home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Предумышленные преступления

По мере того как записи в дневнике Майстера Франца становятся объемнее и сложнее, обнаруживаются два стандарта, по которым он оценивает тяжесть преступления: во-первых, степень, в которой было обмануто личное или социальное доверие, и, во-вторых, уровень злонамеренности, выказанный преступником. Преступления преднамеренные, необоснованно жестокие или отталкивающие иным образом, указывали палачу на то, что их виновник добровольно отверг нормы цивилизованного поведения и поставил самого или саму себя за пределы общества – в моральном, а также юридическом смысле, – вне закона. В этом отношении разбойники и прочие грабители были радикально антисоциальными, а следовательно, наиболее виновными из всех бедных грешников, попадавших к Майстеру Францу, и после своей поимки заслуживали пыток и наказаний. Но и люди вполне обычные тоже оказывались способными совершать исключительно злонамеренные действия – Франц постоянно наблюдал это на протяжении всей своей долгой карьеры. Хотя их нельзя было назвать профессиональными преступниками, тем не менее на них лежала вина в таком же преднамеренном попрании Божественных и человеческих законов. Подобно Каину и Сатане, злостные преступники определялись их добровольной самоизоляцией от норм и удобств «приличного» общества – выбор непостижимый для палача, против своей воли оказавшегося изгоем.

Наиболее частым примером злого умысла в дневнике Франца является хладнокровный и расчетливый обман доверия, а именно засада или неожиданное нападение. Убийца, нападавший из засады, представлялся опаснее людей, выдававших себя за других или клеветавших на невинных, поскольку отрицал самый базовый уровень человеческого доверия и, следовательно, порядочность как таковую. Какими бы ни были отношения между сторонами преступления или степень насилия, связанного с таким нападением, сочетание злого умысла и хитрости глубоко задевало Майстера Франца. Он столкнулся с этим видом предательства в первый же год своей карьеры, описав случай с грабителем Бартелем Мусселем, «перерезавшим горло человеку, который спал с ним на соломе в конюшне, и забравшим его деньги». Тринадцать лет спустя Франца не менее потрясло, когда Георг Тойрла «ударил ученика кукольника на лугу дубинкой по голове, сказав тому, что в его обуви что-то есть, [затем] нанес ему удар в шею кинжалом и быстро спрятал его». В том же духе Ганс Круг «обманом пригласил своего спутника Симона посмотреть, в какой рубашке он был, а затем ударил его ножом в шею, который он туда принес и спрятал на себе»[286]. Абсолютное вероломство подобных действий часто подчеркивается будничной обстановкой: мужчина поворачивается и нападает на свою беременную сестру «на дороге, когда они просто возвращаются с обычной работы»; лесничий убивает брата «пока ведет сани через лес»; женщина ударяет подругу сзади по голове топором, предположительно «ища вшей и гладя ее по волосам».


Праведный палач

Подлое нападение из засады двух разбойников на невинного путешественника. Обратите внимание на ликование преступников и страх жертвы (1543 г.)


Как и в криминальной хронике того времени, включение Францем деталей описания придает его историям драматическую правдоподобность, вместе с тем передавая хладнокровие убийц. Когда посыльный прибыл забрать долг у Линхарда Таллера (он же Ленни Плевок), арендатор немедленно отдал платеж и предложил «провести у него ночь, устроившись на скамейке в комнате. Пока он сидел и разговаривал с ним, [Таллер] снял топор со стены и нанес ему два удара по голове, немедленно убив его и забрав деньги». Наемник Штефан Штайнер еще более хладнокровно «пронзил [компаньона] с левой стороны, так что оружие вышло с правой стороны, а затем очистил свою рапиру, прежде чем [тот] упал»[287]. В одном из самых подробных описаний засады Франц сопоставляет насилие, проявленное нападавшим, и наказание, которое в конце концов его постигло, тем самым привычно уравновешивая жестокость, что было важнейшим принципом для палача:

Георг Франк из Поппенройта, помощник кузнеца и солдат, убедил Красотку Аннеляйн позволить ему сопровождать ее, чтобы встретить Мартина Шенхерлина, обрученного с ней, в Бруке-на-Лайте в Венгрии. Когда он вместе с Кристофом Фришем, тоже наемником, привел ее в лес – двое составили заговор [против нее], – Кристоф ударил ее по голове колом сзади, чтобы она упала. [Он] затем нанес еще два удара, пока она лежала там. Франк также ударил ее один или два раза, а затем перерезал ей горло. Они лишили ее всего, кроме исподнего, и оставили ее лежать там, продав одежду в Хембахе за 5 флоринов… Казнен здесь колесом, сначала обе руки, третий удар по груди, как установлено[288].

