home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Гражданин капитан Оливер Диамато нажал кнопку, чтобы отрегулировать свое командирское кресло на капитанском мостике только что принятого им линейного крейсера Народного флота «Уильям Шерман». Спинка зафиксировалась под нужным ему, а точнее, его ноющей после очередного сеанса терапии спине, и он медленно повернулся, обозревая свои новые владения.

Порой он даже сожалел о том, что его повысили до капитанского ранга и доверили ему эту новехонькую, сверкающую игрушку. Правда, желания отдать ее обратно не возникало, хотя на флотах, даже революционных, с пониманием относились к офицерам, трезво оценивавшим свои возможности и не претендовавшим на самостоятельные командные должности. Вздумай он отказаться, это не навлекло бы на него никаких неприятностей, но и о дальнейшем продвижении следовало бы забыть. Возможно, из этого правила и бывали исключения, но Диамато о них не слышал.

Кроме того, он понимал, что «Шерман» представляет собой знак поощрения и доверия со стороны флота в целом и гражданки Секретаря МакКвин в частности, и, если быть честным перед собой, считал такое доверие заслуженным. Другое дело, что, вспоминая своего последнего капитана, Диамато отчетливо сознавал: чтобы стать таким командиром, каким была гражданка Холл, ему придется пройти еще очень долгий путь.

Стоит отметить, что он имел весьма неплохую для Народного флота техническую подготовку, а как тактик был одарен от природы. Правда, уровня капитана Холл Оливер в этом отношении еще не достиг, ей и самой на оттачивание природных талантов потребовались десятилетия, зато она показала ему, как надо учиться. Диамато недоставало ее руководства, однако гражданка капитан наставила его на верный путь, позволявший надеяться, что со временем он сможет сравняться с ней в тактическом мастерстве. Хотя достичь ее уровня по части умения сплотить людей, превратив команду в тонко отточенное, смертоносное оружие, ему будет гораздо труднее. Хотя бы потому, что он, как и многие офицеры, выдвинувшиеся при новом режиме, продвигался вверх слишком быстро. У него не было времени набраться опыта, какой имелся у Джоанны Холл… а ей не хватило времени, чтобы этот опыт передать. Хотя, Бог свидетель, она старалась изо всех сил!

Однако, будучи действительно честным перед самим собой, Диамато признавался, что ему всегда будет недоставать… чего-то особенного. Возможно, он многому научится и станет неплохим командиром, но главного умения своей наставницы ему не обрести никогда. Гражданка капитан Холл, несмотря на приверженность старорежимным традициям и плохо скрываемое пренебрежение к новым порядкам, умела дотянуться до каждого из подчиненных и воодушевить их идти за собой хоть в огонь.

Подумав о том, что отнюдь не все старорежимные представления и понятия так уж безнадежно устарели, Диамато едва не оглянулся на человека, стоявшего рядом с командирским креслом. Гражданину комиссару Родесу не следовало знать, сколь опасные, контрреволюционные мысли посещают порой голову капитана. Но, с другой стороны, атмосфера на борту «Шермана» во многом зависела от комиссара, а Родес вполне мог стать по отношению к Диамато таким же боевым товарищем, каким был комиссар Аддисон по отношению к капитану Холл. Проблема заключалась в том, что Родес ни намеком не проявлял желания выйти за предписываемые инструкциями рамки, а у самого Диамато на то, чтобы сделать первый шаг к сближению, не хватало решимости. Это и было одной из важнейших причин, не позволявших гражданину капитану радоваться новому назначению и новому кораблю. Ибо командование линейным крейсером Народного флота было не самым подходящим занятием для человека, чья вера в Революцию, или по крайней мере в ее вождей, за прошедшие со времени операции «Икар» полтора года сильно пошатнулась.

Правда, даже размышлять об этом Оливер позволял себе нечасто, но сомнения пустили корни глубоко в душе, и избавиться от них он, как ни старался, не мог.

Разумеется, ничто из случившегося не могло подорвать его преданность идеалам и принципам, официально провозглашенным Республикой, или его личную преданность гражданину Председателю Пьеру. Однако он знал теперь, что государство, которому он служит, строится на взаимной вражде и подозрительности, борьбе за власть и обмане. И что эта борьба за власть стоила народу рек пролитой крови.

Закрыв глаза, он поежился, вспоминая страшный финал нападения на Ханкок. Гражданка адмирал Келлет погибла в самом начале операции, а принявший командование после нее гражданин контр-адмирал Портер оказался полнейшим профаном и, хуже того, отъявленным трусом. Зато он был в высшей степени благонадежен и имел высокопоставленных покровителей. Поговаривали (разумеется, то были только слухи, но слухи упорные), будто облажавшемуся по всем статьям Портеру покровительствует сам Сен-Жюст.

