув плащ, я доложился инспектору и вышел из департамента.

У входа меня уже ждал экипаж. На козлах сидел Матиас Тамм, а впереди стояла та же старая лошадка в соломенной шляпе.

— Не опоздаем? — спросил я, запрыгивая в коляску.

— Нет, — спокойно ответил Матиас и тронул вожжи.

Копыта неспешно зацокали по мостовой. Мы катились вперед со скоростью похоронной процессии, а Матиас столь же неторопливо вводил меня в курс дела.

Размах операции впечатлял. Вдоль берега скрытно залег цепью целый батальон солдат. Самого графа опекала практически вся сыскная полиция Ревеля, а неподалеку, ожидая сигнала, находился отряд казаков-пластунов. Выход в море стерег миноносец. Не катер, ёшкин кот, настоящий миноносец! Нам же предстояло обеспечить всё это воинство поддержкой с воздуха.

— Нам? — уточнил я.

— Инженер ваш вчера слёг, — сказал Тамм. — Братья до последнего тянули, врача не вызывали, а тут его военный за спасибо осмотрел. Сказал, последствия ушиба головы. Жить будет, но сегодня вам компанию составлю я.

Лошадка свернула в проулок и чуть прибавила шагу, пока мы катились под горку.

— А мы разве не в порт? — удивился я.

Когда мы с Морошкиными осматривали шар, тот пылился на портовом складе. Вопреки сомнениям, шар оказался в исправном состоянии, и моряки, следуя указаниям Петра Морошкина, быстро подготовили его к полету.

— Нет, — ответил мне Тамм. — Ветер меняется, а шар, как я понял со слов господина инженера, летит строго по ветру. Поэтому сейчас шар перевозят к новому месту старта.

— А если ветер опять поменяется? — спросил я.

— До утра — не поменяется, — уверенно возразил Матиас. — Это я вам как бывший рыбак говорю.

— Кстати, а рыбаки-то этих русалок видели?

— Некоторые говорят, что да, но всё больше брешут с чужих слов, — вздохнул Матиас. — Толку никакого, вред один. У страха глаза велики. Люди уже в залив выходить боятся, а семью одними страхами не прокормишь. Так что нам с вами сегодня надо не оплошать.

— Постараемся, — пообещал я, выглядывая вперед.

Воздушный шар темнел на берегу, но добраться до него даже полиции оказалось непросто. Дважды нас останавливали солдаты. Вынырнув из темноты и наставив на нас винтовки с примкнутыми штыками, они шепотом требовали документы. К самому шару мы прибыли буквально за минуту до полуночи.

Наш летательный аппарат был готов к полету, и только крепкие канаты не позволяли ему взмыть в воздух. Корзина стояла точно в центре здоровенной телеги, запряженной четверкой лошадей. Ветер, как и обещал Матиас, дул точно в том направлении, куда нам предстояло лететь.

— А вот и вы, господин хороший, — приветствовал меня Михаил Морошкин. — Как раз вовремя.

— Вы, я вижу, времени зря не теряли, — ответил я.

— Обижаете, господин хороший. Всё готово. Петр инструкцию записал, мы всё строго по пунктам сделали. Можем хоть сейчас лететь к русалкам в гости.

— Там и сгинете, — раздался другой голос.

Позади телеги сидел моряк в форме. Как выяснилось, он только приглядывал за военным имуществом, пока оно на земле, но использование оного считал форменным безумием, не зависимо от наличия русалок в заливе.

— Да ладно вам, — отмахнулся я. — Вы же им пользуетесь, и ничего.

— Мы его на балансе держим, как казенное имущество, — ответил моряк. — А на небо попадем, когда срок придет. Лично я туда не тороплюсь. Даже за казенный счет.

— Не каркай, — сказал ему Матиас. — Люди на ответственное дело идут, а ты под руку наговариваешь.

— Я не каркаю, я предупреждаю. А там — дело ваше. Я-то всяко тут останусь.

Вдали дважды вспыхнул и погас огонек.

— Это нам, — сказал Матиас.

Мы с ним быстро залезли в кабину. Моряк перекрестился сам и перекрестил нас. По углам кабины были закреплены четыре фонаря. Внутри каждого горел огонек, но стекла были закрыты черными шторками.

— Фонари керосиновые, — тихо сказал мне Михаил. — Так вы там потише. В баллоне — водород. Сами понимаете, он подешевле будет, но от одной искры рванет так, что мало нам не покажется.

— Учту, — машинально пообещал я.

Меня уже захватило предполетное волнение, щедро подпитанное охотничьим азартом. Где-то там, в темноте, русалки рассматривали принесенные графом украшения, дурачились, а вокруг сжималось невидимое им кольцо.

— Лучше бы их сразу взять, — тихо сказал Матиас в такт моим мыслям. — Но как бы они его сиятельство не утопили. Да всё одно деваться им некуда.

Я кивнул. Вдали снова замигал огонек, складывая вспышки в азбуку Морзе.

— З-а-п-у-с-к-а-й-т-е, — по буквам прочитал Михаил. — Это вам! Ну, с богом!

— Царствие вам небесное, — добавил моряк.

Матиас сплюнул через левое плечо. Михаил рванул рычаг, отпуская все канаты разом. Шар вздрогнул и взмыл в небеса. Одним рывком мы подскочили метров на сто, а потом поплыли вперед. Внизу плескались волны.

— Господи боже мой, — прошептал Матиас. — На тебя уповаем.

Я больше уповал на техническое мастерство Михаила. К военным у меня в этом отношении доверия не было.

Буквально неделю назад под Петербургом разбился воздушный шар. Он тоже числился военным имуществом, но первый же его настоящий полет обернулся трагедией. Шар упал в Финский залив. Воздухоплаватели погибли, а выловленное из воды имущество военное ведомство презентовало нашему клубу аэронавтов. Всё лучше, чем выбросить. Однако в данном случае лучше бы они его выбросили. Пять бесстрашных аэронавтов, рассудив, что снаряд дважды в одну воронку не прилетает, вознамерились повторить полет. Парадоксально, но шар снова упал.

Я был свидетелем этому, и потому сейчас очень внимательно наблюдал за нашим средством передвижения. Эх, лучше бы со мной был Пётр.

— Смотрите! Вон они! — прошептал Матиас.

По водной глади стремительно двигались три силуэта. Мы с Матиасом, не сговариваясь, бросились к фонарям. Шторки открывались поворотом рычажка. Мы нашаривали их, не отрывая взгляда от русалок. Красавицы проплывали прямо под нами.

— Давай, — прошептал я.

Четыре луча света упали вниз, выхватив из сумрака голые спины русалок. Вдали, усиленные рупорами, загремели команды. Весь берег озарился огнями бесчисленных факелов и фонарей. С моря ударил прожектор, прочертив блистающую дорожку от миноносца до морских красавиц. Те даже не думали прятаться. Перевернувшись на спину, они с любопытством разглядывали проплывавший над ними воздушный шар. Заметив меня, девушки замахали руками, а блондинка послала мне воздушный поцелуй.

— Именем закона, сдавайтесь! — крикнул я.

