home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



39

Зажав под мышкой одну из картин, Шарко в конце дня постучал в дверь лофта неподалеку от Дома Ревель, центра художественных промыслов в Пантене. В городе действительно обреталось большое число дизайнеров, художников, ремесленников, которые проявляли свои таланты во всех мыслимых и немыслимых областях, от создания изделий из стекла до воспроизведения в 3D предметов, сформированных голосом.

На первый взгляд Данни Боньер напомнила ему приматолога Джейн Гудолл[45], которую вытащили из ее джунглей. Хвостик седых волос, шорты и желтая, как саванна, майка, босые ноги и длинные костистые руки: ей только шимпанзе не хватало. Судя по фотографиям, Шарко представлял ее помоложе, но она уже перешагнула за полтинник.

Перемолвившись парой слов, она впустила Шарко в мастерскую – кусок девственного леса под огромным стеклянным потолком, ограниченным только соседними стенами. Пальмы, банановые деревья, юкка росли где придется, окружая пространство, отведенное для творчества и загроможденное кистями, рабочими досками, цветными горшочками. Оленьи рога украшали велосипедный шлем, сделанные из ткани хвосты кошачьих и туфли, похожие на кошачьи лапы, висели на невидимых проволоках. Маски, фетиши и оружие туземцев занимали все стены слева.

– Кофе? Чай?

– Кофе, пожалуйста. Черный, без сахара.

– Гватемальский? Бразильский? Коста-риканский?

– Гм… какой пожелаете. Был бы кофе.

Франк прошел в мастерскую и прислонил принесенную картину к ножке стола. Оглядел расставленные на мольбертах пресловутые полотна, написанные синей кровью мечехвостов. От этих произведений, исполненных с безумной точностью, исходил земной, глубинный магнетизм. Боньер писала животных, в основном млекопитающих. Коп двинулся направо, прошел мимо длинного червя, извивающегося в аквариуме с песчаным дном, отметил множество книг о крови, ее истории, мифах, удивился странным ходулям: художница работала над протезами, похожими на конские ноги.

– Это для моего следующего перформанса, который я устрою перед Рождеством, – сказала она, протягивая ему чашку. – На этот раз я проведу его в Швейцарии, чтобы избежать проблем, с которыми столкнулась здесь, во Франции, с In the Mind of a Wolf.

Она говорила с изысканной медлительностью, словно под воздействием экзотических наркотиков. Шарко отчетливо представлял себе, как она живет бок о бок с шаманами в дебрях девственных лесов, в мире заклинаний и ритуалов. И однако, он еще ни у кого не видел столь проницательного взгляда. Под льющимся с потолка светом его пронзали насквозь глаза с радужкой цвета лагунной синевы.

Копу хотелось немного освоиться. Приспособиться к этому сумасшедшему миру, о существовании которого он еще несколько часов назад не подозревал. Он чувствовал, что с губ художницы могут сорваться ответы.

– А в чем будет заключаться будущий перформанс?

– Я введу себе сыворотку лошадиной крови и останусь лежать минут десять под наблюдением, чтобы удостовериться, что все идет, как предусмотрено, и нет никакого анафилактического шока. Разумеется, публика будет присутствовать на всем перформансе, от начала и до конца. Сначала посредством установленной камеры, поскольку зрители будут находиться в соседнем помещении вместе с Луксор, потом вживую.

– Луксор?

– Кобыла. На этот раз я предпочла самку.

Она взяла один из протезов и показала, куда вставит ногу. Судя по свисающим с потолка предметам, она уже влезала в шкуру кошки, оленя, птицы…

– Потом я натяну эту пару протезов и сделаю несколько кругов по залу вместе с кобылой, по росту мы подходим и переступать будем в такт. Потом я снова лягу. Тогда биолог возьмет у меня кровь на анализ, выявит маркеры антигенов человеческого тела, которые засвидетельствуют наличие во мне посторонних лошадиных антител, затем с помощью своих аппаратов он лиофилизирует кровь – и все это по-прежнему на глазах у публики. Каждый наблюдатель сможет унести с собой частицу моей сухой крови в металлической коробочке. Что-то вроде ковчежца, содержащего кровь кентавра, – идеальная смесь человеческого и животного начал. Конец перформанса.

Шарко обмакнул губы в кофе. Или у этой женщины были не все дома, или он никогда ничего не поймет в современном искусстве. А скорее всего, и то и другое.

– Я знаю, что вы думаете, – улыбнулась ему Боньер. – Что я сумасшедшая.

– Я пытаюсь понять, какова цель, вот и все.

– Вы полицейский, человек приземленный, это нормально. Но искусство всегда было призвано преступать грань. Когда я использую мечехвоста для живописи, я преступаю грань, потому что убиваю живое и ценное существо, но этот мечехвост выражает себя гораздо полнее через мои произведения, и некоторым образом посредством моих картин он защищает интересы всех остальных мечехвостов. Я работаю над живым и через живое, я создаю коммуникацию с ним. Вы понимаете?

