home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

– …точно видели?

– О да.

– Вы тогда уже приехали?

– Именно так.

– Вы же говорили, что не видели всего.

– Я застал последние минут, наверно, десять-пятнадцать. Пришел Роджер и разбудил меня, чтоб я посмотрел.

– Так вы из дома смотрели?

– Ну, сначала из окна. Потом мы вышли в сады. И должен сказать, было довольно странно.

Остальные засмеялись.

– Эй, – сказал Пол Фенстер, привстав и оглядывая тех, кто сидел. – Мы тут капитана совсем в угол зажали. Раздвиньтесь слегка, а?

– Да ничего. Если б я хотел выйти, я бы напролом.

– Я так понимаю, – мадам Браун нагнулась, потрепала Мюриэл по морде, – у вас объяснений не больше, чем у нас.

– Честно скажу: я, по-моему, ничего страннее никогда не видел.

– В космосе так же странно? – подал голос мужчина в лиловой ангоре.

– Признаться, нынче день был довольно… скажем так, космический.

Опять засмеялись.

Сидевший подле Тэка грузный белокурый мексиканец в одеяльной рубахе поднялся, направился к двери и вышел, разминувшись со Шкетом на фут. Тэк заметил Шкета. Поманил наклоном головы.

Заинтересовавшись, Шкет подошел и сел на освободившееся место.

Тэк подался к нему и шепнул:

– Капитан Кэмп…

Человек десять, подтащив стулья, сидели и слушали коротко стриженного человека в зеленой рубашке с коротким рукавом, устроившегося в угловой кабинке.

Тэк сложил руки на животе, и на блондинистой груди вздулась кожаная куртка.

– Мне вот что любопытно… – объявил Лиловая Ангора. – Сидеть, собака, сидеть. – (Это Мюриэл на миг изменила хозяйке). – Мне любопытно вот что: может, это фокус? В смысле, не может так быть, что это иллюзия и ее кто-то подстроил? То есть… как бы это… вдруг она рукотворная?

– Ну… – Капитан оглядел слушателей. – Он же у вас инженер? – Его взгляд остановился на Тэке – а тот с пронзительным хохотком запрокинул голову.

Я прежде не видел, чтоб он так смущался, подумал Шкет. И таких звуков он от Тэка прежде не слышал.

– Нет, – сказал Тэк. – Нет, боюсь, вся известная мне инженерия тут ни при чем.

– А мне любопытно… мне любопытно вот что, – сказал Фенстер. – Вы были в космосе. Вы были на Луне… – Он помолчал, затем прибавил другим тоном: – Вы один из тех, кто взаправду был на Луне.

Капитан Кэмп лишь внимательно слушал.

– У нас тут было некое… астрологическое явление, и оно всех немало потрясло. Я хотел спросить: вы… ну, вы же были на Луне – вы, наверно, понимаете больше нашего.

По лицу Кэмпа скользнул призрак улыбки. Шкет поискал в памяти имена астронавтов из первых четырех экспедиций на Луну, за которыми пристально следил, постарался припомнить, что мог, о пятой. Капитан Кэмп скрестил руки на столе. Ростом капитан не выдался.

– Безусловно, не исключено, – юго-западную речь Кэмп размечал легкими кивками, – что имеется астрономическое, а точнее, космологическое объяснение. Но скажу вам правду: мне оно неизвестно.

– Вы как считаете, нам стоит тревожиться? – спросила мадам Браун, ничуть не тревожась.

Кэмп, в чьей стрижке седина мешалась с золотом, снова кивнул:

– Тревожиться? Мы же сидим здесь. Мы живы. Это, конечно, не причина не тревожиться. Но тревога едва ли поможет, правда? Вчера – сутки назад – я был в Далласе. Будь эта штука и впрямь такая огромная, будь это в самом деле небесное тело, комета или солнце, я подозреваю, его бы давным-давно разглядели в телескопы. А мне никто ни словом не обмолвился.

– Вы, капитан, похоже, не считаете, что дело серьезно.