Описывая это и прочие внезапные нападения, Шмидт последовательно подчеркивает, что злодеяние было совершено преднамеренно, со злым умыслом – особенность, которую также выделяют правовые кодексы и судьи того времени[289]. Как и в большинстве современных обществ, правоохранительными органами той эпохи считалось, что преднамеренное убийство хуже непредумышленного, и, соответственно, наказывалось оно более сурово. Палач-подмастерье был потрясен, когда вор Георг Таухер «убил сына хозяина таверны [во время взлома] в три часа ночи… перерезав ему шею и горло», но преступление становится еще более предосудительным, ведь оно было совершено «преднамеренно с помощью ножа, который он носил с собой для этой цели». Точно так же, когда Анна Штрелин убила собственного шестилетнего сына топором или когда Ганс Допфер зарезал и убил свою жену, бывшую на сносях, в каждом из этих случаев Шмидт счел нужным подчеркнуть, что шокирующее убийство «было совершено преднамеренно»[290].

Идеальный человек в представлении Майстера Франца был честным, набожным, верным, почтительным и смелым. Расчетливые преступники, такие как отцеубийца Франц Зойбольдт, представляли собой полную инверсию этого героического типа. То, что Зойбольдт по заведомой ненависти и желанию убил своего отца, было безнравственно уже само по себе, но выбранный им метод делал преступление особенно малодушным и бесчеловечным:

[Он] поджидал своего отца (управляющего в замке в Остерноэ) на его площадке для птичьей ловли, прячась за камнем [и] укрыв себя хворостом, чтобы его не было видно. Когда его отец поднялся на шест (который они называют засадным [деревом]), чтобы снять подсадную птицу, он всадил в него четыре пули, так что тот умер на следующий день. Хотя никто не знал, кто это сделал, он сбежал с места и, убегая, упал и потерял перчатку, которую портной в Грефенберге залатал для него накануне. Эта [перчатка] была найдена женщиной, тем самым раскрылось деяние.

Коварный и противоестественный поступок Зойбольдта, несмотря на тщательное планирование, был раскрыт благодаря его собственной невнимательности, а также своего рода аналогу детективных расследований того времени и, возможно, Божественному провидению. После своего признания (включавшего и то, что «за год до этого он дважды пытался отравить [своего отца], но ему это не удалось»), осужденный отцеубийца «был посажен в повозку, его тело трижды терзали раскаленными щипцами, затем две его конечности разбили колесом и, наконец, им же казнили». Мы опять видим, как подробные детали процедуры передают удовлетворенное чувство справедливости палача[291].

Место и время, выбранные для неожиданного нападения, могли сделать поступок еще более низким в глазах Майстера Франца – и вновь по причине вопиющего игнорирования социальных норм. Осуждая нападения в лесу, он уделяет больше внимания самому насилию, чем его внезапности, возможно потому, что лес является местом опасным по определению. Напротив, вторжения вооруженных банд в дома явно и очень глубоко возмущают палача, и его рассказы об этих преступлениях несут на себе тот же оттенок личного переживания, что и мучительные описания насилия над детьми. Соответственно, кражу со взломом Франц считает преступлением более серьезным, чем просто кражу, к тому же она может привести к нападению на испуганного домовладельца. «Ночь не друг», – предупреждала пословица того времени, подчеркивая особую уязвимость, которую порождала темнота в эпоху до появления уличных фонарей. В пределах городских стен полный комендантский час после захода солнца означал, что даже уличный похититель плащей, будучи пойман ночью, мог получить смертный приговор. Майстер Франц особенно порицал убийства или нападения на спящую жертву, подлость которых служила убедительным доказательством трусости и низости преступника[292].

