home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



8

Нике снится вокзал. Она сидит на холодной скамейке, вокруг пахнет пролитым пивом, пылью, котами и тем особым вокзальным запахом, который не выветривается никогда, а люди торопятся, идут мимо. Но она видит только их ноги, потому что она совсем маленькая, ей холодно, и очень болит рука, она придерживает ее, но боль наполняет все тело. Боль сильнее холода, сильнее страха. Ника знает, чего она боится, – сейчас вернется кто-то, кто сделает ей еще больнее. И сидит кто-то теплый рядом, она держится за его палец, они прижимаются друг к другу, и кто-то шепчет: на острове стоит дворец, там живет принцесса, и много цветов, и какая угодно еда, и дворец охраняют солдаты, которые никого туда не пускают…

А потом кто-то дернул ее за больную руку, и она закричала громко и безнадежно, потому что тот, что дергает ее, все равно не пощадит. И солдаты не идут защищать ее, потому что она потерялась из дворца. Холод сковывает ее тело, и больше уже не видно ни острова, ни сказки.

– Ника, Никуша! – Матвеев трясет ее за плечи, Буч испуганно смотрит со своей подушки. – Проснись!

Ника открывает глаза – горит ночник, Матвеев, взъерошенный, в одних трусах, стоит рядом с ее кроватью, а Нике нужно в ванную, но ей не подняться – голова горит огнем, распухшее лицо чувствует каждый удар сердца, и ее тошнит, и душно, и нет спасения.

Руки Матвеева вытащили ее из сна, вернувшегося к ней снова, через много-много лет. Раньше, когда это ей снилось, приходила мама, обнимала ее и тихонько шептала что-то утешительное. Тихо, чтобы не слышал отец и не заметила вездесущая Женька. В такие моменты Ника знала – несмотря на все, мама любит ее. Просто отчего-то боится отца. Но снов этих Ника боялась, в них были боль, холод, отчаяние, был кто-то, кто делал ей больно. Правда, чей-то голос шептал ей о сказочных дворцах и принцессе, но, может, это она сама придумала?

– Мне нужно…

– Я отнесу тебя.

– Ты меня не поднимешь, я…

Матвеев поднял ее на руки и понес в ванную. Замешкавшись немного у двери, он попытался локтем ее открыть, но не получилось, пока Димкины руки не поднырнули под его, и дверь подалась.

– Подожди, пап, я свет зажгу.

Оставшись в ванной одна, Ника взглянула на свое отражение и в отчаянии заплакала. То, что осталось от ее лица, выглядит страшно: вся левая половина затекла, глаз скрылся, рассеченная скула темнеет запекшейся кровью – Семеныч решил пока не зашивать… – в общем, разрушения, которые произвел один-единственный удар, оказались практически невосстановимыми.

Кто, за что и зачем это сделал, кто настолько ненавидит ее, чтобы сотворить такое, Нике и в голову не приходит. Впрочем, это и неважно. Странно другое: отчего все эти люди поселились в ее квартире и занимаются ее проблемами? Ведь у каждого из них есть своя жизнь, которая до вчерашнего дня никак не соприкасалась с ее жизнью, и никогда не соприкоснулась бы, не потащись она по снегу за кошками, которые вдруг выскочили на бумагу, выгнув спины, хитро щурясь, – и все, цепочка нелепых случайностей привела этих людей к ней в дом. Однако они должны знать, что она не считает их обязанными помогать ей, но… правда, что делать сейчас без них, Ника тоже пока не придумала.

– Я сама попробую дойти.

– Доктор запретил. – Матвеев снова поднял ее на руки и понес обратно в комнату. – Сейчас выпьешь лекарство, врач Михайлова приказала дать тебе, когда проснешься.

– Да Лариска спит и видит, чтоб уморить меня какими-нибудь порошками. Она жить не может, чтоб кого-то не лечить. – Ника принюхивается к таблеткам, прикидывая, проглотит она их все за раз или придется в два захода глотать. – Здоровенные какие…

Матвеев, присев к ней на кровать, терпеливо переносит ее капризы, удивляясь только, до чего же она не похожа ни на одну из женщин, которых он знавал. Томка бы просто проглотила лекарство и уснула. Мать, скорее всего, разгрызла бы эти таблетки и выпила одну за другой, а Ника капризничает, взвешивает их в ладони, ноет, отлынивает, и Лариса права – если за ней не приглядеть, лекарство пить она не станет. А потому Матвеев просто подает ей большую кружку воды, тем самым давая понять, что дебаты закрыты и торг здесь неуместен.