Улыбка Кэмпа говорила ровно об этом. А сам Кэмп сказал:

– Я же видел – во всяком случае, отчасти.

– Тогда, – сказал Шкет, и остальные обернулись, – вы не знаете, какое оно было громадное.

– Боюсь, в этом, – ответил капитан, – и загвоздка. – Подбородок у него был шире лба. – Вы все, и Роджер тоже, говорите, что оно заслонило практически полнеба. Очевидно, что я застал лишь крохотный фрагмент. И была еще эта история про… Джорджа, если не ошибаюсь?

Тэк оглядел зал, нахмурился и шепнул Шкету:

– Джордж был только что. Видимо, свалил как раз перед твоим приходом…

– Боюсь, этого тоже никто не видел за пределами… Беллоны. И Роджер говорит, что не видел.

– А вот я видел, – прошептал Тэк.

– А вот я видел! – вскричал кто-то.

– Что ж, – улыбнулся Кэмп. – Видели немногие, а уж за пределами Беллоны – никто.

– Вы же видели, что сегодня было. – Тедди, скрестив руки, подпирал стенку соседней кабинки.

– Ну да, видел.

– То есть вы хотите сказать, – бодро возвестил Фенстер, – что слетали на Луну и обратно, но по дороге вам не попалось ничего такого, что хоть как-то объяснило бы сегодняшнюю историю?

Кэмп ответил:

– Не-а.

– И что проку тогда, я вас спрашиваю? – Фенстер заозирался, ища, кого бы хлопнуть по спине. – Что тогда проку?

Кто-то сказал:

– А вы ведь уже не работаете в космической программе?..

– Ее так просто не бросишь. На той неделе я проходил медосмотр – проверяли, нет ли долгосрочных изменений. Это теперь навсегда. Но я участвую не так активно, как другие.

– Почему вы ушли? – спросил Лиловая Ангора. – Вы так решили или они… если вы можете ответить?

– Ну-у. – Это была обдуманная фраза сама по себе. – Я подозреваю, в то время для них эта тема была щекотливее, чем для меня. Но вряд ли они так уж хотели со мной работать, если я сам не хотел. Мой интерес к космической программе остыл примерно на приводнении. Последующие эксперименты, исследования – это было важно. Парады, праздники, конференции, публичность перестали развлекать где-то через месяц после выхода из барокамеры. Все остальное – и меня, наверно, острее, чем прочих, такой уж я человек – просто раздражало. А вдобавок, – тут он улыбнулся, – я был славен тем, что на вечеринках порой брал гитару и исполнял фолк. Песню-другую, без политики, ничего такого. Но они все равно не одобряли.

Все рассмеялись. Шкет подумал: он что, серьезно?

И другая мысль, заиканием: моя реакция на его действие запрограммирована, как его действие. И Шкет рассмеялся, хотя и позже остальных. Двое-трое на него покосились.

– Нет, – продолжал Кэмп, – я себя считал эдаким авантюристом… насколько может быть авантюристом летчик-испытатель. «Аполлон» был приключением – почти восьмилетним, если считать подготовку. Но когда все закончилось, мне захотелось нового.

– И вы приехали в Беллону? – спросила мадам Браун, а Фенстер сказал:

– Когда на Луне уже побывал, что еще остается?

– Совершенно верно…

Это Кэмп на какой вопрос отвечает? – подумал Шкет.

– …но это я только начинаю понимать.

– А вы здесь как официальное лицо? – спросила какая-то женщина.

– Надо полагать, – прибавил Фенстер, – официально вас не исключали.

– Нет. Здесь я неофициально.

– Это что значит? – парировал кто-то.

Фенстер помрачнел, обидевшись за Кэмпа, а тот ответил лишь:

– Они знают, что я здесь. Но предварительного инструктажа не было. А когда вернусь, меня не спросят, что я тут делал или видел.

– Давайте-ка распустим эту Звездную палату[35]. – Фенстер поднялся. – Хватит, капитан оказал нам любезность, поговорил со всеми разом, но дадим человеку возможность пообщаться по-людски.