Нельзя сказать, что такого рода отношения между членами Комитета и флотскими офицерами были обычным делом, но и неслыханными их никто бы не назвал. Особенно если речь шла о высших чинах флота.

До операции «Икар» даже Диамато признавал необходимость, или по крайней мере допустимость, протежирования. Что удивительного в том, что представители политического руководства присматриваются к флотским командирам и способствуют продвижению самых преданных и способных принести наибольшую пользу делу народа?

Проблема заключалась в том, что за исключением его личной преданности Комитету общественного спасения (а если точнее, то лично Оскару Сен-Жюсту) гражданин Портер не обладал решительно никакими профессиональными достоинствами и командовать мог разве что мусоровозом. Время от времени Диамато пытался внушить себе, что он судит предвзято, однако и гражданка адмирал Келлет, и гражданка капитан Холл и, что уж там, даже гражданин комиссар Аддисон считали гражданина контр-адмирала полнейшей бездарностью. В противном случае комиссар не стал бы делать вид, будто Келлет жива, хотя приказы от ее имени отдавала Холл, а настоял бы в соответствии с уставом на передаче командования второму по старшинству офицеру.

Этот факт не был упомянут ни в одном из докладов Диамато, и он сомневался, что уцелевшие члены команды капитанского мостика «Шомберга» захотят откровенничать на допросах. Их было всего двое, оба были не офицерами, а старшинами, и оба понимали, что спящих собак лучше не будить. А сам Диамато получил на сей счет недвусмысленный намек, причем лично от самой гражданки Секретаря МакКвин.

Разумеется, Диамато был наслышан об амбициях МакКвин и, более того, считал разговоры о них отнюдь не беспочвенными, но это никоим образом не привило ему иммунитета от ее харизматического влияния, а тот факт, что она, похоже, единственная во всем Комитете подошла к оценке случившегося трезво и непредвзято, перевешивало любые сомнения.

Как бы то ни было, но только гражданка Военный Секретарь поверила в существование необычных ЛАКов, погубивших оперативную группу 12.3. Конечно, почти полное отсутствие показаний сенсоров и весьма фрагментарные и сбивчивые рассказы немногих уцелевших свидетелей играли на руку скептикам. Однако имелись и другие факторы.

Так, например, все, ради чего погибла гражданка капитан Холл, пошло прахом из-за идиотского приказа этого трусливого болвана Портера. Мантикорцы уже собирались прекратить атаки. Диамато знал это твердо, ибо в немалой степени усилиями «Шомберга» и лично тактика Оливера Диамато манти понесли такие потери, что, по всем признакам, пришли к выводу о бессмысленности продолжения боя. Благодаря их жестоким ударам оперативная группа 12.3 лишилась наступательного потенциала и уже не представляла собой угрозу для системы, но ее оборонительные возможности оставались высокими. Легкие атакующие корабли – даже столь необычные, как те, которые обрушились на силы адмирала Келлет, – очень уязвимы, и губить их понапрасну, пытаясь уничтожить еще несколько бортов из состава уже отступающего подразделения, никто бы не стал.

Благодаря железной выдержке капитан Холл, несмотря ни на что, сохранила боевой порядок под сокрушительным, смертоносным огнем. Она спасла большую часть оперативной группы 12.3, привела корабли (и экипажи) к самому порогу, за которым ожидало спасение, привела их израненными, истекающими кровью, впавшими в отчаяние – но живыми. И тогда манти, устремившись в последнюю массированную атаку, одним из последних выстрелов вспороли корпус до капитанского мостика и убили ее.

После гибели капитана и комиссара Аддисона Диамато был вынужден передать командование Портеру. В тот момент ему, дисциплинированному офицеру, даже в голову не пришла мысль о том, чтобы не подчиниться требованиям устава. А ведь он мог… мог…

При воспоминании о пережитом тогда Оливер заскрежетал зубами. Едва Портер принял командование, как немедленно отдал чудовищный, самоубийственный приказ кораблям рассредоточиться и уходить к гипергранице поодиночке.

То был самоубийственный приказ. Точнее, убийственный, ибо он обрек на гибель тысячи людей, а не только отдавшего его политического назначенца, единственно заслуживающего смерти.

Наверное, когда шедшие плотным строем корабли Народного флота стали расходиться по одному, мантикорцы не могли поверить в свою удачу. Но хуже физической уязвимости каждого отдельно взятого корабля было отчаяние, охватившее после этого рокового приказа всех капитанов. Они поняли, что их командующий не владеет ситуацией, и теперь каждый должен спасаться, как может.

Многие бросились врассыпную, и как только строй отступающих распался, манти, уже собиравшиеся улететь, немедленно набрали ускорение и вернулись убивать.