Ника глотает таблетки, запивает водой и прикрывает веки – свет ночника делает ночь светлее, но отчего-то больно глазам. Глазу, если точнее.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Завтра, Ника. Сегодня спи.

– Ты видел, на кого я стала похожа?

– Все пройдет, следа не останется.

– Да, не останется… такая рана через все лицо…

– Завтра Панфилов позвонит одному человеку в Питер, если надо будет, привезем его сюда, тогда и решим, что делать. Семеныч трогать не стал, он же не пластический хирург.

– Как там Лерка?

– Сашка возил к ней дочку. – Матвеев вздыхает. – Врачи погрузили Валерию в искусственную кому, чтобы она могла справиться. Но прогноз уже вполне благоприятный.

Ника взяла его за палец и задумалась. А он вдруг замер, вспоминая… и не мог вспомнить, не мог! Мать всегда говорила: ну, что ты, дорогой, тебе все приснилось! Просто страшный сон. Но там, посреди этого сна, был кто-то, кто держал его за палец – маленькой слабой ладошкой, вот такой же горячей от температуры. Кто-то, по ком он иногда отчаянно тосковал во сне, но, проснувшись, не помнил, кто это был.

– Ты что?..

– Ничего. – Матвеев вздохнул. – Ты плакала во сне, кричала…

– Сон дурацкий, с самого детства снится. – Ника снова потянулась к кружке с водой, и Матвеев подал ей. – Словно я – совсем маленькая, сижу на каком-то вокзале, люди ходят, сумки, ноги, я на скамейке, и мне очень холодно, и рука болит. И кто-то рядом со мной, такой теплый, шепчет мне что-то, а потом приходит… я думаю, это женщина. Она хватает меня за больную руку и дергает, и я кричу от боли… Мама говорит, что в детстве я эту руку сломала и меня долго лечили. Видимо, так и есть, потому что я нипочем не согласилась бы лечь в больницу. Вот так просто прийти – приду, а лечь туда – ни за что. Ужас какой-то накатывает, и все.

Матвеев молча смотрит на Нику. Слушая ее, он словно погружается во что-то очень знакомое, но ведь это ему просто приснилось?

– Ты спи, Никуш. Мы с Димкой на тахте в кабинете устроились, Панфилов в гостиной, а Пашка и Леха – на двух раскладушках там же. Решили, что пока не разгребем это дерьмо, с места не сдвинемся.

– Но ты мне ничего не должен.

– Это не из-за «должен», Ника. Это просто по-человечески. По долгу дружбы, так сказать. Может, как-то очень быстро я к тебе в друзья набиваюсь, но все слишком быстро случилось, согласись. А потому мы здесь. И пока все не утрясется, будем рядом, уж не обессудь.

– Я… нет, что ты. Я думала, что… в общем, неважно, что я думала, просто я не знаю, что бы я без вас всех делала – в такой ситуации.

– Ровно то, что я сейчас делаю без тебя.

Матвеев поправил ей подушку и, погладив по голове, пошел в кабинет – заскрипела тахта под его телом, и все затихло. Они оба поняли то, что сказано не было. Сложись все по-другому, тела Матвеева и двух его людей сейчас покоились бы на дне пруда, а Ника, возможно, лежала бы в больнице без надежды на восстановление. Что стало бы при этом с их детьми, страшно подумать. Ника поежилась – именно Марек был причиной, по которой она живет так, как живет. Все для Марека, ради него, чтобы он не чувствовал себя несчастным, или обделенным, или нелюбимым. Чтобы видел счастливые сны. Потому, собственно, Ника не впустила в их жизнь другого мужчину: мысль о том, что этот чужой может косо посмотреть на ее ребенка, казалась ей ужасной. А потому романы свои Ника всерьез не воспринимала никогда – ни один из мужчин не годился на роль отца Марека, и домой их она не приглашала. Так, просто биоматериал, не более того.

Матвеев вспоминал ощущение ладони Ники, когда она обхватила его указательный палец. Ничего эротичного, Матвеев даже удивился – у него давно уже никого не было, а тут женщина, довольно молодая, привлекательная, и нравится ему… но как-то по-другому нравится.

– Па…

– Что ты, сынок? Чего не спишь?

– Если ты на ней женишься, я не против.

– Что?

Димка повернулся к Матвееву, в темноте блестят его глаза.