– Это очень неформально, – возразил Кэмп, – в сравнении с тем, к чему я привык. Впрочем, я не откажусь просто побродить.

– Расходимся, расходимся, – и Фенстер замахал руками, шугая слушателей.

Кое-кто встал.

Бармен закатал манжеты поверх расплывчатых синих зверей и откочевал к стойке.

Тэк заскрежетал стулом:

– Всё, довольно, дайте капитану спокойно выпить. Мадам Браун, вам, похоже, тоже не помешает.

Шкет свесил руки и потряс, чтоб перестало покалывать.

Тэк встал, приподнялся на цыпочках, повертел головой:

– Куда Джордж-то делся? Он страшно увлекся, как узнал, что у нас тут настоящий лунный человек.

Вдвоем они отошли к бару.

Тедди расставлял стулья по местам.

Едва десяток слушателей убрели от кабинки капитана, бар словно опустел.

– Я думал, может, Ланью застану.

Тэк сцепил руки:

– Я ее не видел. Мадам Б., наверно, знает, где она. – И расцепил. – Эй, читал в «Вестях» рекламу – на всю третью полосу растянули. Поздравляю. – Тэк сдвинул брови. – Кстати, а ты-то чем занимался, когда явился великий белый свет? Точнее, оранжевый. Есть соображения? Надо же чем-то время занять, пока ждем, наступит ли завтра.

Шкет оперся грудью на сплетенные пальцы:

– Не знаю. Я особо ничего не делал. Со мной всякие люди были. Они, по-моему, испугались сильнее. Знаешь, я сначала подумал… – (Бармен выставил бутылку пива.) – Нет, это идиотизм. – Шкет подтащил бутылку к себе, оставив полосу влаги на стойке. – Да? – В ней мерцали свечи.

– Что?

– Я хотел сказать: я сначала подумал, что мне это грезится.

– Если б я сейчас проснулся, мне бы сильно полегчало.

– Нет. Я не о том. – Шкет раз, и другой, и третий, и четвертый, и пятый оторвал бутылку от влажных колец внахлест. – Когда оно вставало, я сходил посмотреть; и подумал, что, может, сплю. И вдруг проснулся. В постели. Но когда встал, оно никуда не делось. И потом, когда зашло, я опять лег. И до сих пор, – он улыбался сам себе, пока улыбка не пересилила судорогу и по-дурацки не выскочила на лицо, – я не знаю, что мне пригрезилось, а что нет. Может, я видел не больше капитана.

– Ты уснул?

– Я устал. – Собственный ответ Шкета рассердил. – А ты что делал?

– Господи, я… – (Бармен принес Тэку бутылку.) – Что делал я? – Тэк фыркнул. – Я увидел свет из-за бамбуковых жалюзи – помнишь, у меня висят? – и вышел на крышу глянуть. Минуты три смотрел, как оно встает. А потом психанул.

– И что сделал?

– Спустился по лестнице и просидел там в темноте с час… наверно. У меня паранойя насчет радиации… не, ты не смейся. Может, мы в ближайшие шесть часов начнем лысеть, все капилляры полопаются. В конце концов мне стало страшно сидеть в темноте, и я пошел еще посмотреть… – Он перестал рисовать бутылкой мокрый круг. – Хорошо у меня хоть сердце здоровое. Эта штука полгоризонта сожрала – смотрю на один край, другого не вижу. Смотрю туда, где крыши его отрезают, – и не вижу верха. – Его бутылка зарокотала по стойке. – Я ушел обратно на лестницу, закрыл дверь и заплакал. Плакал часа два. Не мог успокоиться. Пока плакал, много о чем успел поразмыслить. В том числе, кстати, о тебе.

– Что?

– Помню, сидел и думал, не таково ли безумие изнутри… а, ну вот, ты обиделся.

Шкет не обиделся. Но теперь подумал, что, может, стоило бы.

– В общем, извини. Такая у меня была, короче, мысль.

– Ты правда так испугался?

– А ты – нет?