Блондинка раскинула руки в объятиях. Из воды появился хвост и поманил меня. Русалки смеялись. Ветер тем временем уносил наш шар прочь от них. Красавицы махали нам вслед руками и хвостами, а потом по очереди грациозно потянулись, до пояса показавшись из воды, и исчезли под водой. Одна, другая, третья… Так же синхронно взметнулись на прощание хвосты. Я, в последний момент вспомнив про бинокль, успел разглядеть уходящие прямо вниз силуэты.

Миноносец опоздал буквально на какую-то минуту. Фонари и прожекторы заливали светом залив, но по его поверхности пробегали только волны. С корабля спустили шлюпки. Как я узнал позднее, матросы с фонарями целый час прочёсывали волны без всякого результата. На корабле двое водолазов в полном облачении ждали только приказа, да так и не дождались. По-моему, и правильно. Они бы и днём не угнались за шустрыми русалками, а в ночной мгле только сами бы потерялись.

В РЕВЕЛЬ Я вернулся ранним утром. Моряки получили свой шар обратно, и не скажу, чтобы сильно этому обрадовались. Похоже, они уже начали думать, что сбагрили эту хреновину с плеч долой. Пока мы сочиняли отчет, я разговорился с их офицером и узнал, что база Балтийского флота в Ревеле существует большей частью только на бумаге. Построена лишь административная часть — правда, современная, даже радиотелеграф есть — да вот это летающее чудо вместо обещанного аэростата.

— Радиотелеграф, говорите? — переспросил я, ставя размашистую подпись под актом сдачи. — А с Кронштадтом есть связь?

— Конечно, — кивнул офицер, так нехотя рисуя свою подпись на бумаге, будто бы акт капитуляции подписывал.

Я призадумался. Сейчас нам определенно не помешала бы консультация специалиста по всяким легендам и сказаниям. Лучшим знатоком, из тех, кого я знал, был доктор Азенберг Клаус Францевич. Он жил в Кронштадте. Междугородний телеграф — штука не из дешевых, и раз уж у здешнего полицмейстера такие связи с военными, грех ими не воспользоваться.

С этой мыслью я обратился к инспектору. Тот, никак не комментируя ее, переадресовал полицмейстеру, и спустя всего пять минут я стал обладателем записки «от самого Льва Григорьевича» с просьбой посодействовать.

Моряки с готовностью пошли мне навстречу, и это путешествие было долгим. Записку у меня принял молодой лейтенант. Куда-то позвонив, он сказал, что нет проблем и я могу идти с ней к его руководству в соседнее здание. Руководство тоже не видело проблем, чтобы послать меня в порт к усатому капитану, который радушно встретил меня и отправил обратно в администрацию к хмурому мичману.

Путешествие закончилось в маленьком кабинете этажом выше того, с которого и началось. Здесь был один стол и всего один стул. На столе стоял прибор для письма и лежала съехавшая набок стопка одинаковых бланков. Я просто упал на стул и тяжело выдохнул. Мичман ушел, и вернулся в сопровождении молодого человека с такими же красными глазами, какие сейчас с недосыпа были у меня.

— Это наш телеграфист, — представил его мичман. — Пишите телеграммы на бланках и отдавайте ему, он немедленно отправит.

— Спасибо вам большое, — выдохнул я.

Стараясь писать максимально разборчиво, я составил телеграмму на имя доктора Азенберга Клауса Францевича, указал адрес в Кронштадте и в отдельном поле — текст сообщения. Или, скорее, вопля о помощи. После ночной неудачи я почти был готов поверить в русалок.

— Готово, — объявил я.

Телеграфист молча взял у меня бланк и вышел в соседнюю комнату, запершись там на ключ. Мичман ушел. Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Прошла минута. За ней вторая, третья…

На десятой я открыл глаза и начал беспокоиться. Уснул он там, что ли? На пятнадцатой я решил, что да, и пошел будить.

В коридоре мне преградил путь часовой.

— Простите, ваш бродь, в эту часть коридора вам заходить не положено, — твердо сказал он.

— Хорошо-хорошо, — развел я руками. — Вы не могли бы постучать телеграфисту?

— Мне нельзя.

— А мне?

— А вам не положено.

С этим я вернулся в комнату. Спустя еще десять минут в замке громко клацнул ключ. Телеграфист вышел, ключ снова клацнул, и только после этого я получил ответ, записанный, видать, прямо со слов Клауса Францевича:

Здравствуйте, Ефим. Конечно, я готов помогать. Я ждать на телеграф.

— Скажите, вы всё это время ждали ответа? — спросил я у телеграфиста.

— Так точно, — четко, по-военному отрапортовал он.

Слава богу, Клаус Францевич был в Кронштадте и не уехал, к примеру, в экспедицию куда-нибудь на Камчатку. Вздохнув, я какое-то время бился над слогом, стараясь максимально кратко и полно описать свои впечатления о морских красавицах: как выглядели, что делали, что говорили. Текст получился довольно объемный, но телеграфист принял его без претензий. Я попросил его побыстрее, он кивнул, и я вновь услышал, как в замке дважды повернулся ключ.

Прошло еще десять минут. Наверное, я задремал на стуле, поскольку, приоткрыв глаза, увидел лежащий передо мной бланк с ответом:

Много думать. Не видеть никаких отклонений легенд. Всё как сказка.

Рядом спокойно стоял телеграфист.

— Извините, я, кажется, задремал, — пробормотал я.

— Так точно, — спокойно подтвердил телеграфист.

Я собрался и быстро написал на новом бланке:

Как насчет золота и драгоценностей? Вроде в сказках они больше по добрым молодцам специализируются.

История с отпиранием-запиранием двери повторилась. В этот раз ждать пришлось недолго. Новый ответ гласил:

Ефим, какой женщин не любит золото? В легендах русалки нередко хранить золотой клад. Они его где-то взять. Нет, вы наблюдать чистый образ из легенда. Это есть странно. Обычно жизнь отличаться от легенда. Я надеяться за ваш успех. Я сильно волноваться, но быть немного реалист. Я думать — вы смотреть хороший театр.

Подумав, я был склонен согласиться. Телеграфист в последний раз клацнул ключом, унося последнюю телеграмму со словом «спасибо», и я ушел.


ПОЛИЦМЕЙСТЕР РЕВЕЛЯ ВЫГЛЯДЕЛ еще мрачнее, чем при первом нашем разговоре. Вениамин Степанович спокойно пил чай и посматривал в окно. Там светило солнце. Зайцев дремал на стуле в уголке. В этот раз на мое:

— Доброе утро, господа.

Прозвучало два:

— Доброе утро…

Дополненные одним:

— Да какое оно, к чертям собачьим, доброе!

Господин полицмейстер всё-таки взорвался, но моментально взял себя в руки. Вениамин Степанович поставил кружку на блюдце и спросил:

— Что сказал Клаус Францевич?

— Говорит, что наши русалки в полной мере соответствуют легендам, тогда как в жизни всё обычно оказывается не так, как в сказке. Другими словами, он думает, что это постановка. Я с ним согласен.

— Балаган, значит, — фыркнул полицмейстер. — А как этим артистам удалось уйти со сцены? Берег оцеплен. Залив сетями протралили. Поймали кучу рыбы, и ни одной русалки! Да чёрт побери, уже мои люди начинают верить в эту нечисть!

