home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Проснулся он один.

Сел и с закрытыми глазами просидел полминуты. Воздух на антресолях тяжел и сух. Станет ли пульсация в затылке головной болью? В соседних комнатах кто-то ходил. Трижды закрылась дверь ванной. Натирая колени одеялом, он потянулся за одеждой.

Денни нет.

За стенкой засмеялась черная.

Штанов он не снимал. Натянул жилет и, не застегивая ни того ни другого, спустился. В одном из спальников кто-то по-прежнему лежал. Два других сброшены стегаными кольцами.

Шкет прислонился к стене, натягивая сапог. Снова пожалел, что нет другого, но привычка развеяла сожаление. Он вышел в коридор, гадая, кого встретит сначала – Денни или его девчонку.

Поперек коридора из двери прямо по курсу шлепнулся свет, и Шкет сощурился.

– Эй, Леди Дракон!

Шкет заглянул в дверь.

На одном из матрасов на корточках сидел Кошмар, растирал толстое плечо в шрамах.

– Эй, Леди Дракон, ты ходила!

Убогую комнатенку залило сияние роскошного зверя.

Кошмар стукнулся спиной об стену. Под одеялом кто-то отполз прочь. Кошмар засмеялся, и закачался, и забряцал.

– Ходила и вернулась! Ой, привет, браток. И вернулась!

Леди Дракон оглянулась, вырубила свои огни. И засмеялась. Шкет посмотрел, как раздвинулись пятнистые зубы.

В комнате тут и там спали человек десять. Кошмар и Леди Дракон продолжали бурно беседовать.

– Я тебе принесла кофе! – Она дышала тяжело, груди растягивали кожаную шнуровку жилета. – Адам и Малыш там готовят. Нашли целый, блядь, склад, под завязку набит! – Лицо у нее было длинное и темное, как горькая шоколадка. – Притащили тебе целую коробку.

– Растворимый?

– Нет. – Она сжала кулак. – Нет! – с нажимом, как учительница домоводства. – Настоящий. Мои пацаны в кухне варят.

Кошмар качнулся и обхватил себя за плечи.

– О, у нас будет кофеин! Это очень хорошо. Шикарно!

Внезапно Саламандр сел рывком с разворотом, топыря колени. Низко опустив голову, потряс волосами. Скрестив веснушчатые руки на гениталиях потемнее оттенком, поморгал, озираясь. Веки припухли, и виднелись только две золотистые прорези; каковые обратились на Шкета. Саламандр нахмурился, склонил голову набок; рот раззявлен, губы с каймой – Шкет знал, что это запекшаяся кровь (у него и самого во сне кровоточили десны), – обнажили ровные желтые зубы. Девушка в бушлате застонала и попыталась втиснуться в щель между диванным сиденьем и спинкой.

Кошмар махнул на Шкета рукой:

– Это он.

– Да, вылитый. – Леди Дракон поджала толстые губы.

Тонкие губы Кошмара улыбнулись.

– Ты чего в доме эту херь таскаешь? – спросил Саламандр.

Шкет опустил глаза на орхидею – на руке.

– С ней, когда отольешь, стряхнуть – целое приключение. – Он перевел дух, сделал над собой усилие, чтобы не рыться в памяти; порылся – и ничего не нашел.

– А ширинку застегнуть – тем более, – сказал Саламандр. – У тебя расстегнута. – Он отвернулся, потянул свои штаны из-под блондинки, а та пискнула и снова попыталась вкатиться в щель под обивку.

– Вот это он? – насмешливо переспросила Леди Дракон.

Шкет кивнул:

– Это я. – Привалился к косяку, съехал на корточки. – И я пока застегиваться не буду, пожалуй. Что-то неохота себя оскоплять.

– Он очень смешной. – Кошмар спихнул конец косы через плечо на спину. – Славный пацан. Особо не шумит. Но если что делает, обычно выходит хорошо.

Неплохой образ, решил Шкет, можно и оправдать; и решил особо не болтать впредь. Когда он надел орхидею?.. Когда?.. Саламандр посмотрел нелюбезно, опять дернул:

– Слезь нахуй с моих шмоток, а? Одеться хочу!

– Эй, народ, тащите кофе! – заорала Леди Дракон.

Некая девица, наполовину скрытая диваном, приподняла голову над сгибом руки и снова уронила. Не девчонка Денни.

– О тебе тут много говорят, – сообщила Леди Дракон. Нахмурилась, переведя взгляд на Саламандра. – Вот он ни слова доброго не сказал, – и засмеялась.

– Я вообще не сказал ни слова. – Саламандр подергал застежку на штанах военного образца. Один карман на бедре порван. На коленях дыры. – Мне про Шкета сказать нечего.