– Вокруг многие испугались. И я тоже примерял, что это за ужас может быть. Но если это был один из них, я ничего поделать не мог.

– Ты и правда почти такой чудик, каким тебя все изображают. Слушай, когда балансируешь на краю, когда выясняется, что земля и впрямь кругла, когда узнаёшь, что все-таки убил своего отца и женился на матери, или когда смотришь на горизонт, а там восстает такая фиговина… ну, это, – хоть как-то по-человечески откликнуться ты должен? Засмеяться, заплакать, запеть, я не знаю! Нельзя просто лечь вздремнуть.

Шкет потоптался в руинах своей паники:

– Я… смеялся много.

Тэк опять фыркнул:

– Ладно, значит, ты все-таки не малахольный, чему я бы отнюдь не обрадовался, а просто храбрый, как все твердят.

– Я? – Не может быть, подумал Шкет, что храбрость изнутри такова.

– Извините, – сказал юго-западный голос ему в другое ухо. – Мне указали на вас и представили… Шкетом?

Шкет со своей паникой обернулся:

– Ага?..

Кэмп поглядел на нее и рассмеялся. Шкет решил, что Кэмп ему нравится. Тот сказал:

– Мне поручили передать вам кое-что от Роджера.

– Чего?

– Он сказал, что я, если сюда приду, вероятно, встречу вас. Он бы хотел, если вы не против, позвать вас в гости через два воскресенья на третье. Он говорит, что утрамбует время поплотнее, так что осталось чуть меньше двух недель, – как вы это терпите, я прямо даже и не знаю… – Капитан опять засмеялся. – Роджер хочет устроить праздник в вашу честь. По случаю выхода книги. – Он прервался на уважительный кивок. – Видел ее. Красивая. Удачи вам.

Шкет поразмыслил, что бы такого сказать. Измыслил так:

– Спасибо.

– Роджер сказал: приходите вечером. И приводите двадцать или тридцать друзей, если угодно. Он говорит, это ваш праздник. Начнется на закате; в третье воскресенье.

– Сволочь самонадеянная, – сказал Тэк. – На закате? Мог бы и обождать – проверить, наступит ли завтра утро. – Одним пальцем он надвинул козырек на лоб и отошел.

Шкет соображал, какие бы заявления вставить в паузу, и тут Кэмп, видимо, решил попробовать сам:

– Боюсь, я мало смыслю в поэзии.

Мне, понимал Шкет, Кэмп нравится. Но будь я проклят, если знаю почему.

– Я, правда, кое-что прочел у Роджера. Но если стану расспрашивать, выставлюсь, наверно, только хуже.

– Мммм, – кивнул Шкет и задумался. – Устаете, когда люди задают вопросы?

– Да. Но сегодня, в общем-то, обошлось. Мы хотя бы говорили о реальных вещах. О том, что прямо сегодня и происходило. Лучше так, чем эти дискуссии, когда говорят: вот вы астронавт – а вы верите в длинные волосы, аборты, расовые взаимоотношения или оральные контрацептивы?

– Вы очень публичный человек, да? Вы говорите, что больше не сотрудничаете с космической программой. Но вы же ее тут рекламируете.

– Совершенно верно. И не утверждаю, будто занят другим. Ну, разве что развлекаюсь. Они уже примиряются с тем, что на публике их представляет нонконформист. – Кэмп огляделся. – Хотя рядом с большинством из вас, даже с кое-какими субъектами у Роджера, я – плюс-минус лицо истеблишмента, невзирая ни на какой фолк, да? То есть выходит, что я – крупнейший нонконформист Беллоны. Я не против.

– Вас спрашивают, ушли вы или вас выгнали. А что вы делаете, когда вам задают одни и те же вопросы, раз за разом? Особенно неловкие?

– Публичная персона, выслушав один вопрос больше трех раз, придумывает, как честнее всего ответить публично. Особенно если вопрос неловкий.

– А этот вопрос вам часто задают?

– Ну-у, – Кэмп поразмыслил, – больше трех раз.