Диамато хорошо помнил этот непрекращающийся апофеоз отчаяния и беспомощности, глядя на то, как эти невозможные, невероятные легкие корабли, оснащенные чудовищно эффективными гразерами, взрывали линкоры, или, хуже того, выводили из строя один-два альфа-узла. Потеря даже одного узла лишала корабль возможности поставить паруса Варшавской, а Ханкок находился непосредственно на пути гравитационного потока. Без парусов Варшавской корабли маневрировать в гиперпространстве не могли и, следовательно, были обречены стать легкой добычей мантикорских супердредноутов внутреннего пикета системы. Обычно эти гиганты двигались слишком медленно, чтобы нагнать линкор, но зато они могли пересечь гиперпространственный барьер, совершить короткий маневр и с абсурдной легкостью свалиться прямо на голову удирающему хевенитскому кораблю. Ну а когда корабль стены настигал беглеца, его оставалось только вычеркнуть из списков.

Мантикорцы это прекрасно понимали. Уничтожив альфа-узел, вражеские ЛАКи тут же оставляли раненый корабль Народного флота в стороне (а точнее, на расправу преследователям) и роем атаковали следующий. Благо, открывшиеся по преступной дурости Портера бреши упростили смертоносную задачу манти до изумления.

Когда они снова обрушились на «Шомберг», Диамато пришлось отбиваться вручную. Он сделал, что мог, и даже сумел подбить еще два ЛАКа, но корабль получил такие повреждения, что уже не был способен к эффективной обороне. Первый же залп манти лишил «Шомберг» парусов Варшавской. Второй еще раз поразил командирский мостик, грубо и решительно оборвав участие Оливера Диамато во Второй битве при Ханкоке.

Оливер остался жив лишь потому, что у гражданина капитана Стивенса, командира оказавшегося неподалеку (и тоже серьезно поврежденного) тяжелого крейсера «Кинжал», хватило мужества у самой гиперграницы сблизиться с руинами «Шомберга», забрать с борта тяжелораненых, в том числе и находившегося без сознания Диамато, и произвести альфа-переход. На самом крейсере, кроме гипергенератора и парусов Варшавской, мало чего уцелело, но для спасения хватило и этого.

А вот «Шомбергу», с тремя расстрелянными альфа-узлами, не повезло. Согласно донесению Стивенса, гражданка лейтенант-коммандер Кантор, помощник инженера, принявшая на себя командование кораблем в связи с выбытием из строя Диамато, надеялась, что успеет запустить узлы прежде, чем ее настигнут манти.

По всей видимости, она ошиблась. Шесть из тридцати трех линкоров гражданки адмирала Келлет вернулись домой, но «Шомберга» среди них не было. Не вернулся и «Адмирал Кинтерра», флагман Портера. Все выжившие корабли находились в чудовищном состоянии: практически все записи бортовых сенсоров были или полностью уничтожены, или повреждены настолько, что восстановить объективную картину не представлялось возможным.

Однако даже при минимальных данных технического контроля, комиссия по расследованию имела возможность сделать выводы, основываясь на показаниях спасшихся тактических офицеров. Комиссия получила в свое распоряжение рапорты, содержавшие упоминания о ЛАКах и ракетах с необычными боевыми характеристиками, из которых следовало, что Народный флот столкнулся с новой угрозой.

Преступное недомыслие Портера комиссия предпочла замолчать, и Оливер понимал, что это было сделано не ради самого гражданина контр-адмирала и не потому, что в силу исключительной важности операции «Икар» нецелесообразно бросать тень на тех, кто, пусть неудачно, участвовал в ее осуществлении. Не о боевом духе народа заботились люди, придерживавшиеся этой версии. Нет, высокие покровители Портера боялись, что его позор ляжет пятном и на них. Беда, однако, заключалась не в самом факте выгораживания политического выдвиженца, а в том, что единственным способом прикрыть адмирала и, таким образом, себя было сворачивание расследования как такового. Ведь любой мало-мальски объективный отчет стал бы обвинительным актом, доказавшим трусость и профнепригодность Портера.

Уцелевшие коллеги Диамато, тактики, правильно истолковали выразительный намек, и данные ими комиссии показания свелись главным образом к самооправданию. Диамато узнал об этом позже, после лечения, и, хотя был разъярен, понимал, что обвинять следует не их. Ни один из этих офицеров не имел чина выше лейтенант-коммандера, тогда как в комиссии не было никого младше контр-адмирала. И вопросы на слушаниях задавали с еще большей осторожностью, чем формулировали ответы.