Зайцев приоткрыл один глаз и быстро мотнул головой. Мол, нет, не верю и даже не сплю. Тяжелый взгляд полицмейстера тотчас переместился на него:

— И как, по-вашему, они ушли, Иван?

Зайцев разлепил оба глаза — для этого ему потребовалось сделать над собой усилие — и неспешно начал рассуждать вслух:

— Там, Лев Григорьевич, дальше по берегу сплошной камыш. Я бы на их месте туда рванул.

На столе перед полицмейстером была расстелена преогромнейшая карта, которую я поначалу за скатерть принял. Впрочем, судя по пятнам, она, возможно, в качестве таковой тоже использовалась. Прикинув расстояние, полицмейстер возразил:

— Далековато, — и ткнул в карту карандашом. — И здесь у нас лодки в ряд стояли с сетями. Через них они бы не прорвались.

— Лодки вышли, только когда морячки русалок упустили, Лев Григорьевич, — возразил Зайцев. — А еще я тут в архиве газетки полистал, что там про всякие рекорды в этом деле пишут. Ну, чтоб хотя бы представлять, на что тут можно рассчитывать. Если русалки плавают хотя бы на уровне наших спортсменов, то у них был у них шанс проскочить мимо лодок. Задали хороший темп, обошли лодки по дуге вдоль берега и прямиком по мелководью в камыши.

— Под носом у казаков? — недоверчиво переспросил полицмейстер.

— Так русалки же, Лев Григорьевич, да и ночь на дворе, — спокойно ответил Зайцев. — Там дальше отмель заросшая. Сетями ее особо не потралишь, враз на корягу нарвешься. Камыш там, правда, редкий, но в темноте спрятаться можно. Особенно, если с водой на «ты».

— А почему мои люди с ней на вы?!

На это у Зайцева ответа не было. Он привычно изобразил, мол, виноват, исправлюсь, и снова прикрыл глаза.

— Что-нибудь еще, Ефим? — спросил инспектор.

— Есть одно соображение, Вениамин Степанович, — сказал я. — По поводу посредника.

— Без русалок нам ему нечего предъявить, — проворчал полицмейстер. — Прикинется еще одной жертвой шантажа и выкрутится. К тому же мы всё еще надеемся, что он выведет нас на заказчика. Хотя в это уже слабо верится.

— Полагаю, посредник знает, что за ним следят, — напомнил я. — То есть я хотел сказать, что он этого ждет. Рано или поздно кто-то из его жертв должен был сообщить о вымогательстве в полицию. Потом он следил за нами с инспектором. Я это заметил и он это знает. Однако вымогательства продолжаются по графику. Значит, полиции он не боится. Возможно, что их план не предусматривает дальнейшего общения с заказчиком.

На этих моих словах полицмейстер нахмурился так сильно, что стал похож на грозовую тучу.

— Или мы упускаем какой-то кусочек этой мозаики, — закончил я.

Полицмейстер стал еще чуточку мрачнее. Вениамин Степанович, напротив, едва заметно оживился. Обычно такой вид инспектора означал: «Ну наконец-то ты сообразил!» Сообразить бы еще, что именно я сообразил.

— Все его контакты у нас на карандаше, — сказал полицмейстер. — Пока дело глухо. Проработка слежки за вами тоже ничего не дала. Иван?

— На наших я бы не грешил, — отозвался Зайцев. — Родственников на «Русалке» ни у кого не было, я всех по архиву проверил.

— Я тоже думаю, что это ложный след, — поддержал я коллегу, заработав от него благодарный взгляд. — Здешние сыщики знали, кто мы и зачем прибываем. То есть планам русалок мешать наша инспекция не должна. Тогда с чего бы им попусту суетиться, следить за нами? Вроде незачем. Особенно, если их план составлен таким образом, что полиции они не боятся.

— Тем не менее этот, как вы называете его, леший зачем-то упал вам на хвост, — сказал полицмейстер. — Зачем?

— Быть может, просто решил взглянуть, что это за новые птицы пожаловали, — продолжил я. — Особенно если он не знал о цели нашего приезда. Леший или его хозяева вполне могли решить, что наше прибытие как раз тогда, когда они проворачивают тут свое дело, с этим делом и связано. Что приводит нас к следующему вопросу. Леший знал, когда и как мы прибудем в Ревель. Это мы сообщали обычной телеграммой. Кто, кроме сыщиков, мог знать о ее содержании?

Глаза полицмейстера наполнились кровожадным интересом. Вениамин Степанович отхлебнул чаю. С грохотом выдвинулся ящик стола.

— Пафнутия сюда! — рявкнул в трубку полицмейстер.

Меньше чем через минуту в дверь постучали.

— Войдите! — гаркнул полицмейстер.

В кабинет ступил Пафнутий Павлович с кожаным портфелем в руках. Полицмейстер учинил ему короткий допрос. Пафнутий Павлович отвечал спокойно, степенно и уверенно. Нет, никому постороннему он почту не показывал. Все письма и телеграммы регистрировал самолично.

— Чай, не в прачечной работаю, — с крохотной ноткой обиды закончил он. — Полвека в полиции служу. Что к чему — понимаю.

Зайцев приоткрыл один глаз и добавил, что канцелярию он на всякий случай тоже прошерстил и ничего подозрительного не заметил.

— А телеграфистов вы проверили? — спросил я.

Зайцев открыл оба глаза.

— Надо бы, — сказал он.

— Тогда так, — начал распоряжаться полицмейстер. — Иван, отправляйтесь на телеграф. Найдите телеграфиста, который принял телеграмму инспектора. И того, кто выдавал телеграмму — тоже. Надеюсь, Пафнутий Павлович, вы сможете вспомнить, кто это был.

— Помню, Лев Григорьевич, — ответил письмоводитель. — Очень хорошо помню. Это молодая женщина. Зовут ее Серова Вера Ивановна, очень тактичная, не то что нынешняя молодежь. Работает недавно, но…

Он не успел закончить фразу.

— Недавно?! — рыкнул полицмейстер. — Это не с апреля ли месяца?

— Точно не скажу, но близко к тому.

— Как выглядит?

Пафнутий Павлович не зря полвека отработал в полиции. Данный им словесный портрет был точен и чёток. И он идеально подходил старшей из русалок.

Взмах начальственной руки отправил Зайцева за Верой Ивановной. Вениамин Степанович спокойно продолжил чаепитие. В такие моменты он меня просто раздражал. Ему, видите ли, уже всё ясно. И кто преступник, и что я сейчас предложу, а чай, понимаете ли, стынет! А я, между прочим, сейчас соображал на ходу и лишь по поведению инспектора сообразил, что здесь должно быть озвучено еще какое-то важное звено в цепи.

— Странное дело, — сказал я. — Если эта Вера Ивановна действительно русалка, то зачем ей работать?

— Возможно, так они пытаются контролировать нас или жертв шантажа, — предположил полицмейстер и сам же первый покачал головой. — Хотя, чтобы гарантированно взять под контроль наш телеграф, там трех русалок маловато будет. Мы, конечно, не знаем, сколько их всего, но всё одно толку в этом мало. Остается почта, телефон, личный визит, наконец. Еще возможно, там они встречаются с посредником. Место, правда, людное. Когда очередь дышит в спину, не больно-то поболтаешь о секретах. Но что-то в этом есть. Надо было поручить Зайцеву это проверить.