В отличие от спонтанных драк в пылу ссоры, предумышленное насилие имело тенденцию быть чрезмерным. И здесь Майстер Франц полагается на некоторые детали, чтобы передать жестокую природу таких нападений. Элизабет Росснерин, «поденщица и нищая, задушила на гороховом поле и заколола кинжалом свою компаньонку, такую же полевую работницу в Геберсдорфе» ради 4 фунтов 9 пфеннигов (ок. 1 флорина). Петер Кехль, осужденный за попытку убийства, «сильно избил своего отца лопатой для навоза»[293]. Еще более жестокий Михель Келлер «намеренно бросил камень в голову извозчика из Вера… так что тот упал с лошади, и забрал у него деньги, но бросок повредил только плечи, и, когда извозчик вооружился, [Келлер] 32 раза ударил его в голову карманным ножом[294]». Часто Майстер Франц использует количество нанесенных ран в качестве маркера необоснованного насилия со стороны преступников: Элизабет Пюффин «ночью проникла в дом судебного пристава в Фельдене, где она служила в течение 16 недель, а затем в комнату его зятя Детцеля, страдающего подагрой старика со слуховой трубкой, нанеся ему около 11 ран [железной] палкой по голове». В аналогичном акте жестокого предательства Михель Зайтель, сапожник, ворвался «в дом двоюродного деда, столяра, и напал на него, пока он спал, нанеся 38 ранений зазубренным камнем ему в голову и один удар в шею сапожным ножом, намереваясь перерезать ему горло и забрать деньги»[295].

Подобно публичным листкам для любителей сенсаций, авторы которых охотно эксплуатировали такие злодеяния, рассказы Франца используют устаревшие драматические приемы, чтобы изобразить ужас жертвы и позор преступника. Описывая возмутительное нападение на престарелую незамужнюю патрицианку Урсулу фон Плобен, которое совершили мужчина и женщина, впущенные в ее дом ночью их соучастницей, он кратко описывает события с точки зрения ни о чем не подозревавшей жертвы, убитой в своей спальне злоумышленниками, «которые подошли к ней и задушили, закрыв двумя подушками ее рот, и гнусно били ее ножом, что продолжалось почти полчаса, в которые [Плобен] изо всех сил сопротивлялась, так что им пришлось душить ее три раза, прежде чем она умерла»[296].

Отец двух девочек-подростков, Франц Шмидт по понятным причинам проявил чувствительность к ужасающим действиям двух безжалостных насильников. Ганс Шустер, подмастерье-цирюльник

…во время Страстной недели встретил замужнюю женщину из Рюкерсдорфа перед деревней и также стал домогаться, пытаясь навязать ей себя. Когда [она] сопротивлялась, [он] нанес два удара по ее голове своим топориком, бросил ее на землю [и], когда она кричала, он зажимал ей рот и набивал его большим количеством земли или песка, пока кто-то не пришел ей на помощь; в противном случае он добился бы от нее своего (то есть изнасиловал)».

Пятнадцатилетний Ганс Вадль, арестованный в тот же день, был не менее беспощаден,

приставая к четырем девочкам в небольшом лесу позади Остенфооса, которые собирали дрова, напав на самую старшую, которой было 11 лет… бросив ее на землю, попытался подчинить ее своей воле. Когда девочка закричала и сказала, что она слишком юна, он ответил: «Клянусь, у тебя хорошая крепкая киска». Пока она громко кричала [он] зажимал ей рот, достал нож [и сказал], если она не замолчит, он ударит ее, после чего толкнул девушку так, что [позже] понадобились [для врачебной помощи] два цирюльника, и он заставил девушку поклясться не говорить никому – даже дьяволу – ничего об этом[297].

«Каролина» определяла изнасилование как тяжкое преступление, но, несмотря на это, его редко раскрывали и редко наказывали. Шесть казней насильников в Нюрнберге в течение всего XVII века были на самом деле имперским рекордом[298]. Чаще всего, как и в случае с Вадлем, злоумышленник избегал телесного наказания просто «из жалости к его юности». У Майстера Франца тем не менее жестокость, вульгарность и явная злонамеренность этих нападений вызывали такое же глубокое презрение, какое он обычно испытывал к ворам и убийцам.