– Тогда, наверно, можно вас и про Луну расспросить, – ухмыльнулся Шкет.

Кэмп кивнул:

– Вполне безопасная тема.

– Можете рассказать про Луну такое, чего раньше никому не рассказывали?

Секундная пауза, и Кэмп рассмеялся:

– Вот это – что-то новенькое. Не уверен, что вас понял.

– Вы были на Луне. Я хочу знать про Луну такое, что знает лишь тот, кто там взаправду побывал. Не сенсации. Просто что-нибудь.

– Весь полет транслировали в прямом эфире. И мы довольно подробно отчитались. Постарались сфотографировать примерно все. Вдобавок это было несколько лет назад; и мы провели снаружи часов шесть с половиной.

– Да, я знаю. Я смотрел.

– Тогда я все равно не понимаю.

– Ну, я могу притащить пару телекамер, допустим, сюда, снять много-много кадров, телеочерки про всех людей, рассказать, сколько их тут, все такое. Но потом, если меня попросят рассказать о том, чего не было в репортаже, я закрою глаза и как бы мысленно себе нарисую, что тут есть. И скажу, например: вот за барной стойкой, где бутылки, вторая бутылка слева… не помню, что на этикетке, но жидкость была самую чуточку ниже верхушки стеклянного конуса на дне. – Шкет открыл глаза. – Я понятно?

Кэмп кулаком потер подбородок:

– Я не привык так рассуждать. Но интересно.

– А вы попробуйте. Скажите про какую-нибудь скалу, или кучу камней, или форму горизонта – про что вы никому больше не говорили.

– Мы снимали горизонт на все триста шестьдесят градусов…

– Тогда что-нибудь другое.

– Такие штуки проще про модуль рассказать. Помню… – И он склонил голову набок.

– Тоже, в общем, пойдет, – сказал Шкет. – Но мне бы лучше про Луну.

– О, я знаю. – Кэмп подался к нему ближе. – Когда я спустился по трапу – помните, там такие алюминиевые опорные ноги, на которых модули стояли? Вы сказали, что смотрели, да?

Шкет кивнул.

– В общем, я доставал оборудование из дополнительных отсеков – на поверхности пробыл с минуту, а может, и минуты не прошло; когда еще не было фотографий с зондов, многие считали, что Луна покрыта пылью. Но там такая буро-лиловая грязь, и скалы, и гравий. Нога совсем не утопает.

Шкет подумал: трансляция.

Шкет подумал: трансценденция.

– Опорные ноги у модуля на таких, знаете, карданных шарнирах. Короче. Та, что слева от люка, встала кривовато, на камешек какой-то, дюйма в два. Тени были довольно резкие. Я шел мимо, и моя тень, видимо, легла на эту ногу. И под ней тоже тень, потому что нога стоит на камне, и еще моя тень, и на миг мне померещилось, будто там шевельнулось что-то. Понимаете, да? Я волновался – я же на Луне. И это было совсем не похоже на тренировки. Но я помню, как секунды три, делая, что надо было делать, я думал: «Там под опорной ногой лунная мышь или лунный жук». И чувствовал себя дурак дураком – я же не мог ничего сказать, я трансляцию вел, описывал, что вижу, – потому что не может быть на Луне ничего живого, правильно? Говорю же, секунды две всего соображал, что там такое. Но это были довольно странные две секунды. Вот. Никому не рассказывал… нет, погодите, я, кажется, обмолвился Нилу[36], когда вернулся. Но он, по-моему, не слушал. И я это излагал как анекдот.

Формация. Шкет подумал: трансформация.

– Вы об этом?

Шкет ждал, что под конец истории Кэмп заулыбается. Но все его черты замерли у самых границ серьезности.

– Да. О чем вы сейчас думаете?

– Хочу понять, почему рассказал вам. Но видимо, такова Беллона – сюда едешь, чтобы делать новое, да? Увидеть новое. Заняться новым.

– А что о Беллоне говорят снаружи? Те, кто возвращается отсюда, повествуют о жизни в туманной пелене? С кем вы говорили – кто подбил вас приехать?