Полицмейстер оценивающе взглянул на Пафнутия Павловича, словно бы прикидывая, сумеет ли тот догнать Зайцева с новым приказом. На мой взгляд, у письмоводителя не было ни единого шанса. На взгляд полицмейстера — тоже, и он только покачал головой.

— А может, всё проще, — тем временем рассуждал я. — Жалование на телеграфе, конечно, копеечное, но если наши русалки — простые смертные, то им надо на что-то жить.

— У них драгоценностей тысяч на сорок, — проворчал полицмейстер. — Простым смертным этого за глаза хватит.

— Драгоценности еще надо суметь продать, — парировал я. — Насколько я понимаю, все жертвы шантажа закупаются у Симоно.

— Не все, — ответил полицмейстер. — Граф отдал фамильные драгоценности. Но в основном да. Симоно привез кучу аляповатых побрякушек, у нас такое не в чести, и он рад сбагрить их хотя бы и за полцены. Понимаю, куда вы клоните. Все вещи большие и приметные. Преступники обычно такое не жалуют — сбывать неудобно. А эти русалки как сороки — падки на всё яркое. Мы поначалу даже порадовались. Думали, как только они хоть одну побрякушку попытаются сбыть, так мы тотчас узнаем. Но ничего так и не всплыло.

— Думаю, и не всплывет, — покачал я головой. — Вся их система шантажа построена на том, что все драгоценности якобы отправляются на дно морское в качестве выкупа за моряков. Хоть одна вещь появится на рынке, и спектакль провален. Нет, эти трофеи не для продажи. По крайней мере, здесь, в Ревеле. В других краях большая партия драгоценностей тоже вызовет ненужное внимание. Если только это не ювелир открывает новый магазин.

Вениамин Степанович согласно кивнул и даже отставил кружку в сторону.

— Симоно! — выпалил я.

— Что Симоно? — спросил полицмейстер.

— Мы как-то рано сбросили его со счетов, — сказал я. — А ведь посредник у него бывает регулярно. Теоретически он может там встречаться с русалками или оставлять для них сообщения. Женщина в ювелирном магазине никого не удивит. Это раз. Дела у Симоно раньше шли паршиво, а теперь жертвы шантажа регулярно у него отовариваются, так что внакладе от деятельности русалок он не остался. Как говорится, ищите, кому это выгодно? Это два. У него покупают, потому что дешево. Все знают, что у него дешево, тогда как посредник, регулярно бывающий у Симоно, этого как бы не знает. Это три.

— Сговор?! — уточнил полицмейстер.

— Да, — кивнул я. — Или посредника с Симоно, или их всех вместе с русалками. Надо его брать.

— Кого? Симоно? — переспросил полицмейстер. — И что мы ему предъявим? Торговлю со скидкой? Нет, нам нужны основания. Нельзя иностранца просто так в тюрьму отправить. Крику до самого Парижу будет!

— Будем ждать, пока он с деньгами удерёт во Францию?

— Можно и из Франции истребовать, — ответил полицмейстер. — Волокитно только. И, опять же, основания нужны.

— Хм… а что если мы его арестуем понарошку? — предложил я.

— Это как? — удивился полицмейстер.

Даже Вениамин Степанович удивленно сложил брови домиком.

Я, по правде говоря, и сам себе удивился, но мысль, мелькнувшая в моей голове, показалась мне в тот момент на редкость удачной.

— Я не предлагаю арестовывать Симоно на самом деле, — сказал я. — Мы же можем просто задержать его для дачи показаний, как ценного свидетеля. И, главное, арестовать его надо на глазах у посредника. Они нам балаган устроили, вот и мы покажем свое представление. Он ведь ведет себя так, будто понимает, что мы не начнем аресты, пока не возьмем русалок. Хорошо, мы начнем аресты. Арестуем Симоно, открыто пошлём людей на квартиру к лешему.

— Предлагаете его вспугнуть? — уточнил инспектор.

Я кивнул.

— Именно так, Вениамин Степанович. Увидев, что дело — швах, он наверняка попытается если не спасти русалок, то как минимум выяснить, как у них дела.

— Идеалист вы, Ефим Родионович, — сумрачно заметил полицмейстер. — Скорее он попытается выяснить судьбу украшений на сорок тысяч.

— Которые были переданы русалкам, — напомнил инспектор. — Так что какое-то время обеим версиям по пути.

Полицмейстер подумал и сказал, что согласен.

— Надо только хорошо обмозговать, за что мы заберём этого Симоно, — добавил он. — Чтоб крику поменьше было.

В дверь снова постучали. Получив приглашение войти, в кабинет шагнул полицейский эксперт. В руках он держал пару листов бумаги и ту брошь, которую я купил у Симоно.

— Я прошу прощения за задержку, — сказал эксперт.

— К делу, Семен Аркадьевич, к делу, — поторопил его полицмейстер.

— А? Да. Но я должен объяснить. Задержка была вызвана необходимостью провести дополнительную экспертизу. Я должен говорить предельно точно, и я говорю со всей уверенностью. Это, — эксперт протянул ему брошь, — подделка. Самая искусная подделка из всех, какие мне только доводилось видеть.


НАШ ТЕАТР ОДНОГО зрителя имел несомненный успех.

Когда Симоно выводили в наручниках из магазина, леший как раз подходил к нему. Трое зевак — агенты полиции в штатском — наблюдали за происходящим. У лешего хватило выдержки подойти к ним и спросить, что происходит.

— Дык сам не видишь? — бросил через плечо один. — Ювелира заарестовали. Жулик, небось.

— Да они все жулики! — вскинулся другой.

Леший, не вступая в дискуссию, поблагодарил, и повернул обратно. От былой его беспечности не осталось и следа. Он оглядывался чуть ли не каждый шаг, и агентам стоило немалых трудов оставаться незамеченными. На вокзале они его вообще потеряли в толчее. Решив, что тот поспешил на отходящий поезд, агенты бросились на перрон, но лешего там не оказалось. Забрав в камере хранения саквояж, он вышел через боковую дверь. К счастью, его заметил Зайцев. А еще он заметил, как леший в темном углу приоткрыл саквояж и переложил из него во внутренний карман плаща револьвер.

— Вот и конец сказки, — проворчал Зайцев. — Как бы этот гадёныш русалок не перестрелял.

Я хмуро кивнул. Об этом мы как-то не подумали. А ведь, перестав быть нужными для изъятия драгоценностей, морские красавицы запросто переходили в класс ненужных свидетельниц.

— А что с телеграфисткой? — спросил я по дороге.

— У нее выходной, — ответил Зайцев. — Домашнего адреса никто не знает. Где-то за городом, но это слишком расплывчато. Я там оставил одного человека, встретит ее, если появится.

— Если появится, — повторил я.

Слежка за лешим увела нас за город. Миновав хижины рыбаков, мы свернули по едва приметной тропинке к заливу и вышли к одинокому домику. На первый взгляд, тоже жилище какого-то рыбака. Лодка, сарайчик, натянутые для просушки сети. Перед домом на козлах лежало приготовленное к распилу бревно.