Для молодого Франца различие между преднамеренным и непреднамеренным насилием было кардинальным; став более опытным в профессии, он начал проявлять больше интереса к оценке и анализу запутанных мотивов тех бедолаг, что представали перед ним. Самым распространенным мотивом предумышленных убийств и других нападений, особенно среди настоящих разбойников, были, конечно, деньги. При этом Шмидт с удовлетворением отмечает, что ожидаемая материальная выгода часто скудна, а иногда и совершенно ничтожна, подчеркивая этим бессмысленность преступления. Портной Михаэль Дитмайр «отправился на прогулку со [знакомым крестьянином] и нанес ему удар сзади по голове, так что он упал, а затем нанес ему еще два удара» – и все из-за 3 флоринов и 3 пфеннигов, которые он нашел у покойника. Два усердных грабителя неоднократно нападали на извозчиков, женщин, перевозящих хлеб, и бродячих торговцев, «хотя и не имели от них многого». Другой убил посыльного за 5 ортов [1 1/4 флорина] и нескольких свертков с неизвестным содержимым, которое, как оказалось, ничего не стоит, а чеканщика Ганса Райма охватило смятение, когда он обнаружил, как мало денег было у женщин, только что хладнокровно убитых им[299].

В отношении же преступников непрофессиональных палач из Нюрнберга выяснил, что среди них самым частым мотивом предумышленных нападений являлись истории личной вражды. Георг Праун (он же Георг Штырь) «враждовал с крестьянином и поджидал его», а в это время мясник Ганс Кумплер «из-за ссоры со сторожем общего деревенского имущества вошел в дом [последнего] ночью, чтобы помириться, и убил [Прауна] его собственным "боевым молотом" (Streithammer), который [Кумплер] вырвал у него из рук». В продолжение давней ссоры с коллегой банщиком-подмастерьем Андреас Зайтцен «пригрозил отомстить ему и оставить ему что-нибудь на память, после чего он засунул свою скребущую железку [то есть бритву] в луковицу, перед тем взяв «горошины» [шанкры], дунув с них на железку», предположительно намереваясь заразить своего врага в общественной бане, где они работали, но вместо этого «более 70 человек в бане получили ранения и заработали французские [то есть сифилитические] язвы; [многие] также потеряли сознание». Франц не пишет о природе или происхождении их вражды, но отмечает, с некоторым чувством торжества высшей справедливости, что мстительный банщик «сам [также] получил болячки и лежал дома восемь недель»[300].


Праведный палач

Общественные бани предлагали разнообразные лечебные процедуры, в дополнение к возможностям социального взаимодействия, в том числе встречам с проститутками


Предполагаемые несправедливости, стоящие за попытками отмщения, равно как и деньги, добытые в результате нападений и убийств, в изложении Майстера Франца часто оказывались незначительными. Горничная Урсула Бехерин «сожгла конюшню, принадлежавшую ее хозяину, крестьянину из Марельштайна, потому что старики были суровы [с ней], и в том же 1582 году она сделала то же самое со своим хозяином-крестьянином в Хазельхофе, сжегши хлев из-за того, что, по их мнению, она ничего не умела». Анна Бишоффин «сожгла хлев в крестьянском хозяйстве в Кютцене… из-за кошелька, который она потеряла и считала украденным у нее», а Кунц Неннер также угрожал поджогом «из-за похищения у него голубей». Многие фатальные преступления имели даже еще более мелкие причины. Осуждает ли Шмидт человеческое недомыслие или непропорциональное насилие, когда мимоходом отмечает, что преднамеренные нападения могут быть вызваны «спором насчет зажженного факела, пропавшей ложки или ссоры в лесу из-за броши»?[301]

Деньги, месть и, возможно, любовь были мотивами в заговоре Кунрада Цвикельшпергера и Барбары Вагнерин, попытавшихся убить ее мужа.

Трижды [Цвикельшпергер] побуждал [Вагнерин] добавлять в еду ее мужа порошок от насекомых, что она и делала, кладя его в кашу, и даже сама съела три ложки, но муж остался невредим. Его шесть раз рвало, а ее дважды, потому что, как сказал ей Цвикельшпергер, если она даст ему слишком много, он умрет, а если немного, то его только вырвет. Цвикельшпергер также пообещал, что он поклянется на причастии, что не будет иметь отношений ни с какой другой женщиной, кроме нее, жены плотника, и она должна была пойти и пообещать ему то же самое. Также он дал 2 флорина старой колдунье, чтоб она смогла сделать так, что [муж Вагнерин] будет зарезан, поражен болезнью или утоплен[302].