– Па, мы же взрослые люди. Конечно, ты когда-нибудь женишься. Если решишь жениться на Нике, я не против – она прикольная, веселая. Нравится мне, в общем.

– Она совсем на нашу маму не похожа.

– Никто не похож… – Димка вздыхает. – Но Ника очень хорошая. И с Мареком мы подружились.

– По-моему, ты суешь нос не туда, куда нужно. – Матвеев легонько щелкнул Димку по носу. – Даже речь об этом не идет.

– Нет, ну а если…

– Спи, Димка. Никаких «если».

Матвеев укутал сына одеялом и попытался уснуть, но сон бежал. Он силился вспомнить то, что очень давно загнал на самое дно памяти, решив, что это сон. Но сейчас пора эти обломки вытащить и попробовать склеить, потому что ему кажется, что забыл он что-то очень важное – вместе с тем, что забыть было нужно.

«Ее рука. Запястье – тонкое, белая кожа, родимое пятно… у Димки такое же, от меня досталось, у Марека тоже есть. Но что это значит? Это ничего не должно значить – но я уверен… мне снилось в детстве… всякое… крики, кровь, чей-то вой, рука – тонкое запястье, нож в крови… мать говорила, что это плохие сны, и я верил, но не все там было сном… Что это может значить? Спросить у родителей? Невозможно. Если они не сказали мне правду за всю жизнь, значит, не хотели, чтобы я помнил… но помнил – что? Я что-то видел в детстве, чего видеть не должен был. И меня убедили, что это сон. Глупости… мои родители не могли быть замешаны в том, что мне снится. Только не они, ведь я их всю жизнь знаю, и более неподходящих людей для истории с кровью и дракой представить себе невозможно… но что-то было, и я вспомню. Сам вспомню».

Решив так, Матвеев уснул, вконец измаявшись мыслями. И во сне к нему пришел холод, страх, чьи-то руки – маленькие, тонкие, он нес кого-то, бежал, но за ним гналось чудовище, утробно завывая: «Убью-у-у-у-у!», а он все бежал, пока ноги не подломились, и боялся только выронить свою ношу…

Утро принесло с десяток срочных звонков, и Матвеев, чтобы не будить Димку, вышел на кухню. Панфилов курил на лоджии, а на кухне Буч требовательно уселся около мисок, поев, изобразил копилочку около двери туалета, потом долго скребся в лотке, и, совершенно удовлетворенный, проследовал в спальню, где Лариса уже подсоединила Нику к очередной капельнице.

– То, что кот на кровати, ненормально, надеюсь, ты это понимаешь. – Лариса обращалась с Никой как с капризным ребенком, и Матвеев усмехнулся – во многом так это и есть. – И прекрати ныть, это не поможет. Как только Валерия придет в себя, я дам тебе знать, но пока ей лучше побыть в коме. А кот на кровати – это антисанитария, и, учитывая, что ты так и не отнесла его к ветеринару…

Матвеев закрыл за собой дверь – нужно сделать несколько звонков, которые не терпят отлагательств, и совершенно незачем, чтобы его разговор слышали все. Казалось бы, это вполне просторная четырехкомнатная квартира, но втисни в нее восемь человек, и она превращается в цыганский табор.

– Макс, ты чего заперся? – Панфилов по-хозяйски открывает шкафчики. – Ага, турка у нее есть, значит, кофе тоже имеется… вот, нашел, не бог весть что, но на безрыбье… Звонил Рубан, говорит, машину удалось поднять. Левое переднее колесо повреждено, след как от пули, но самой пули нет, хотя она должна бы быть там. В общем, они еще не пришли к окончательным выводам, но по всему видать, что колесо кто-то повредил намеренно, и вопрос заключается не в том, чтобы установить этот факт, а в том, чтобы узнать, как это было сделано. Узнаем как – узнаем кто. Как там Ника?

– Ночью ей плохо было, сейчас тоже температура держится. В общем, пока ничего хорошего.

– Ну это пока – чего ж ты хотел, при таких делах он ее и убить мог, даром что не собирался. Это же какая удача, что мы все здесь оказались! Зайди все дальше, думаю, одним избиением дело бы не ограничилось – они бы забили ее насмерть, и детей бы не пощадили.

– Я уже думал об этом. Сложись все иначе, вместе с моей машиной поднимали бы три трупа…

– Да, везение фантастическое – ну, о твоем фарте еще в институте легенды ходили, а Ника, оказывается, тоже везучая. Кофе тебе налить?

– Налей.