Кошмар слегка пригнулся:

– А ты что скажешь про Саламандра, Шкет?

Шкет покачал головой. Хотят, чтоб мы посрались и подрались прямо здесь, подумал он.

Кошмаров хохот начался раскатисто, а затем съежился до хриплого боевитого добродушия.

Кто-то еще приподнял голову с груды одеял, сонно похлопал глазами, потом ухмыльнулся:

– Эй! – и неуклюже воздвигся на ноги, одной рукой почесывая сначала вспотевшие волосы на лбу, затем майку на животе. Другая рука забинтована до плеча. – Эй, это Шкет! Вернулся к нам пока?

– Как дела, Сиам? – рискнул тот. Коричневое перекошенное лицо, что раскачивалось туда-сюда на полу в автобусе, было… другое? Да нет, не очень…

– Порядок! – Сиам пригнул голову, улыбаясь от уха до уха. – Нормально. Порядок! – Здоровая рука пощупала повязку; палец проскакал по грязной ткани (Кошмар все мял многоглавую выпуклость плеча, выдававшую тренировки с весами). Сиам глянул на остальных, смутился, ухмыльнулся сквозь смущение и тоже сел на корточки, имитируя Шкета.

Леди Дракон крикнула:

– Где вы там застряли? Я кофе хочу!

– Тут у них чашек маловато. – Парень держал две чашки в руках, а еще три обнимал. Волосы – чехарда золотого лома; грудь, подбородок и ягодицы – сплошь волдыри и пустулы; ногти на руках и ногах грязные, а сам голый. – По-моему, у них на всех не хватит. – И он заозирался.

– Дай Кошмару, Малыш. – Леди Дракон взяла чашку себе.

Вошел Денни. Тихонько сел подле Шкета, скрестил ноги, облокотился; джинсовым коленом задел Шкета по голени.

Кошмар взял чашку и знаком велел Малышу оделить Денни.

– И Шкету дай…

– …Только если осталось мне. – Саламандр натянул второй сапог и дважды топнул. Посмотрел на Шкета.

– Мы тогда с Адамом из одной. – Малыш кисло глянул на чашки.

Шкет взял свою и подумал: если б не хватило, нам бы, небось, пришлось драться.

Саламандру чашка досталась. И Сиаму тоже.

– Адам! – окликнула Леди Дракон. – Малыш посуду уже раздал. Где кофе-то?

– Прошу. – Он налил Леди Дракон, перешел к Кошмару. Штаны были ему велики, сбились – или, может, сползли под весом цепи, служившей ему ремнем.

Шкет протянул чашку обеими руками, почувствовал жар.

Малыш посреди комнаты разглядывал последнюю чашку – интересовался, насквозь ли треснула.

– Целый склад, – повторила Леди Дракон. – Когда этот закончится, сходи сам и возьми.

– Я по жратву в набеги не хожу. – Кошмар подул – пар перетек по рукам. – По жратву я не ходок, сама, блядь, знаешь.

– У нас тут столько дармоедов, – сказал Саламандр своей чашке, водруженной на правое колено. – Может, и придется. – Не поднимая головы, снова покосился на Шкета. – С каждым днем все больше.

– Вам-то осталось? – договорила Леди Дракон Адаму; тот заглянул в дымящийся кофейник и кивнул. Она перевела взгляд на Саламандра и загоготала: – На Шкета наезжаешь, а? Чего ты на него наезжаешь?

– А того, что Саламандр у нас большой и тупой, – сказал Кошмар. – Мне-то что, мне Саламандр по кайфу. Большой, тупой и злой. А Шкет мелкий и умный. Но тоже, небось, злой.

– Когда меня подстрелили, – сказал Сиам, – Шкет меня в автобус затащил. Шкет не злой…

– Ай, да заткнись нахуй! – взревел Кошмар и резко перекатился на колени.

Сиам плеснул кофе себе на руку.

Кошмар нет.

Сиам поставил чашку, потряс пальцами, пососал костяшки.

Кошмар заржал, глотнул и опять заржал.

Саламандр поморгал, потер бороду веснушчатым запястьем и еще глубже втянул голову в плечи.

Шкет стиснул пальцы на чашке; руку неприятно жгло.

– Эй, Саламандр? – Шкет пошевелил мозолями на обжигающем фарфоре. – Эй, Саламандр, как думаешь, чего они нас стравливают?

Рыжий с дивана прожег его глазами.

– Я наполовину индеец, – сказал Шкет. – А ты… ты кто? Наполовину ниггер?