Кроме того, расследование было проведено с неприличной поспешностью, словно обо всем случившемся хотели поскорее забыть. К тому времени когда Диамато выписался из госпиталя, все было закончено, официальный отчет утвержден, и одинокий голос взбешенного, убитого горем и озлобленного гражданина коммандера никто не пожелал услышать.

Он пытался достучаться до начальства снова и снова, движимый мучительной потребностью исполнить свой долг… и, может быть, искупить вину за невыполнение последнего приказа гражданки капитана Холл. Он обещал ей спасти экипаж, и хотя не сделал этого не по своей вине, муки совести не давали ему покоя, заставляя вновь и вновь бомбардировать высшие инстанции рапортами, содержавшими попытки раскрыть истинную подоплеку случившегося при Ханкоке. В личном приеме ему отказывали, рапорты отклоняли, ответ на всех уровнях был один: расследование по данному вопросу произведено, необходимые выводы комиссией сделаны, ее отчет утвержден, и вопрос закрыт.

Ему недвусмысленно давали понять, что излишняя настойчивость может повлечь за собой неприятные последствия, но Диамато с упорством обреченного продолжал штурмовать штабные бастионы.

Разумеется, о том, чтобы обратиться к самой гражданке Военному Секретарю, нечего было и помышлять, однако она неведомо как узнала о безнадежной эпопее Диамато, вызвала его к себе и в присутствии Ивана Букато, старшего из офицеров Народного флота, подробнейшим образом расспросила обо всем. В отличие от членов комиссии эти двое засыпали его острыми требовательными вопросами. Они ухитрились выудить из его памяти такие детали, о которых он и сам не догадывался. Разумеется, достоверность его рассказа не могла быть подтверждена данными сканеров или записями тактических компьютеров, однако гражданка МакКвин направила Оливера в Октагон с тем, чтобы он написал подробнейший отчет предназначенный только для ее глаз.

На первых порах МакКвин встретила Диамато неприязненно, и он лишь потом сообразил, что перед беседой она ознакомилась с его личным делом, в том числе и с характеристиками, данными БГБ и свидетельствовавшими о несомненной преданности Новому Порядку. Гражданка Секретарь, видимо, решила, что имеет дело с новым Портером, желающим привлечь к себе внимание, чтобы сделать карьеру. Правда со стороны карьериста было бы не слишком умно восстанавливать против себя людей, поддерживавших Портера, но МакКвин вполне могла счесть его наивным глупцом. Могло же ему, по незнанию обстоятельств, прийти в голову, будто идея обелить Портера принадлежала командованию флота, а значит, разоблачая его, он рассчитывал заслужить одобрение БГБ.

Но его искренность и горячее стремление добиться истины быстро развеяли неприязнь, самым ярким свидетельством чему стало назначение Диамато капитаном «Шермана» еще до окончания курса реабилитации. А не столь явным, но не менее весомым – совет поумерить свой разоблачительный пыл. Намек Оливер понял не сразу, но когда понял, уразумел и другое: излишняя настырность может закончиться для него бесследным исчезновением. Люди, достаточно влиятельные для того, чтобы заставить официальную государственную комиссию принять фактически сфальсифицированный отчет, запросто могли сфальсифицировать и любое обвинение против излишне ретивого правдолюбца.

Он внял ее совету и, вместо того чтобы бесследно исчезнуть, сидел в командирском кресле и смотрел на тактический дисплей, в то время как корабли оперативной группы собирались для новой атаки на мантикорцев. Как и положено новоиспеченному капитану, Диамато испытывал волнение и гордость, но воспоминания о пылающем аде Второго Ханкока придавали его чувствам привкус горечи.

Другим флагманом, выказавшим интерес к рассказу Диамато, оказался гражданин вице-адмирал Турвиль. С ним Оливер был не столь откровенен, как с МакКвин, но тем не менее суть произошедшего изложил, а Турвиль его выслушал. Внимательно и серьезно, хотя мнения своего никак не выразил. Для Диамато так и осталось тайной, довел ли гражданин контр-адмирал эту информацию до сведения командования Двенадцатого флота. Хотелось бы верить, что довел, однако на борт супердредноута «Саламис», флагманского корабля гражданина адмирала Хавьера Жискара, Оливера с докладом не пригласили. А сам он, памятуя о предостережении МакКвин, вел себя очень тихо и на совещаниях не высовывался. В конце концов, он, хоть и получил один из новейших и самых мощных линейных крейсеров, капитаном был без году неделя. Если вышестоящие заинтересуются его мнением, они сами скажут.

Однако в глубине души Оливер лелеял надежду на то, что Турвиль поверил ему, а отчет, написанный им по приказу гражданки секретаря МакКвин, был внимательно прочитан и гражданином адмиралом Жискаром.


* * * | Пепел победы | * * *