Леший, остановившись на крыльце, бросил внимательный взгляд по сторонам. Мы с Зайцевым укрылись за кустами. Там нас догнали еще двое агентов.

— А где остальные? — спросил Зайцев.

— Отстали, — шепнул один.

— Эх, а ждать некогда. Будьте готовы брать этого, — он кивнул в сторону лешего. — Только учтите, у него револьвер в правом кармане.

Не успела за лешим закрыться дверь, как мы дружно рванули следом. Зайцев бесшумно поднялся на крыльцо и тронул дверь.

— Не заперто, — шепотом сообщил он.

Из открытого окна донесся сонный голос. Женский. Он спрашивал, что случилось.

— Цирк закрывается, — прозвучал в ответ резкий мужской голос.

Двое агентов, точно тени, метнулись к окнам. Зайцев резко взмахнул рукой и толкнул дверь. Мы с оружием в руках ринулись внутрь. Я и Зайцев — через дверь, агенты — прямо в окна. Открыто было одно из двух, но они запрыгнули в оба. Послышался треск и звон стекла. Затем густой бас прогремел:

— Всем стоять!!! — и добавил на полтона тише: — Ну, или сидеть!

Дружный женский визг возвестил, что операция по захвату русалок прошла успешно.

— Идемте, Ефим Родионович, — спокойно сказал Зайцев.

Я на ходу оглядел просторные сени. На вешалке одиноко висел серый плащ лешего. Внизу, на аккуратно расстеленной тряпке, стояли три пары женских туфель. Стало быть, ноги у наших русалок всё-таки были. И, судя по тому, как стоптаны были все три пары — по земле им пришлось отмахать немало верст.

Наклонив голову, чтобы не задеть низкую притолоку, я шагнул в комнату. Посреди нее стоял леший. Без плаща, в застиранной рубахе он еще больше походил на своего сказочного собрата, внезапно застигнутого городскими жителями. Взгляд из-под бровей так и метался по сторонам, высматривая лазейку. Руки постоянно подергивались, словно леший не знал, куда их девать, а два агента по бокам не располагали к свободному поиску. У одного в руках был револьвер, у другого — массивный металлический крест. Таким и перекрестить, и приложить при случае можно было.

— У него взял, — сказал тот, что с револьвером, ткнув оружием в бок лешего. — Заряжен.

На лавке рядком сидели русалки, все втроем укрываясь за одним покрывалом. На троих его не хватало, и я мог уверенно констатировать — помимо покрывала на красавицах были только короткие, обтягивающие бедра штанишки, покрытые чешуей. Старшая русалка сидела слева. При свете дня она еще больше походила под описание, данное ей Пафнутием Павловичем.

— Вера Ивановна? — полувопросительно обратился к ней Зайцев.

Та едва заметно кивнула.

— Всё-таки спалилась, дура, — прошипел леший. — Говорил тебе, нечего на телеграфе делать.

— А жить нам на что? — резко бросила в ответ Вера Ивановна. — Тех грошей, что ты оставил, хватило бы только на хлеб.

— Стройнее будете, — буркнул леший.

На мой взгляд, диета русалкам не требовалась. Ноги, торчавшие из-под короткого покрывала, были очень стройные. Кстати, они наличествовали у всех троих и были куда привлекательнее, чем рыбьи хвосты, однако интересы службы требовали именно хвостов.

— Здравствуйте, красавицы, — сказал я. — А где же ваши хвосты?

— Да вон, на печке сохнут, — хохотнул басом один из агентов.

Я повернул голову. Комната была большая, и всё же печка занимала добрую четверть помещения. На шестке стоял закопченный горшочек с мятой крышкой. От него исходил слабый аромат гречневой каши. Наверху, на полатях были разложены хвосты. На ощупь — уже сухие, но я не сомневался — те самые.

Сняв один из них, я с интересом рассмотрел сложную конструкцию. Максимум, что я ожидал увидеть — это штаны с ластами, стилизованными под хвост, однако им удалось меня удивить. Я держал в руках половину русалки: змееподобное тело длиной в полтора метра, покрытое темно-зеленой чешуей. С одной стороны был хвост, с другой — целая система рычажков. Узкие ремни по бокам позволяли пристегнуть хвост к ногам. Я наугад покрутил рычажки, и змеиное тело зашевелилось, будто живое.

Агент с крестом перекрестился.

— Впечатляет, — признал я. — Чья работа?

Русалки переглянулись, но ни одна мне не ответила.

Леший продолжал разглядывать пол с таким вниманием, будто там был начертан план побега. Пока они играли в гляделки, я сам догадался.

Леший не был похож на профессионального преступника. С другой стороны, глупым человеком он тоже не выглядел, и когда ему понадобилось чужое имя, он вряд ли назвал первое попавшееся. Скорее уж выбрал имя, владелец которого точно не мог случайно оказаться рядом и уличить его в обмане. Например, утонувший на болоте инженер, под именем которого леший записался в мебелирашках.

— Ладно, — неспешно и с расстановкой навскидку выстрелил я. — Тогда я сам скажу. Это чудо сотворил Артур Семенов.

Вроде попал. Плечи лешего заметно вздрогнули. Русалки дружно опустили взгляд.

— Тот самый человек, имя которого вы присвоили, — уже тверже сказал я лешему. — И тот человек, которого вы убили.

— Неправда ваша! — вскинулся тот. — Он сам утоп!

— Отправившись ночью на болоте собирать грибы, — усмехнулся я. — Нет уж, с этой сказкой — к кому-нибудь другому. Если хотите, чтобы я вам поверил, будьте любезны версию поправдоподобее.

— Не, ну, понятно, не за грибами, — пробурчал леший. — К нам сюда приходил он. Поговорить надо было.

Зайцев передвинул стол в центр комнаты и переложил на него хвосты с печки. Внешне они ничем не отличались от того, что был у меня в руках. Бросив «свой» хвост поверх двух других, я заметил:

— Вы остановились на самом интересном месте. Пришел он, и что дальше?

— Дальше мы поговорили, — пробурчал леший. — И он ушел.

— Не так быстро, — сказал я. — О чём говорили?

— Да вот об этом, — леший кивнул на хвосты.

Зайцев тем временем продолжал шарить за печкой.

Русалки с тревогой следили за ним, и чем ближе он подбирался к трубе, тем больше они волновались, однако мне в тот момент показалось важнее дожать лешего.

— Так, — строго сказал я. — Слова из вас клещами будут вытягивать в другом месте. Излагайте всё сразу и, по возможности, без драматических пауз.

Леший вздохнул. Его краткий рассказ не отличался ни связностью, ни вниманием к деталям, но суть дела я уловил. Семенов действительно был у них за механика. Работал хорошо, брал не дорого, да вот оказался слишком уж принципиальным.

Прослышав о русалках-вымогателях, Семенов быстро сложил одно с другим и пожаловал для серьезного разговора. Точнее говоря, для предъявления ультиматума: либо вымогательство незамедлительно прекращается, либо он идет в полицию. Лешего не устроили оба варианта. Соответственно, они не договорились. Семенов собрал свои инструменты в корзину и ушел, на прощание пообещав вывести русалок на чистую воду. Леший поспешил за ним, чтобы остановить механика-правдолюба, но якобы не догнал. По темноте да на нервах того занесло на болото неподалеку, где бедняга почти сразу оступился. Леший ничем не успел ему помочь.