Он глянул на Леди Дракон – та переводила взгляд с Саламандра на Шкета и обратно, мерцая черными глазами на темном лице, точно сдерживала усмешку. Кошмар – кожа прозрачно-белая, невзирая ни на какие мускулы, – смотрел поверх чашки прямо-таки недоуменно.

– Они думают, небось, что все выйдет по-простому, да?

Злость Саламандра обернулась озадаченностью. И вдруг разразилась смехом.

– Ага, – сказал он. – Ага, вот только… – Он большим пальцем указал на Кошмара, на Леди Дракон. – По-простому, еще бы. Только наполовину индеец – это полукровка, так? А наполовину ниггер в этих краях – обыкновенный ниггер, и все дела. – Смех гавкнул, запрокидывая Саламандру голову. Но нараставший гнев вытек в комнату презрением.

Смех Леди Дракон утоп в кофе, громко забурлившем под ее опущенными глазами.

– Мы с Саламандром, – Шкет выставил руку вперед для равновесия, покачался, поднялся, – мы с ним на одной стороне, да? – Он перешагнул через кого-то спящего. – Оно и к лучшему, когда вокруг такие сволочи.

– Раскусил он тебя, белек, – хмыкнула Леди Дракон Кошмару.

– Ай, да помолчи уж, – откликнулся тот.

– Он вас обоих раскусил, – сказал Саламандр. – Господи… – Он порылся под девушкой на диване, вытащил свой жилет.

Шкет хотел было обернуться к Денни; но в дальнюю дверь вошла его девчонка.

С очень удивленным лицом.

Шкет пересек комнату. Заметил, что за ним, натягивая жилет, наблюдает Саламандр. И Леди Дракон тоже, и Кошмар, и улыбки у всех разные.

– Кофе хочешь? – спросил Шкет.

Сунул ей чашку, а она взяла и удивилась еще больше. Он протиснулся мимо нее в дверь.

Раковина и столешница завалены посудой. Стол – мусором. Мусорный мешок под столом порвался.

Небо за сетчатой дверью волновалось и вертелось, как зверь на цепи.

Шкет остановился на замусоренном линолеуме и поднес руки к лицу…

Забыл про ножи.

Вдавил основание свободной ладони в глаз. Чистый металл и грязная плоть – он поднес ближе к лицу вооруженную руку, и металл пощекотал ему щеку.

За металлом, и кожей, и сеткой, и деревянными крышами на той стороне улицы небо текло, и пузырилось, и сочилось небом.

Я, подумал Шкет, поиграю в эту игру еще час. Один час. А потом пойду и займусь еще чем-нибудь. Я устал. Это несложно. Просто я устал.

Он тер глаз, пока пятна света не заслонили и ножи, и руку, и небо.

В соседней комнате смеялись.

Чего я тут хочу?

Мальчика? – подумал он, чтобы посмотреть, как эта мысль канет. Мне ведь он по-прежнему нравится? Мне с ним уже скучно (а в мыслях: и все это – гарантия, что ему по-прежнему нравлюсь я).

Ланья, сердито подумал Шкет, ушла. Почему. Потому что я невозможный. И в ошеломлении понял, что хочет ее.

Двойной смех распался на мальчишеский и девичий. Когда они обогнули Шкета, рука в руке, она поспешно отвела взгляд. А Денни не отвел.

Шкет почувствовал, как у него меняется лицо, и не понял, куда оно меняется. Но от этой перемены Денни остановился.

– Иди отсюда, – сказал Денни девчонке.

Та поглядела на них по очереди, с растерянностью и… жаром? А потом слиняла назад в гостиную.

После паузы Шкет сказал:

– Я твоей подруге не очень нравлюсь.

Плечи у Денни подергались мелко и резко.

– Ты с ней неплохо обошелся.

– Да хер там. – Может, велеть Денни уйти, как тот велел своей девчонке. – Иди сюда.

Денни подошел.

Шкет сунул руку в карман, достал Тэкову батарейку.

– Вставь, а?

Лицо у Денни подергивалось, мелко и странно, как плечи. Я творю ритуалы, подумал Шкет. Они тщатся их постичь; и с усилием захлопнул воспоминание о зеленых глазах Ланьи.

Денни помацал проектор. (Цепь пощекотала Шкету грудь.) Прикусив нижнюю губу, Денни открыл сферу. Большим пальцем впихнул батарейку между контактами.

Шкет двинул пальцами, пленными и свободными, по ножам, рукой задел штаны Денни.

– У тебя стояк.

– Я в курсе. – Денни пососал губы и большим пальцем захлопнул проектор. Крышка щелкнула. – Порядок. – Не поднимая головы, развернулся к двери.