– И мне. – Олешко протиснулся в кухню и занял табурет. – Сейчас Леха подтянется. Будем держать совет, потому что дела у нас спешные.

Булатов, уже одетый и выбритый, потянулся на запах кофе, и они вчетвером заняли все пространство маленькой кухни. Вчерашний день объединил их, сблизил, и казалось уже, что знакомы они всю жизнь.

– В общем, дело такое. – Паша Олешко отхлебнул кофе и поморщился – без сахара он не любил. – Мадам эта вчерашняя сидит в камере, ни на что не колется. Гражданин Капустян, в миру – Вася-Грузин, указывает на нее как на наводчицу и заказчицу нападения. Конечно, следователь понимает, что дамочка замазана в этом деле по самые уши, тому доказательство еще и телефонный разговор, но все не так просто. Папаша ейный объявился. И нанял ушлого адвоката, давят они на то, что никуда мадам не денется и такому хрупкому цветку нужно изменить меру пресечения, потому что камера – не место для такой женщины, и вообще. Судья… кто знает, что скажет он, но Евгения уже завтра может оказаться на свободе под подпиской о невыезде. И это еще не все плохие новости.

– Паш, ты полегче, что ли. Работодатели – люди с неустойчивой психикой.

– Из психики моих работодателей гвозди бы делать. – Олешко потянулся за сахарницей. – В нашем питерском офисе выявлена диверсия. Кто-то ковырялся в системе, причем не вчера, а месяца полтора назад, есть следы взлома личных дел сотрудников, но кто конкретно их интересовал, неизвестно. А взломать код доступа к остальной информации – дело времени.

– Чем это нам грозит? – Панфилов потянулся за сигаретой. – Конечно, если учесть наши последние заказы и разработку проектов, то…

– Смотрели не это. – Олешко хмурится. – Смотрели не разработки, а личные дела сотрудников. Разработки и архивы у нас под особым кодом, а наш отдел кадров не секретный – паролят так, для очистки совести, никакой секретной информации, кроме сведений о сотрудниках, там нет, а ее можно взять где угодно, помимо нашего сервера, даже из социальных сетей.

– Ну, значит, мы на осадном положении. – Панфилов открыл форточку и с наслаждением закурил. – Паш, ты вот что… выясни, хотя бы теоретически, кому это все понадобилось. Файлы с клиентской базой и проектами не пытались взломать?

– Александр Михайлович, у нас не так просто забрать такую информацию. Она хранится на сервере, там несколько степеней защиты. Если попытаться взломать код, включается сигнализация, наш айти-отдел тут же мобилизуется по тревоге. Нет, проекты не взламывали, но сам факт, что все это происходило именно сейчас… в связи со всеми событиями – я, честно говоря, рад, что мы здесь, и Дима с нами. Александровск – сравнительно небольшой город, если охотятся за кем-то из вас, тут намного проще это выяснить. И…

– Я вас прерву, мне пора на работу. – Булатов потянулся за кофе. – Остыл уже…

– Сейчас сварю еще, посиди. – Панфилов закрыл форточку и взял остывшую турку. – Надо бы кофеварку прикупить и продуктов, нас много, а жрать в доме нечего.

– Хорошее дело. – Булатов с наслаждением принюхивается к запаху кофе. – Кофеварку я привезу сегодня вечером, кофе тоже. Вопрос в том, что делать дальше.

– Ты занимайся клубом. – Матвеев вздыхает. – А мы попробуем понять, что вообще происходит.

– Тогда – по коням, ребята. – Панфилов потирает руки. – Дел полно, мне надо бы поработать немного, сейчас наладят отсюда удаленный доступ, и меня на пару-тройку часов ни для кого нет.

Булатов вышел в прихожую, разыскал в шкафу свою парку. Вся эта история совершенно выбила его из колеи, и он не знал, как на нее реагировать, но то, что он сейчас там, где надо, – это он знает точно. Дверь в спальню Ники приоткрылась, и оттуда выскочил Буч. Булатов с удивлением заметил, что котенок буквально за пару суток заметно подрос, округлился, а его довольный вид говорил о том, что жизнь удалась. Булатов поднял Буча и заглянул в спальню – Ника лежала под капельницей, половину ее лица скрывал компресс, в кресле сидела худенькая женщина с русыми волосами, собранными в узел. Булатов уже знал, что это Лариса Михайлова, врач и подруга Ники.

Заметив его, Лариса поднялась и вышла в прихожую.