— Не успел? — хмуро бросил от печи Зайцев. — Или не захотел?

Леший принялся божиться, что очень хотел, но чуть-чуть не успел.

— А корзину-то пустую нашли, — припомнил я.

— Так ему-то инструмент уже не нужен, — плавно перешел с причитаний на разъяснения леший. — А нам, глядишь, еще бы и пригодилось.

Я покачал головой. Зайцев что-то проворчал себе под нос, а потом громче добавил:

— Так, а это еще что тут у нас?

За печной трубой он нашарил небольшую коробку.

— Это наше! — вскинулась блондинка.

— Хорошо, что не отрицаете, — заметил я. — Чистосердечное признание вам непременно зачтется в суде.

При упоминании суда красавицы поникли. Зайцев заглянул в коробку и передал ее мне. Коробка была жестяная, со стершимся узором. Внутри лежали деньги: два червонца и рубля на три мелочи. Чернильных пометок на купюрах не было.

— М-да, не ценят у нас простых исполнителей, — проворчал я, пересчитывая деньги. — Это у вас на всех, или только ваше, красавицы?

Русалки переглянулись, и старшая сказала:

— Наши деньги. Нас троих. У господина директора свой кошелек.

Взгляд лешего стал подобен взгляду рассерженного тигра, но в образе сказочного персонажа он мне нравился больше, и побыть диким зверем я ему не дал.

— Директор, говорите? Ну что ж, господин директор, а чем вы похвастаетесь?

Леший дернулся одновременно с агентами. Он — к окну, те — наперехват. Ловко скрутив беглеца, они уткнули его носом в подоконник и обшарили карманы. Добычей стали старые часы с оторванной цепочкой — осталось лишь несколько звеньев — и кошелек. Внутри лежали две банкноты: червонец и двадцать пять рублей.

— Не густо для директора-то, — заметил я. — А где же драгоценности графа?

Русалки метнули три осторожных взгляда на лешего. Тот гордо молчал.

— Хорошо, сами найдем, — сказал я, разглядывая деньги.

На червонце над словом «десять» темнела маленькая чернильная точка.

— Меченый? — со знание дела спросил Зайцев.

— Да, — кивнул я. — Тот самый, что братья Морошкины передали ювелиру. Ну, что вы на это скажете, господин директор? Как банкнота от ювелира Симоно попала к вам?

— Сам разбирайся, раз такой умный, — буркнул «леший».

— Врезать? — предложил агент с револьвером.

— Не положено, — сразу отказал Зайцев. — Хотя я бы врезал. Для воспитания. По делу и так всё ясно. Деньги от ювелира, значит, он ими и расплатился. За что — ясно. Сейчас драгоценности найду, и дело в шляпе.

Леший изобразил на лице надменную ухмылку. Красавицы продолжали жаться под покрывалом. За окном послышались голоса. Выглянув, я обнаружил отряд солдат, присланных, как сказал их командир, нам в подкрепление. Подкрепление с любопытством заглядывало в окна.

— Вот что, молодцы, — сказал я. — Нечего на девушек пялиться, лучше пошарьте вокруг дома и в камышах. Если что найдете, ничего не трогайте и немедленно докладывайте.

— Слушаюсь, ваш бродь, — ответили все разом.

— Спасибо, — едва слышно прошептала брюнетка. — Если нам еще и одеться позволят…

— Вы и так неотразимы, — хмыкнул Зайцев. — Сейчас, только найдем драгоценности, и наряжайтесь. Вы не против, Ефим Родионович?

— Ничуть, — кивнул я и добавил, обращаясь к девушкам: — Так вам даже спокойнее будет. Не потребуется вас обыскивать. Мы, простите великодушно, прохлопали ушами и не пригласили женщину-полицейского.

— Ох, какая галантность, — фыркнула блондинка.

Старшая русалка посмотрела на своих подружек, на лешего — тот ответил самым суровым взглядом, какой только смог изобразить, — на Зайцева, методично обшаривавшего все углы, и вытащила из-под себя тоненькую подушку.

— Здесь всё, — сказала она, бросив подушку на стол.

Леший так рванулся к столу, что агенты вдвоем его еле удержали.

— Ишь ты, разволновался, — хмыкнул Зайцев.

Точнее было бы сказать — разбушевался. Красавицы называли лешего директором, но его лексикон больше подошел бы пьяному матросу. Зайцев спокойно взял подушку в руки. По одной стороне вилась тоненькая тесемочка. Зайцев потянул за нее, и подушка открылась. На стол вместе с пухом вывалились драгоценности.

— Нам это зачтется? — спросила старшая.

Мы одновременно с «лешим» ответили, что да, хотя наши обещания были выдержаны в разном ключе.

— Тогда выметайтесь, пожалуйста, — сказала она.

— Так не пойдет, — сразу отказал Зайцев. — Мы отвернемся. И этого крикуна заткните уже.

Агенты, развернув лешего к столу, запихали ему в рот наволочку от подушки. Он рычал сквозь нее и старательно семафорил нам глазами. Зайцев кивнул мне — мол, следи за дверью на всякий случай, — а сам повернулся так, чтобы краем глаза, но видеть оба окна рядом с русалками. Шуршание тканей возвестило, что красавицы начали переодеваться. С улицы доносились крики нашей «поисковой группы»:

— Нашел чего?

— Нет! А ты?

— Нет пока!

Три всплеска прозвучали как один. Мы разом развернулись. Красавиц не было. Лавка теперь стояла у самой стены. Перед ней в полу был открыт квадратный люк, и крышка опиралась на лавку. Мы с Зайцевым в один прыжок оказались около него. Внизу был колодец. По воде еще расходились круги, но самих русалок уже не было видно.

— Нашел чего-то! — донеслось с улицы. — Михайло, кликни сыщиков!

— Туда! — первым опомнился я. — Вы двое, стеречь и смотреть.

— Так точно! — гаркнули агенты.

Мы уже были за дверью.

— Где нашли?! — с порога закричал Зайцев.

— Тут оно, ваш бродь, — донеслось в ответ из камышей. — Дыра железная, и вода в ней пузыриться.

— Докладывай как положено! — рявкнули на глазастого солдата, но нам и такой доклад сгодился.

В нужном направлении вела едва приметная тропинка. Мы пробежали по ней, свернули на деревянные мостки — две доски, аккуратно прикрытые травой — и как раз успели увидеть, как из-под огромной коряги одна за другой появляются наши красавицы. Они так торопились сбежать, что не потрудились одеться.

Вход в нору, откуда они вынырнули, был обит металлом. С мостков он был практически не виден. Солдат разглядел его с самого края.

— А ну, стоять! — строгим тоном велел Зайцев.

Русалки разом обернулись на звук, увидели нас и дружно взвизгнули. Солдата звуковой волной снесло в воду. Он, правда, потом говорил, будто бы от неожиданности оступился. Впрочем, там вообще неожиданностей хватало. Когда он упал в воду, я вместо всплеска услышал отчетливый удар по металлу.