Шкет сунул большой палец себе между ног и выпятил гениталии.

– Эй, посмотри.

Денни оглянулся.

– И улыбнись.

Денни рассмеялся, попытался подавить смех. Потряс головой, сказал:

– Ты совсем псих. – И вышел.

– Господи боже! – Мимо него в дверь вошел Тринадцать. – Эй, да это Шкет! – Обернулся и повторил Кумаре, что послеобразом маячила у него за плечом: – Это Шкет. Эй, Шкет, мне сказали, что ты тут, но я думал, ты уже свалил. Как делишки?

Шкет кивнул. У них за спиной закрылась дверь. В этой кухне столько народу не поместится, подумал он.

– Рад тебя видеть! – в ответ кивнул Тринадцать. – Пока ты не свалил. Я, это… – Он оттянул бретельку майки на плече. – Ты же валишь?

– Не знаю.

– То есть ты оставайся сколько хошь. Я не против. Тут одни, сука, крезанутые – я только рад, что ты здесь.

– Спасибо, – сказал Шкет, гадая, что Тринадцати нужно.

– Э… – сказал тот, явно смущаясь. – Э… мне тут сказали, ты с ребятами ебся, не?

– Чего?

– Ну, тут кто-то слыхал, как вы на антресолях кувыркались. Да? – Тринадцать ухмыльнулся; но смущение не прошло. – Я, это, о чем – им лет-то сколько? Пятнадцать? Шестнадцать? Я за них, понимаешь, как бы отвечаю, они ж не очень взрослые, да?

– Я с ними не ебся. Они еблись со мной.

– Ага, – кивнул Тринадцать. – Совсем безбашенные, да? В смысле, чувак, мне по барабану, делай что хошь. Я не про мораль тут. – Он вдруг протянул руку и подтащил Кумару себе под мышку. – Кумаре-то лет… тебе сколько, милая? Восемнадцать? Семнадцать, восемнадцать – почти без разницы, я вот о чем. Просто хорошо бы никто не пострадал, вот и все.

– Я никому дурного не желаю.

– Ага, чувак. Без вопросов, – размашисто кивнул Тринадцать. – Я и не имел в виду. Просто, ну… кое-кто желал. Пошли курнем, а? Ну, это – если охота.

Шкет уронил плененную руку.

– Или потом, если хошь. – Тринадцать снова улыбнулся.

– Это хорошо, что ты хочешь… чтоб никто не пострадал.

Тринадцать замялся.

– Спасибо. – Обнял Кумару покрепче, и оба они вокруг Шкета удалились в соседнюю комнату, а кто-то из-за двери тем временем сказал:

– Ау?..

Она и ее тень на сетке поплыли.

– Шкет? Это ты?..

Дверь открылась – и открылась она, и его память о ней.

Она глядела на него, и рот ее крохотно шевелился – готовился то ли засмеяться, то ли упрекнуть; и что-то шевелилось в зеленых глазах.

– Ой, эй!.. – все равно сказал он, потому что в груди теплело. Поднялось, жаром обдало лицо, и от этого он заулыбался и сощурился. – Эй, я рад, что ты… – Его руки метнулись к ней. Между ними слились она и его память о ней (сетчатая дверь стукнула). Ее щека ударила его по щеке, ее смех счастливо взревел у него в ухе. – Ой, эй, я рад, что ты пришла! – Его руки хлестнули ее по спине – одна чуть-чуть отставлена (и дрожит от желания сжаться), потому что мешает орхидея.

Она отстранилась:

– Точно? – и поцеловала его. – И я рада.

Он тоже ее поцеловал – жестче, дольше, теряясь в поцелуе (а его рука повисла, теряясь в воздухе и металле; он сжал пальцы, разжал), пока не почувствовал, как его буравит что-то твердое у нее в кармане.

Он отодвинулся: рядом с гармоникой лежала его ручка.

Перехватив его взгляд, она сказала:

– Мне бармен «У Тедди» велел тебе передать. Сказал, что ты уронил… – а потом Шкет ее поцеловал (все равно буравило) снова; и не отпускал.

Она опять отстранилась, сморщила нос:

– Вкусно пахнет. – Огляделась, подошла к двери – он следом, – склонилась в гостиную, одной рукой держась за белый косяк. – Эй, Кошмар – а кофе еще остался?

– Будешь, деточка? – а заговорила Леди Дракон. – Налей себе.

Привалившись к косяку, Шкет смотрел, как она идет по комнате.

Она присела, налила – сначала заглянув в чашку; кто-то оттуда, наверно, уже пил, но она пожала плечами – из эмалированного кофейника. Разок оглянулась на Шкета, смахнула со лба волосы, улыбнулась. Вернулась к нему с чашкой. Тепло внутри разрасталось.