Шарко кивнул без особого убеждения, потом указал на многочисленные книги:

– Вы специалист в вопросах крови, насколько я вижу.

– Профессиональный гематолог наверняка квалифицированнее меня, но, скажем так, я интересуюсь историей крови. Я люблю прикасаться к ней, чувствовать ее и использовать для живописи. Синяя кровь мечехвостов притягивает взгляд, как магнит. Синяя, потому что содержит в основном медь, а не железо, как наш человеческий гемоглобин. Это необыкновенные животные. Они существуют на земле пятьсот миллионов лет, пережили семнадцать ледниковых периодов и массовые вымирания. Вы знаете, сколько стоит четверть литра их крови? Более десяти тысяч евро. Синее золото, которое интересует фармакологические лаборатории, потому что оно способно убивать любые типы вирусов, ведь у мечехвостов нет иммунной системы. А я ею пишу, что навлекает на меня громы и молнии экологов.

Еще один способ преступить грань, – подумал Шарко. Он вернулся к своему расследованию и распаковал картину – ту, на которой женщина стояла лицом к крокодилу.

– Такого типа картина вам о чем-нибудь говорит?

– Да, конечно. Художницу зовут Мев Дюрюэль. Она всегда вписывает свои инициалы в полотна. Посмотрите, вон там «М», прячется под контуром головы крокодила. И… «Д»… Надо немного поискать, но оно обязательно скрыто где-то в рисунке. Мев Дюрюэль всегда очень искусно использовала буквы алфавита, включая их в живописную ткань.

Шарко ушам своим не поверил. За какие-то десять минут он не только узнал имя автора картин, украденных Рамиресом, но и обнаружил, кому адресовалась надпись «Pray Mev». Выяснил ли он наконец личность большого красного дьявола? Главы клана? Это женщина? Он показал другие произведения, используя фотогалерею в своем телефоне.

– Да, да, узнаю, – подтвердила Боньер. – Вы расследуете что-то связанное с ней?

– Скажем так: ее работы тесно связаны с расследованием. Она живет во Франции? Я могу с ней встретиться?

Биохудожница хмыкнула. Она поставила свою чашку с чаем на угол стола и вылила остатки из чайника в горшок с растением.

– Можете, да, но только в дебрях какой-нибудь психиатрической лечебницы или иного специализированного заведения, могу вам точно сказать. Насколько я знаю, у Дюрюэль жесточайшая шизофрения…

Слово захлопнулось, как волчий капкан, на горле Шарко. Потому что затрагивало его лично, отсылало в болезненное прошлое. С другой стороны, он не видел, каким образом шизофреничка, запертая в специализированной больнице, могла быть связана с их делом.

– …Единственным ее способом самовыражения остаются хорошо известные в среде биоискусства картины, которые, кстати, покупаются по неплохим ценам некоторыми любителями. Человеческие существа перед лицом опасности или смерти, с очевидной беззаботностью не желающие реагировать на угрозу… В этом есть что-то завораживающее.

Она указала на следы на полотне:

– Она работает пальцами. Мазки резкие, яростные, они накладываются друг на друга в хаотическом беспорядке. В такой манере письма нет любви. Дюрюэль выражает только внутреннее страдание, она дробит материю, отбрасывает ее. Менструальная кровь – это интим, глубины себя, но в то же время это разрушение, темная, почти черная жидкость, отторгнутая телом, состоящая из отходов. Это кара, унаследованная от Евы, согласно Библии. Когда-то женщинам в период менструаций запрещалось заходить в церковь. Это проклятая кровь, которая во времена Плиния Старшего губила урожаи и убивала пчел.

– Значит, ее картины…

– Да, как если бы художница отрицала то, чем является по сути, свою собственную природу. Но вот что странно и притягательно: сама жестокость уравновешена спокойствием персонажей перед лицом смерти, судя по их умиротворенному виду.

Шарко ничего больше не понимал, переходя от радости к разочарованию. Он попытался связать разговор с расследованием:

– Вы знаете, почему она пишет такие сцены и как давно?

– Все, связанное с Дюрюэль, очень загадочно. Ее происхождение, причины существования этих полотен, странный дар писать менструальной кровью, сами сцены поединка или вызова. И еще головы, развешенные по деревьям. Признаюсь, я не слишком вдавалась в изучение ее личности. Но вам ничто не помешает пойти в больницу, встретиться с ней и с врачами.

– Так я и сделаю.

Шарко уж точно не преминет именно так и сделать: почему психи, вроде Рамиреса, ей молились? Что ее связывает с сатанизмом? Какое отношение она имеет к этому делу?

Он перешел ко второй причине своего прихода. Подбородком указал на афишу In the Mind of a Wolf:

– Я прочитал статью в «Монде». Вы впрыснули себе кровь волка. Но говорили не о метаморфозе, а о метаморфозах, во множественном числе. Не могли бы вы объяснить?