Вынырнув и отплёвываясь, солдат потирал ушибленный затылок и на чем свет стоит чехвостил всю нечистую силу, какая только есть в природе. Досталось и лешим, и русалкам, и даже домовым. Наши русалки, прикрываясь руками, медленно выпрямились.

— Ну что, красавицы, будем считать это наглядной демонстрацией того, как вы тайно выбирались из дома, — предложил я. — А вы взамен всё это объясните. Договорились?

— Куда деваться-то? — вздохнула старшая.

Сквозь камыши с треском ломились солдаты.

— Эй, там! — крикнул Зайцев. — Отбой тревоги! Я сказал, хорош скакать! Все улики затопчите. Пусть кто-нибудь один принесет сюда три шинели, остальным искать дальше. Эй, герой, — он повернулся к тому, кто только что искупался. — Тащи всё, что там — сюда.

Тот, не переставая ругаться, но уже себе под нос, навалился на что-то под водой и сконфуженно доложил:

— Простите, ваш бродь, один не сдюжу. Шибко большое.

— Оно на якоре, — тихо фыркнула блондинка.

Я старался по возможности не касаться взглядом девушек — только приглядывал, чтобы опять не сбежали, но насмешку в их глазах заметил.

— Не напрягайся, — крикнул я солдату. — Оставайся там, сейчас посмотрим — что у них такое интересное спрятано.

По мосткам прибежал молодой солдатик и, не глядя на девушек, вручил Зайцеву три серых шинели.

— Ох, какие мы стеснительные, — ехидно пропела блондинка.

В шинель тем не менее нырнула первой.

— Вот за это, — сказала старшая русалка, — я готова рассказать и показать, что там такое спрятано.

— Спасибо, конечно, — ответил я. — Но я сам разберусь. А вы давайте-ка обратно в дом. Сейчас большое начальство приедет, будете показания давать.

— А что с нами сделают? — спросила брюнетка.

— Это суду решать, — ответил я. — А мы, со своей стороны, расскажем ему, как вы содействовали следствию.

Блондинка фыркнула, и они гуськом потянулись к берегу.

— Надо всё-таки глянуть, что там, — сказал я.

— Глядите, коли охота, — отозвался Зайцев. — А я теперь с них глаз не спущу. Пойдемте, красавицы, обратно в дом.

Я разделся и полез в воду. Не скажу, чтобы та была холодной, но идеальной для купания я бы ее тоже не назвал. Впрочем, находка того стоила.

Под водой на якоре стоял деревянный колокол. Сверху он был обит тонким слоем железа и выкрашен в черное. Примитивная по сути, но не по исполнению, эта конструкция позволяла «русалкам» прятаться под водой. Втроем там, конечно, долго не высидеть. Банально не хватило бы воздуха. Зато, как оказалось, в нём не составляло никакого труда переехать в более безопасное для всплытия место. Колокол был на удивление легкий. Мы вдвоем с солдатом безо всякого труда вынесли его на берег.

Здесь меня ждало еще одно открытие. Сбоку к корпусу крепился круглый короб. Внутри был установлен мотор, а под ним — дюжина разнокалиберных лебедок. Все они были соединены в единое целое цепной передачей. На каждую лебедку была намотана прочная веревка, тоже черного цвета.

Я запустил мотор, и тот тихонько зафырчал. Переключатели под лебедками позволяли быстро сматывать или разматывать веревки. Слева к стене крепился металлический лист. Вся его поверхность была покрыта гравировкой: какие-то стрелки, значки, и везде с точностью до секунды было проставлено время. Должно быть, это были подсказки технику, который обслуживал подводную часть их представления.

— Здорово придумано, — сказал я. — Эх, такой бы талант, да в мирное русло…

— Ага, — поддакнул солдат. — Так что, ваш бродь, нет никаких русалок? Одна механика?

— Получается так, — согласился я.

— Ну ты ж елки-палки! А я перед выходом бабке Матрене три рубля за оберег отвалил, — пожаловался солдат. — Ваш бродь, а эта штука-то хоть ценная?

— Очень. Может быть, это самое ценное, что мы тут сегодня нашли.

— Ух ты!

Оставив его сторожить трофей, я оделся и отправился обратно в дом. Экипаж рядом с домом свидетельствовал, что большие шишки уже прибыли.

За столом сидели полицмейстер с инспектором. Уже одетые красавицы вновь рядком устроились на лавке. Старшая и брюнетка были в платьях, блондинка щеголяла в костюме для верховой езды. Леший при виде высоких чинов совсем пал духом и только бубнил, не переставая, что он кругом не виноват. Это все другие виноваты, это они его, бедного, обманули да под удар подставили. Ему никто не верил, да по большому счету и не слушал.

— А, Ефим, наконец-то, — обрадовался Вениамин Степанович. — Вы как раз вовремя. У Ивана Анатольевича много достоинств, но чистописание — не его конек.

Вообще-то, и не мой тоже. Я банально аккуратен, но Зайцев с такой готовностью уступил мне место, что мне просто некогда было отказаться. Как оказалось, он составлял опись наших трофеев, а заодно вел протокол допроса. Старшая русалка сдержала обещание и не спеша излагала историю их падения. Я успел застать ее рассказ почти с самого начала.

— Итак, — шепотом фиксировал я, — червонец из кошелька инспектора Гаврилова, помеченный чернильной точкой над словом «десять». Двадцать пять рублей. Пометок нет, но очень ровно загнут уголок.

— Под портретом Александра? — уточнил полицмейстер.

Русалки тотчас замолчали.

— Именно так, — подтвердил я.

— Тогда это деньги графа Комарова, — сказал полицмейстер. — У того есть привычка пересчитывать деньги, загибая уголки, так что это не должно было вызвать подозрений.

Я кивнул и сделал соответствующую отметку.

— Ну вот, — продолжила русалка. — Тогда мы переехали в Ригу, но там у нас сразу не сложилось. Дали всего пару выступлений, а потом еле ноги унесли.

— Надо же как, — почти сочувственно произнес инспектор, придвигая ко мне серебряное ожерелье. — Обязательно отметьте наличие треугольного скола на застежке.

Я дописал про рижские гастроли после каракулей Зайцева и на другом листе восьмым номером вписал «ожерелье серебряное, с пятью прозрачными камнями неустановленного типа с характерным треугольным сколом на застежке». Как потом выяснилось, камни оказались стеклянные.

— Тот тип в Риге тоже ожерелье обещал, — проворчала брюнетка.

— Дорогое? — спросил я.

Девушка пожала плечами.

— Он ведь только обещал. И не за просто так.

— А за что? — спросил я.

Брюнетка перевела взгляд на старшую. Рассказывала тут она за всех.

Как оказалось, русалки действительно были «русалками», а директор действительно был директором цирка. От самого цирка, правда, к тому времени оставался только его разорившийся в дым директор, которого я окрестил лешим. Настоящее имя он, по собственному признанию, забыл. Как позднее установило следствие, забыл он не только имя, но и триста тысяч рублей долга, на это имя записанного, однако в тот день леший упорно строил из себя жертву несчастной судьбы. Если же верить русалкам, то на судьбу он нещадно клеветал.