Сколь бы искренней ни была привязанность заговорщиков друг к другу, плотник пережил все покушения на его жизнь и видел, как оба его потенциальных убийцы были преданы смерти от рук Майстера Франца. Любовь или похоть, возможно, также сыграли свою роль в убийстве Георгом Виглиссом бродячего торговца в Нюрнбергском лесу, поскольку он не только украл у него «8 гульденов, но впоследствии забрал себе жену убитого, жившую в Лайнбурге, и женился на ней»[303]. Что это: совместный заговор, попытка убийцы смягчить свою вину или извращенный пример подлинных чувств? Шмидт не раскрывает свою точку зрения на этот преступный брак, сообщая лишь, что Виглисс, совершивший три убийства, был «казнен посредством колеса» после повешения двух воров.

Бандиты, разбойники с большой дороги олицетворяли самые крайние образцы эгоистичной, необоснованной жестокости – зла ради зла. Хотя они и составляют менее десятой части всех казненных Майстером Францем, эти головорезы преобладают в его наиболее развернутых записях и, безусловно, являются самыми яркими персонажами дневника[304]. Их нападения на людей в пути или в собственных домах выглядят не столько тщательно спланированными ограблениями, сколько предлогами, чтобы потворствовать своим садистским импульсам – связывать и мучить жертв огнем или горячей смолой, многократно насиловать их и убивать выживших ужасающими способами. Имея дело с преступлениями почти любой природы, Франц тем не менее потрясен бандой из 16 головорезов, «которые нападали на людей по ночам… связывали их, пытали и применяли к ним насилие, отнимая у них деньги и одежду»[305]. Он с явным сочувствием пишет о двух их жертвах: «Одна женщина [получила] 17 ран, ударов или уколов, от которых она умерла через 13 недель; другой отрубили руку и она умерла на третий день»[306]. Если судить по описанию Франца, похищение ценностей кажется лишь предлогом для того варварства, которое ему предшествовало. Мужчины, подобные этим, наслаждались нарушением всех социальных норм, пытаясь превзойти друг друга в дерзости, и, с точки зрения Франца Шмидта, совершенно непростительно их участие в леденящих кровь пытках и убийствах беременных женщин, из которых предварительно вырезали плод и убивали на глазах матери. Конечно, мы должны иметь в виду потребность самого палача оправдать муки, которые он впоследствии причинял таким преступникам. Хотя эта потребность иногда могла заставить Франца преувеличивать, сознательно или бессознательно, но насилие, которое он описывает, бесспорно, имело место, как и тот ужас, который подобные злодеи сеяли на своем пути.


Праведный палач

Гравюра XVIII века лаконично передает жестокость вторгающихся в жилища разбойников и ужас их беспомощных жертв, особенно на отдаленных мельницах (1769 г.)


Жертвы грабителей умирали, но зверства не заканчивались. Разбойники, по описаниям Шмидта, часто оскверняли трупы. Может показаться странным, что это волновало профессионального палача, чья работа требовала от него время от времени делать то же самое, но в действительности в глазах Майстера Франца и практически всех его современников это был вопрос серьезного отношения к христианскому погребению. Труп, оставленный на виселице, распластанный на колесе или сожженный дотла, глубоко волновал тех, кто верил в загробную жизнь и физическое воскрешение мертвых. Преднамеренное осквернение тела или пренебрежение недавно умершим было предосудительным. Приведенное выше описание разбойника Клауса Ренкхарта, заставлявшего жену убитого мельника подавать ему жареные яйца на трупе мужа, не только шокирует, но и точно отражает пренебрежение таких людей к элементарным нормам человеческой морали[307]. Франц обеспокоенно замечает, что убийцы-грабители раздевают тела своих жертв и оставляют их лежать на обочине дороги, иногда покрывая хворостом, а иногда бросая в ближайший водоем. Однако в случае с Линхардом Таллером (он же Ленни Штырь) не ясно, испытывает Шмидт обеспокоенность или все-таки облегчение от того, что убийца спрятал тело своей жертвы «под соломой в хлеву, [но] на следующую ночь с помощью своей жены он отнес тело [мужчины] в лесок и похоронил его»[308].