– Как?..

– Неважно. – Лариса нахмурилась. – Может быть, в стационаре было бы лучше, но Ника боится больниц до обморока. Температура, голова болит, с лицом тоже проблема, отек… в общем, пока все неважно, но это как раз нормально. Главное, не волновать ее сейчас, а я слышала, что Евгению могут выпустить.

– Да, глупость какая-то…

– В общем, что-нибудь придумаем. – Лариса забрала у него из рук котенка. – Надо, чтоб родственники не заявились сюда права качать.

Кивнув, Булатов вышел, услышал, как за ним заперли дверь. На лестничной клетке расположились дюжие парни – похоже, Олешко решил укрепить форт основательно. Булатов, на ходу включив телефон, сбежал по лестнице к ожидавшей его машине.

«Пожалуй, ездить туда-сюда будет проблематично из-за времени, но это полбеды. Важно во все вникнуть, дело-то новое…»

Он улыбнулся, вспоминая, с каким серьезным видом Марк посвящал его во все тонкости управления клубом.

«Хороший мальчишка… Да и какой он мог еще вырасти у такой-то матери? Правда, сын кажется взрослее Ники, но это, наверное, хорошо».

Он старался не думать о Нике, потому что сразу всплывала в памяти ее рука, подсоединенная к капельнице, и лицо, закрытое повязкой. И Евгения. У Булатова сжимаются кулаки. Он не может взять в толк, как вообще возможно то, чему он стал свидетелем.

Проезжая по мосту над прудом, Булатов попросил водителя остановиться. Съехав с моста, они вышли из машины и посмотрели на лед. Остался широкий пролом от середины пруда до самого берега – это тащили из воды машину.

– Они тут здорово попали. – Водитель закурил и сплюнул на снег. – Видали, Петрович, – на самой середке оказались! Говорят, вытащила их какая-то бабенка, одна! И не побоялась же! Я бы поостерегся на тонкий лед, глубина-то здесь нешуточная, даром что пруд.

– Не побоялась. – Булатов поежился, представляя, как Ника ползла по льду. – Есть еще люди на свете. Только машина ближе к берегу упала, на середину потом ухнула – дно-то здесь какое, сам знаешь.

– И не говорите! С берега вниз да вниз… Я овраг здешний помню – пацанами мы сюда приходили, в самое жаркое лето здесь было студено, травы какие росли! А потом решили сделать пруд. Значит, правда, что вытащила их женщина. Да, а ведь на том мы всегда и стояли – на взаимопомощи и взаимовыручке, так нас учили. Но теперь времена поменялись, деньги людям глаза застят, каждый со своей бедой в одиночку барахтается, а если всем миром взяться, оно сподручней было бы… Но нет уже этого.

– Ну, почему же. Видишь – есть. Поехали, мы опаздываем.

– Не опоздаем. В аккурат в десять поспеете, тютелька в тютельку. Мне ведь из Александровска вас сподручно забирать, я сам тамошний.

Булатов задумчиво потер подбородок. Его ждала работа, но кроме работы его ждал темноглазый Марек, с которым они поладили практически моментально, его он силком увел в помещение персонала, когда в клубе арестовывали Евгению. Отчего-то ему казалось неправильным, чтобы парень слышал и видел это чудовищное представление, организованное предприимчивым Олешко и полицией. Но как в одной семье могли родиться и вырасти настолько непохожие дети? Вот взять Марека с Иркой – такое ощущение, что они родные брат и сестра. Выросшие у разных родителей, они похожи – внутренне, привычками, общаются своими, только им понятными словами. А тут две родных сестры, но одна – как лучик света, располагает к себе моментально – хотя нет у нее яркой красоты, как у Евгении, и не такая она холеная, а лохматая, полноватая, с доверчиво распахнутыми синими глазищами в коротких ресницах, а вот, поди ж ты, с ней хочется говорить, с ней хочется созвониться и поболтать, ее хочется видеть… Постоянно видеть. Булатова словно кипятком обдали – а ведь Ника очень нравится ему. И как теперь с этим быть?

«Собственно, я свободный человек. Мне сорок семь лет, я был дважды женат, дети уже взрослые, все пристроены. Почему бы и нет? Вот только Макс Матвеев, похоже, думает о том же, хотя и виду не подает. Ладно, поглядим».

Машина въехала в Красный Маяк, водитель сбавил скорость – не хватало еще кота задавить, примета – хуже некуда.


предыдущая глава | Найти свой остров | * * *