– Кровь – жидкость особенная. Она носитель всей истории человечества и в то же время истории каждого по генетической линии. Жизнь останавливается, когда кровь перестает циркулировать, и та же кровь является символом смерти, когда разливается вокруг тела. Кому, как не вам, это знать, вы ведь ежедневно сталкиваетесь с трупами. Вспомните Библию, Авель и Каин, первая пролитая кровь… Она яд и лекарство, которые текут в правой и левой руке Медузы, нечистая жидкость, которая вызвала столько кровопролитий в Средневековье, но она же олицетворяет вечную молодость. Вы, конечно же, слышали о кровавой графине Елизавете Батори, принимавшей ванны из крови юных девственниц, которых она предварительно запихивала в пыточную машину.

Шарко кивнул. Она показала на червей в аквариуме:

– Это пескожилы, морские черви; именно они образуют маленькие песчаные воронки на пляжах во время отлива. Они всем знакомы. Но мало кто знает, что их гемоглобин способен переносить невероятное количество кислорода, в пятьдесят раз больше, чем гемоглобин человека. К тому же нет никаких проблем совместимости с различными группами человеческой крови. Уже есть предложения использовать их для питания кислородом трансплантатов почки при перевозке. А теперь представьте себе, что будет, если впрыснуть его в свой организм… Представьте мышцы, получающие в пятьдесят раз больше кислорода, спортивные достижения. А сколько времени можно будет оставаться под водой, не дыша например…

Шарко подумал, а не станут ли черви следующим этапом после лошади. Постепенное погружение в запретное, невозможное, безумное.

– И тогда произойдет слияние человека и рыбы… В этом и состоит метаморфоза. Слияние живых существ посредством крови.

Художница посмотрела на увеличенную фотографию на стене, где она стояла нос к носу с волком:

– Когда я впрыснула себе кровь волка, у меня действительно возникло ощущение, что я куда-то переместилась, что я больше не в своем привычном теле. Я все воспринимала каждой клеточкой: с одной стороны, я чувствовала страх и в то же время – настоящую мощь хищника. Я не спала три дня и все это время пребывала в состоянии сверхчуткости. В глубине моего существа я была волком, стелющимся по степям, волком, который рыщет в поисках добычи, но постоянно думает о собственном выживании. Конечно, часть ощущений была обусловлена щитовидной железой или надпочечниками, которые реагировали на впрыскивание чужеродной крови, точно так же как и мощной активацией иммунной системы, но этим объяснения не исчерпываются. Я действительно чувствовала волка внутри себя… И это опять-таки была метаморфоза.

– Но почему множественное число? Вы сказали: «Принять кровь означает распахнуть перед собой двери метаморфоз».

– Это отсылка к Овидию и его эпической поэме «Метаморфозы». Помимо прочего, там можно прочесть, что Медея заменяет кровь людей, чтобы дать им прожить подольше в ожидании возвращения аргонавтов. Овидий поднимает тему бессмертия, но главное – в этих стихах он в конечном счете говорит о первых опытах благотворной передачи крови, которая позволяет превратиться в кого-то другого. Пройти через метаморфозу, чтобы стать кем-то лучшим. Если вчитаться, мы найдем здесь первые неосознанные мысли о переливании крови, которое сегодня спасает тысячи жизней.

Смешивание крови, переливание… Речь была бессвязной, иногда словно потусторонней, но Шарко что-то улавливал. Рамирес пил кровь своих жертв или даже впрыскивал ее себе, чтобы почувствовать, что ощущала его добыча перед смертью. Поглотить не только их энергию, но и страдание. Слиться с ними.

– И последнее: если речь пойдет о переливании крови от человека к человеку, но, естественно, вне больничных условий, что вы на это скажете?

Она слегка отшатнулась и посмотрела на Шарко едва ли не гневно:

– Я говорила о выходе за грань, а не о безумии! Цель биоискусства – не игра со смертью. Кровь волка, которую мне ввели, была очищена от иммуноглобулинов, несовместимых с человеческим организмом, точно так же будет и в случае с лошадью. Я готовлюсь много месяцев, вкалывая себе под медицинским наблюдением небольшие дозы, которые стимулируют мои антитела. Все под строгим контролем. Реальной опасности нет.

– Но можно представить себе и более экстремальных биохудожников… которые решили перейти все границы и отбросить все табу. Вот они-то могли бы играть и со смертью.

– Возможно, всякое бывает, вы это знаете лучше, чем я. Но ко мне это отношения не имеет, уж извините.

Шарко поблагодарил за кофе, забрал картину и направился к выходу, пока имя Мев Дюрюэль неотступно крутилось у него в мозгу. Шизофреничка…

Он вернулся в Управление с головой, гудящей от вопросов. Рассказывая о своих находках шефу, он спрашивал себя, каким образом художница, страдающая психическим заболеванием и запертая в четырех стенах, могла оказаться в самом центре всей истории. И как из своей больницы она могла привести Кулома к смерти.


предыдущая глава | Циклы"Франк Шарко-Люси Энабель-отдельные триллеры. Компиляция. Книги 1-17 | cледующая глава