Для Майстера Франца окончательным доказательством того, что эти люди отвергли все социальные нормы, было их отношение друг к другу. В отличие от своих литературных прототипов, преступники в изображении Шмидта не следуют никаким «кодексам чести», не проявляют продолжительной преданности друг другу и фактически регулярно восстают друг против друга. Иногда мотивом является месть, например, когда разбойник Ганс Пайер «был предан и отдан в плен изгнанным Адамом Шиллером (о котором [Пайер] утверждал, что не помнит, чтобы наводил на него порчу в Новом лесу, чтобы тот немедленно умер)». Чаще всего именно жадность вызывает конфликт, особенно во время дележа добычи. Ганс Георг Шварцман (он же Толстый Наемник, он же Черный Крестьянин) «поссорился из-за доли добычи со своими товарищами в Фишбахе, так что они избили его и убили его шлюху, которая ему помогала». Михель Фогль так же повздорил с давним соучастником «из-за ограбления, которое они совершили [вместе], и попытался нанести ему удар, после чего [Фогль] схватил оружие [своего сообщника] и выстрелил в него, так что он немедленно упал замертво». Чтобы продемонстрировать полное отсутствие какой-либо чести среди воров, Майстер Франц добавляет, что в последнем случае бывший подельник жертвы «после этого раздел и ограбил его, взяв 40 флоринов». Даже случайно застреленный своим компаньоном разбойник Кристоф Хофман заканчивает тем, что компаньон раздевает его труп и топит тело на мелководье.

Вражда между грабителями могла быть очень ожесточенной, как, например, в случае Георга Вейсхойбтеля, который «отрубил одну руку и чуть не сломал вторую пополам одному из своих спутников, а затем [нанес ему] рану в голову и тот умер». Печально известный жестокий Георг Мюлльнер (он же Тощий Георг) не только ограбил и убил своего бывшего компаньона, но на следующий день в близлежащем лесу устроил засаду и убил его жену, «задушив ее платком, который был у нее на шее, убив ее и украв ее деньги и одежду». Чтобы его не обставили, разбойник Ганс (он же Длинный Кирпичник) «зарезал свою [собственную] жену в Бюхе два года назад [и] позже зарезал одного из своих спутников на дороге во Франконии… Кроме того, он также в поле отрезал ухо спутнице своего сообщника»[309].

Гнев Шмидта на аморальных разбойников был вызван глубокой фрустрацией, которую он и другие стражи правопорядка испытывали, пытаясь предотвратить их атаки или покарать их. Его явное ликование по случаю пленения и казни таких преступников вполне понятно. Когда это возможно, он приводит имена сообщников, особенно если они уже были пойманы и казнены. В рассказе Франца о преступлениях разбойника Ганса Хаммера (он же Булыжник, он же Башмачник Младший) заметен оттенок хвастовства тем, что им были казнены и многочисленные его соучастники одного особо жестокого вторжения в дом. Этот оттенок смешан с неприкрытой досадой, что «еще больше подельников Булыжника» по-прежнему остаются на свободе. Франц с таким же удовлетворением отмечает, что компаньоны Ганса Георга Шварцмана и «его девки» Анны Пинцринин – Михаэль Дымоход, Школяр из Байройта, Каспар Ложка, Кудрявый, Школяр Паулюс, Неуклюжий, Шестерка и Цульп – «также потом получили по заслугам». Описывая преступления и казни разбойников Генриха Хаусмана и Георга Мюлльнера (он же Тощий Георг), он заходит так далеко, что приводит полные имена и (или) псевдонимы 49 сообщников. Мотив составления такого списка остается загадочным, поскольку все, кроме четырех преступников, остались на свободе. Возможно, он делает записи, надеясь на будущие аресты, своего рода список пожеланий для себя и своих коллег. В любом случае это осталось в дневнике уникальным и выразительным жестом[310].


4 Мудрец | Праведный палач | Преступления страстей