Девчонка Денни и Саламандр на диване играли в тосты – сдвигали чашки и смеялись.

Кошмар говорил:

– Я не могу тут зависать целый день! Леди Дракон, ты идешь, эй? Ну правда, я не могу зависать…

Какая-то женщина, просыпаясь, выставила из-под одеяла темные руки с дрожащими кулаками.

Леди Дракон и Адам шептались, сдвинув головы, темно– и светло-коричневую. Адам перебирал свои цепи.

Вдруг подошел Малыш. Нос над пушком новоявленных усов доставал до нижней губы. Тощие пальцы с грязными ногтями сжимали хрустальную сахарницу – по краям запекся сахар.

– Будешь? – Он подбородком указал на рукоять мерной ложки.

– Нет, спасибо, – ответила Ланья.

Шкет тоже покачал головой.

– А, – сказал Малыш и отошел.

Ланья протянула чашку Шкету. Он помог ей обеими руками. Нож задел фарфор, и одну руку Шкет убрал, а другой нащупал связки в тыле ее ладони.

Кофе горечью хлестнул по языку; Шкет сглотнул. Пар пощекотал ноздри.

Она подула; она глотнула; она сказала:

– Крепкий!

– Эй, Малыш! Погоди… Адам, ну-ка вернись! – завопила Леди Дракон, обернувшись, забряцав. – Иди сюда!

Через какую-то дверь – не кухонную – в дом ввалилась толпа народу.

Ланья нахмурилась, поморгала.

Толпа втекла в комнату. Кофейные, шоколадные и тамариндовые лица, руки и плечи проплывали мимо, поворачивались; качались цепи на длинных и коротких шеях под прическами размером с пляжные мячи. Двое мужчин спорили, а третий махал рукой – гибкой, как черный полоз, – и кричал, пытаясь их унять:

– Та лан те, чувак! Чувак, та лан! Та лан…

Минимальные полдюжины белых лиц заслонило и затмило, не успел Шкет их разглядеть. Большинство – черных и других – он узнавал по набегу на «Эмборики». Мужик черного дерева в черном же виниловом жилете приостановился у дивана поделиться с Саламандром впечатлениями, а робкий белый, без жилета и скорпион судя только по цепям (живот и грудь пересечены одиноким длинным шрамом, еще розовым и в коросте), стоял рядом и поджидал шанса вставить слово. Трио было странно знакомое. Черный в виниле – тот, что не наезжал на Шкета в универмаге, из отряда Денни.

На плечо Ланье упала рука цвета старой покрышки; другая такая же опустилась Шкету на плечо; между Шкетом и Ланьей сунулась коротко обкорнанная голова; длинное черно

– Бля-а… – растянутое на два слога.

– Привет, Потрошитель, – сказала Ланья, – отва-ли! – Шкет удивился, что она знает его по имени.

Но Потрошитель – да, это был Джек-Потрошитель – отвалил.

Коренастая белая девица с татуировкой на руке болтала с Кошмаром, и к беседе шумно присоединились двое черных. Кошмар, еще повысив голос, отрезал:

– Слышь, я не могу зависать

– Пошли, – сказал Шкет Ланье. – Хочу с тобой поговорить.

Ее взгляд метнулся из комнаты к его лицу.

– Ладно.

Он кивком поманил ее за собой.

Обогнув кого-то и перешагнув кого-то еще, они вышли в коридор.

Шум извергался, и накатывал, и налетал.

В поисках комнаты с антресолями Шкет толкнул вторую дверь, что попалась на глаза. Но за ней слишком светло…

Сиам, сидя на ящике у зеленой раковины, сказал:

– Эй! – и положил газету на колени. Посмотрел на Шкета с улыбкой, которая раскололась и ссыпалась в восхищенную растерянность. – Я тут… я тут газету читаю. – Кожа на ладони под бинтом шелушилась. Сиам снова одарил их бурой улыбкой, передумал, забрал ее назад. – Просто газету читаю. – Поднялся. Газета упала на пол. Половицы некогда выкрасили бордовым.

В широком окне веранды – ни стекла, ни сетки. Город уходил прочь под горку.

– Видно так… далеко, – сказала Ланья у плеча Шкета. Глотнула кофе. – Я и не знала, как далеко отсюда видно.

Но Шкет хмурился.

– Это что?

За последними домами, за кипящей серостью, там, где теоретически можно было поместить горизонт, горела низкая дуга.

– Похоже, солнце встает, – сказала Ланья.