Удачно удрав из Москвы, леший благополучно прибыл в Петербург, где в первый же вечер в ночлежке судьба свела вместе всю его новую труппу: трех спортсменок-красавиц, плававших так, что рыбы завидовали, и оказавшегося на мели инженера. Труппу, не мудрствуя лукаво, назвали «Русалки». Первое же выступление — тогда еще с резиновыми ластами-хвостами — имело полный успех, чему, впрочем, немало способствовали костюмы красавиц. Точнее, почти полное отсутствие таковых.

— И не стыдно было? — покачал головой полицмейстер.

— Так а всё равно было темно, — усмехнулась блондинка. — Четыре факела на весь бассейн.

— Вряд ли бы они так хлопали, если бы совсем ничего не разглядели, — вздохнула брюнетка.

— Ну, что-то, конечно, видели, — сказала старшая. — Еще больше себе придумали, а собственное воображение — оно завсегда лучше чужих фокусов.

Инспектор кивнул, жестом призывая продолжать. Дальше дела труппы быстро пошли в гору, хотя по вполне понятным причинам ночные выступления русалок широко не афишировались. Девушки выступали на берегах рек, озер, даже разок в специальном бассейне порезвились.

— Вот там света было навалом, — пожаловалась старшая. — Дай им волю, вообще бы прожектор поставили. Но мы к тому времени притерпелись. Специально дома почти нагишом расхаживали, чтобы привыкнуть.

Финал был предсказуем. Богатый зритель возжелал одну из русалок — блондинку. В ответ на откровенное предложение зритель схлопотал по физиономии, после чего директор получил предписание о закрытии цирка за аморальное поведение.

Вместо этого труппа отправилась на гастроли. Вдали от столицы публика была не столь избалована, а Семенов мастерил одно устройство за другим, позволяя девушкам устраивать настоящие феерии на воде. В бщем, как ни странно это звучит в конкретно данной истории, если бы не порядочность девушек, всё бы у них сложилось успешно.

Однако что в столице, что в глубинке зритель, по сути своей, одинаков, и питерская история повторялась раз за разом. Непристойное предложение, отказ и суровое изгнание за непристойное поведение. Частые переезды оборачивались новыми расходами, да и реквизит дорожал. И вот когда перед лешим всерьез замаячила картина повторного разорения, судьба на аркане приволокла к нему ювелира Симоно.

— Надо признать, что он единственный, кто нас не лапал, — грустно заметила брюнетка.

Спокойно досмотрев первое выступление до конца, он прямиком отправился к лешему и вытащил кошелек. Директор, взглянув туда, изобразил вздох страдающего в аду грешника, после чего сообщил ювелиру, что уломать девушек на что-то большее, чем только что было показано, лично он, к своему безмерному сожалению, не в состоянии. Ответ ювелира, мол, большего и не надо, вернул лешему радость жизни. От его подопечных всего-то и требовалось продолжать выступления, только в другом месте, как бы по-настоящему и для одного зрителя.

— И вы согласились заняться вымогательством, — подвел итог полицмейстер.

Старшая русалка развела руками.

— Так, по крайней мере, нас никто не лапал, — сказала брюнетка.

— Ну что ж, — ответил полицмейстер. — В тюрьме у нас тоже никакой распущенности не дозволяется.


С ПОКАЗАНИЯМИ РУСАЛОК положение ювелира стало совсем безнадежным. Когда он, громогласно требуя справедливости, вошел в кабинет полицмейстера, Лев Григорьевич молча протянул ему копию показаний. Ювелир внимательно прочел и схватился за сердце:

— Не так всё было! Совсем не так! Симоно клянется в этом. Они хотят оклеветать Симоно. И это за всё, что Симоно для них сделал!

— А что Симоно для них сделал? — спросил полицмейстер. — Регулярно недоплачивал гонорар? С чего бы это Вера Ивановна на телеграфе подрабатывала?

— Как вы не понимаете! — снова вскинулся ювелир. — С хорошими деньгами они бы покинули город. Покинули бы такое прибыльное предприятие, которое так вкусно их кормило. Симоно не жадный! Вот господин подтвердит! — палец ювелира указал в мою сторону. — Симоно о других думал. О тех, кто своей глупостью кусок хлеба мимо рта проносит!

— Кстати, о вашем предприятии, — полицмейстер протянул ему еще одну бумагу. — Вот заключение экспертов. Весь ваш товар, от броши, что вы продали этому господину, — тут он тоже указал на меня. — До украшений, проданных всем остальным жертвам шантажа, сплошная фальсификация! Пусть и самого высокого качества.

Симоно снова взвился, но уже через полминуты пал на колени. Мол, да, фальшивка, но не он в этом виноват.

— По-моему, совсем недавно я это уже слышал, — заметил я.

— Это самая популярная фраза в моем кабинете, — ответил полицмейстер. — Так кто виноват, Симоно?

Тот моментально перестал плакать и тотчас раскололся, попутно сдав всех, включая пару проходимцев во Франции. Мол, это те двое всучили ему по дешевке большую партию драгоценностей, оказавшихся очень качественной подделкой. Ювелиру, по его словам, просто не оставалось ничего иного, как покинуть милую сердцу Францию и распродать этот товар там, где, по его мнению, оный не так скрупулезно изучают перед покупкой. Россия же всегда славилась широтой души.

— А почему вы не заявили на них в полицию? — спросил я.

— Что вы?! — Симоно картинно всплеснул руками. — Полиция не умет хранить тайны. Завтра весь Париж будет знать, что Симоно — плохой ювелир. Так нельзя!

— Неужели быть хорошим мошенником лучше?

— Хорошая репутация везде важна, — ответил ювелир.


СУД СОСТОЯЛСЯ ТОЛЬКО через месяц, от чего мне, как одному из главных свидетелей, пришлось задержаться в Ревеле.

Подводный колокол обрел вечную стоянку на задворках порта, где, по слухам, сгнил без должного присмотра. Я попытался выцарапать для Морошкиных мотор, но безуспешно. Впрочем, получив назад четыре сотни рублей, братья тут же выписали себе на них из Германии какой-то чудо-агрегат от русского инженера с не очень-то русской фамилией — Тринклер. Я посоветовал им смотреть в оба и не отдавать денег, пока не получат мотор на руки. Они долго меня за всё благодарили, но совет, похоже, пропал втуне.

Русалкам вместо обещанной тюрьмы достались исправительные работы, откуда они довольно быстро освободились с новой специальностью и, смею надеяться, чистой совестью. Леший поехал знакомиться с сибирскими сказками за казенный счет. Ювелира, на мой взгляд, следовало бы отправить тем же маршрутом, но то ли политика вмешалась, то ли наш извечный пиетет перед Западом, а только, вернув все деньги, Симоно был всего-навсего выслан из страны.

В Ревеле он сел на пароход, но во Францию так и не прибыл. Шесть свидетелей видели, как ночью на палубе пьяный ювелир внезапно перегнулся через поручни, будто увидел нечто в воде, и тотчас кувырнулся вниз. Спасти его не удалось.


Часть третья. Самарский оборотень | Кронштадтский детектив | Глаз шайтана