– Не, – сказал Сиам. – Уже вечер скоро. Может, это… – Он снова глянул на Шкета, осекся.

– Может, это пожар, – сказал Шкет. – Слишком широко, не бывает такого солнца.

Сиам сощурился. Дуга была красноватая. Несколько домов за прорехой парка тронуло медью – в дымке она побледнела почти до белого золота.

– Иногда, – сказал Сиам, – если луна совсем низко над горизонтом, вон там, тогда кажется, что она гораздо больше. Может, тут с солнцем та же петрушка иногда?

– Ты же сам говоришь, что скоро вечер. – Шкет тоже сощурился. – И вообще, оно в десять раз шире, чем надо. – Он оглянулся на Ланью: – Пошли.

– Ага. – Она взяла его за руку – ту, что в ножах, – просунула пальцы сквозь металл, сжала два его пальца.

Они вернулись в коридор.

В комнате с антресолями не было двери.

– Если там никого, – сказал Шкет, – можем поговорить.

– Хочешь еще кофе?

– Нет.

Она выпила половину (а он между тем думал, что ей, наверно, горячо) и отставила чашку на заваленную чем-то гладильную доску позади мотоцикла.

– Забирайся наверх.

Она взобралась, обернулась:

– Никого.

– Давай.

Она залезла – исчезла сначала одна кроссовка, затем другая.

Шкет вскарабкался следом.

– Слушай, – сказала Ланья, когда он поставил на доски второе колено, – я пришла, потому что хотела извиниться, что я… ну, это. Убежала вот так. И вела себя, как будто злюсь.

– А, – сказал он. – Нормально. Ты же правда злилась. Я просто рад, что ты пришла. – Уперевшись кулаком в одеяла, он сел на пятки, разглядывая ее силуэт против жалюзи. – Ты как узнала, что я здесь? – Хотелось положить голову ей на колени; хотелось носом потереться у нее между ног. – Ты как меня нашла на этот раз? Кто видел, как я с утра забрел сюда, и прибежал тебе рассказать?

– Но говорили, что ты здесь уже…

– Ну конечно! – Он подался назад, резко хохотнул. – Меня снова не было пять дней! Да?

Ее силуэт нахмурился.

– Или шесть. Или десять… И про меня опять болтали, говорили, что я живу тут, хожу в набеги со скорпионами, репутацию себе зарабатываю. – Хотелось обнять ее теплые щеки шершавыми уродливыми ладонями. Он продолжил, и голос у него вдруг охрип, искалечился: – С самой нашей первой встречи я тебя вижу каждый день… – Обе руки, в ножах и без ножей, он подтянул к себе, и мускулы, цепи, кожа, нервы и металл легли на колени, совершенно перемешавшись, тяжелые, спутанные и цепкие. – Правда! – сказал он, сглотнул. – Такое ощущение. У меня…

Она сказала:

– Я вот об этом, в том числе, и хотела поговорить. Когда ты уснул в церкви, а я ушла, я подумала, может, ты захочешь узнать, что было, пока ты… пока тебя не было. Ты сказал, что пошел искать меня в парк, в коммуну. Я подумала, тебе интересно, что там случилось, после того как этот мужик с ружьем…

– Я… – пальцы, и металл, и сбруя шевельнулись на коленях, – я не… то есть я живу в одном городе. – Он шевельнулся, но поднять их не смог. – Может, ты живешь в другом. В моем время… подтекает; плещет назад и вперед, переворачивается и показывает, что у него… на брюхе. Все подвижно. Да, может, ты и объяснишь. Свой город. В твоем городе ты нормальная, а я псих. Но в моем псих – ты! Ты мне рассказываешь, что происходит, но я-то вижу другое! Может, только в этом городе я и могу жить. Мужик с ружьем? В парке? – Он хрипло усмехнулся. – Прямо не знаю, хочу ли я жить в твоем городе!

Она молчала; разок он заметил, как она дернула головой – ее посетила идея, но она решила ее не высказывать, а затем высказала другую:

– Ты говоришь, ты видел меня… вчера вечером в церкви? А перед этим – вчера… утром? В парке. Ладно. Я принимаю, что ты это видишь так, если ты принимаешь, что я вижу иначе. Хорошо. – Она протянула руку к его колену, не совсем его коснувшись. – Мне интересно про твой… город. Но когда-нибудь вскоре спроси меня, что творится в моем. Может, там тебе что-нибудь пригодится.

– Моя тетрадь у тебя?

– Да, – улыбнулась она. – Я подумала, тебя так вырубило, что ты можешь забыть ее на полу. Ты там странное писал.

– Стихи?

– Помимо прочего, – сказала она.

И от этого он насупился, потому что тепло, так и не нашедшее исхода, отчасти объяснялось тягой писать.

– Я рад, что она у тебя. И рад, что ты ко мне пришла. Потому что я…

Шаги внизу.

И из-за края возникла голова Денни.

– Эй, слышишь? Это… ой. Ты. – Денни заполз на антресоли, а следом полез кто-то еще.

Она остановилась – едва показалась макушка – и узнала Шкета, и угрюмая гримаса сменилась обреченной, и затем девчонка долезла до конца, раскачивая грудями под синим свитером.

– Э-э… это их антресоли, – пояснил Шкет Ланье.

– Его, – сказала девчонка. – Не мои. Весь этот хлам тут его. Мы просто от толпы сбежали.

– Видишь, – сказал Шкет, – можно было не рассказывать мне, что творилось, пока меня не было, а поинтересоваться, что творилось здесь.

– Да пожалуйста, – сказала Ланья. – И что?

– Во-первых, я трахнул этих двоих. И вот это как будто сутками длилось…

Денни вздернул подбородок.

Девчонка тихонько вздохнула.

– С Денни трахаться неплохо, – сказал Шкет. – С ней тоже. Но иногда выходит немножко нервно.

– Денни?.. – сказала девчонка.

Тот сел на пятки, стрельнул глазами в Ланью, затем в Шкета.

– К примеру, – сказал Шкет, и руки его внезапно разошлись, – можем опять потрахаться. Вчетвером. Может, так лучше выйдет…

Девчонка сказала:

– Денни, я ухожу с Саламандром и его друзьями. Я же тебе говорила. Слушай, мне пора…

– А, – сказал Денни. – Ну ладно тогда.

– Уверена? – спросил Шкет. – Я-то о том, что, может, тебе так приятнее, если…

Девчонка замерла на краю антресолей.

– Слушай, – сказала она. – Ты, наверно, хочешь как лучше. Но ты просто не понимаешь. Это не мое. Может, ему подойдет, – она кивнула на Денни. – Я даже не знаю… А тебе как? – Это она Ланье.

– Не знаю, – ответила та. – Никогда не пробовала.

– Я не против, если кто-то смотрит, – сказала девчонка, – если друг. Но что мы делали, – она пожала плечами, – это не мое. – Она спустилась, остановилась – опять видна только голова. – Денни, до скорого. До свидания, – такой тон Шкет помнил по квартире на шестнадцатом в «Лабри». Спустя миг она обо что-то споткнулась, придушенно, испуганно сказала: – Ёпта… – и ушла.

Шкет поглядел на Денни, на Ланью, на Денни.

– Мы… – начал он. – Мы просто… мы подумали, пойдем сюда, потому что, ну, там слишком людно. Ну, толпа, да.

– Ничего, – сказал Денни. Скрестил руки. – А мне можно посмотреть?

Ланья рассмеялась и села, спиной прислонившись к краю окна. На волосы ей лег шрам света из-за жалюзи.

Денни перевел взгляд на нее:

– Я это люблю. В смысле, иногда, это же я тут живу. Он знает.

– Конечно, – сказала Ланья. – Логично. – Кивнула и опять засмеялась.

– Мы хотели просто поговорить, – сказал Шкет.

– А, – сказал Денни. – А я подумал… ну, ты же вот предложил, что нам надо вчетвером… это. Всем вместе.

– Ты и правда живешь в странном городе, – сказала Ланья. – Может, я тоже. – Глянула на Денни: – А ты где живешь?

– Я – тут. – Денни сдвинул брови. – В основном.

– А. – После паузы Ланья сказала: – И вы друг друга того? Ну так давайте вы вдвоем тогда, – она вытащила из-под себя ноги, подняла коленки, уронила между ними сплетенные кулаки, – а посмотрю я. Я бывала в соседней комнате, когда два парня трахались. А в той же постели не была. Меня даже как бы заводит.

Шкет сказал:

– Да я-то имел в виду…

– Я поняла, – сказала Ланья. – Ты хочешь, чтоб мы с Денни трахались, а смотрел ты. Ну, – она пожала плечами, отбросила волосы и ухмыльнулась: – Я считаю, ты ничего, – это она Денни. – Я не против.

– Господи, – сказал Денни, – я даже не знаю… – и переключил эмоциональную передачу: – потому что, понимаешь, мы так и… – и снова переключил: – делали уже. Получилось ничего. Но… – Он оперся на кулаки, опустил бедра. – Просто это не ее… – Он глянул за край антресолей. – Ну, она сказала. И так я тоже никогда не делал.

– А, – ответила Ланья, сдвинув локти.

Шкет подумал: я по-прежнему не знаю, как ее зовут.

– Эй, – сказал он Ланье. – Иди сюда.

Ланья поджала губы, помялась, закаменев руками; а потом они смягчились. Она придвинулась.

– И ты тоже, дебил ебаный. – Денни прямо-таки рухнул на него сбоку. Шкет поймал его шею сгибом локтя. Ножи пролетели мимо лица Денни, смутного в полумраке. Шкет крепко обхватил Ланью за плечи – ладонь легла эполетой на блузку, ключицу, мускул. – Кто не играет, тот не смотрит.

Он собирался добродушно прижать их к себе, отпустить, может, еще шуточку, а затем отпустить и их. Но на миг почувствовал, что эти двое – совершенно разной температуры; и нечто в его собственном жаре сложилось, разрешилось, разошлось. А Денни (плечо горячее и по-прежнему пыльно-сухое) потянулся поперек его груди, положил два пальца Ланье на щеку (ее шея прижималась к Шкетову плечу прохладнее и мягче, словно только что высохла после дождя) и сказал:

– Ты… – и осекся, когда и она протянула руку, положила ладонь ему на шею.

Шкет сказал:

– Ага…

Она смотрела, и что-то случилось с ее лицом, стало тихим смехом, и она поглядела в глаза Шкету, и Денни, и снова Шкету, и прижалась крепче.

Денни вдруг дернул головой. Его ответный смех – резкий, режущий. Но напряг в этом смехе, если и был – подтаял.

– После сегодняшнего утра, – сказал Шкет, – только попробуй, хуесос, рот открыть – там тогда не мой хуй окажется…

– Шкет!.. – всерьез возмутилась Ланья.

Но Денни схватил ее за предплечье, сунулся лицом ей в ладонь.

У Шкета в механизмах между животом и пахом что-то напружинилось. Денни полез через него. Шкет вытянул между ними ногу – что-то заскреблось. Ланья оперлась на локоть. Рука Шкета притянула ее назад. Это неуклюже, подумал Шкет. Неуклюже! – и отчаяние, которое он сдерживал… сколько уже? – прорвалось. Ему показалось, он вот-вот заплачет. Вырвался лишь громадный безголосый вздох.

Денни положил голову Ланье в ладонь, лежавшую у Шкета на груди. И тихонько сказал:

– А мы не будем раздеваться… на этот раз?

Ланья другой рукой провела Денни по голове, взяла его за ухо.

– Не тяни, – сказал он.

– Я не тяну, – ответила она. – Я щекочу.

– А, – сказал он. А затем: – Приятно. – А затем, подняв голову: – Ты, может, сними хотя бы это.

(Шкет посмотрел на свою руку, так и зависшую в воздухе. Гомон в соседней комнате поутих.)

Ланья вдруг села.

– Ой-ё. Точно. – Надела одну из своих странных гримас. – Я даже не заметила!

Встав над Шкетом на колени, она приподняла его запястье, нащупала застежку. Шкет изумился донельзя, когда с ее руками сплелись руки Денни, и ножи открылись, отпали, и ничего не неуклюже: сбрую сняли, запястье покалывало.

Ланья поставила орхидею на подоконник под жалюзи, и орхидея замерла вертикально, высокой блестящей короной.

Шкет повертел освобожденной рукой, посмотрел, как гнутся волосатые костяшки и убитые кончики, – мозолистые ладони и суставы сжимались, разжимались, а потом рука устала, и задрожала, и упала. Кто-то подергал его за ремень. Кто-то стянул у него с плеча жилет. Шкет засмеялся, повернулся, а между тем через некую дверь в другой комнате вышло много людей.

Они занялись любовью.

Получилось энергично. Получилось грациозно. Получилось мощно. Он был теплом, что струилось вокруг них, между ними. Они были теплом, что струилось вокруг него, между ним и ними. Один раз, закрыв глаза, лицом во влажное одеяло, он провел рукой по ее грудной клетке, костяшкой большого пальца у нее под грудями (она затаила дыхание…), до плеча (…и выдохнула), а потом по руке, до сгиба ее локтя на животе Денни, и дальше, до кисти, сжимавшей Денни пенис.

Спустя миг его рука отодвинулась, наткнулась на дамбу ее бедра, перебралась. Он вдавил кончики пальцев в волосы у нее на лобке, скользнул вниз – взял в горсть, вдавил. Потрогал их гениталии – сначала одной, затем другому. Наконец рывком поднялся на колени, одно колено перенес через них, посмотрел, как они смотрят, поморгал. По щеке тек пот. Капля застряла в ресницах и задрожала. Он склонил голову.


* * * | Дальгрен | * * *