– Я, по-моему, не встречал тех, кто приезжал и вернулся, кроме Эрнста Новика. А с ним мы поздоровались мимоходом, и все – поговорить не удалось. Я встречал тех, кого отсюда эвакуировали в самом начале. Я так понимаю, едва телевидение бросило попытки освещать, люди бросили обсуждать – сейчас о Беллоне не говорят.

Шкет уронил голову.

– Упоминают ее… – продолжал Кэмп. – Ну вот сидишь, скажем, у кого-нибудь в гостиной, в Лос-Анджелесе или в Солт-Лейке, болтаешь о том, о сем и об этом, и кто-то роняет имя – мол, знал когда-то одного человека из Беллоны. Один мой друг, физик, приехал из Университета Монтаны и рассказал, что подбросил двух девушек – они говорили, что едут сюда. Он еще очень удивился, потому что, судя по последним репортажам в газетах, тут должна была стоять кордоном Национальная гвардия.

– Это я тоже слыхал, – сказал Шкет. – Но за некоторое время до того, как пришел. Никакой гвардии не видел.

– Давно вы здесь?

– Не знаю. По ощущениям – уже довольно-таки. Но наверняка не скажу. – Шкет пожал плечами. – Иногда хотелось бы знать… больше.

Кэмп старался не хмуриться.

– Роджер говорил, что вы интересный человек. И он не ошибся.

– Мы с ним незнакомы.

– Он сказал.

– Вы, наверно, тоже не знаете, надолго ли задержитесь?

– Да я пока и не решил. Ехал-то я не то чтобы в отпуск. Но я здесь уже несколько дней и должен сказать, особенно после сегодняшнего, – я не вполне понимаю, что тут творится.

– Вы тоже интересный, – после паузы сказал Шкет. – Но я не знаю – это потому, что вы были на Луне, или вы интересный сам по себе. Вы мне нравитесь.

Кэмп засмеялся и взял бутылку.

– Ладно, раз уж мы так разоткровенничались. С какой бы радости мне вам нравиться?

– Потому что, хоть вы и публичная персона (а публичные персоны – это прекрасно, если ты вдруг публика), частное «вы» в вас тоже проглядывает. По-моему, вы очень гордитесь тем, что сделали, и вы скромны и говорить об этом хотите только всерьез – пусть даже шутливо всерьез. И чтобы уберечь эту скромность, вам, я думаю, приходилось делать то, что приносило не очень-то много счастья.

Кэмп неторопливо произнес:

– Да. Но, сказав мне это, вы добьетесь чего?

– Вы мне нравитесь, поэтому я хочу, чтобы вы мне чуточку доверяли. Если показать, что я вас отчасти понимаю, может, вы будете мне доверять.

– А, ха! – Кэмп отшатнулся, неубедительно изображая некую театральность. – Чисто умозрительно: допустим, отчасти вы понимаете – откуда мне знать, что вы не используете это против меня?

Шкет опустил взгляд на оптические бусины на запястье, повертел рукой: две вены сливались на ладони под большим пальцем и убегали под цепочку.

– Меня уже третий раз об этом спрашивают. Пора, наверно, придумать публичный ответ.

Тэк болтал с кем-то у двери. Порог бара перешагнул Джек – небритый и несколько встрепанный. Тэк обернулся к молодому дезертиру, а тот огляделся, поглядел на капитана Кэмпа. Тэк кивнул – что-то подтвердил. Джек что-то схватил – не исключено, что прислоненное к стене ружье, – и выскочил из бара почти бегом.

– Я, по-моему, уже придумал ответ, – сказал Шкет.

Капитан Кэмп сказал:

– …мммм, – а затем: – Я тоже.

Шкет улыбнулся:

– Это хорошо.

– Понимаете, – Кэмп вперил взгляд в барную стойку, – есть вещи, которые не приносят мне счастья. Но ровно о них мужчина едва ли расскажет… ну, вам всем, которые с косматыми шевелюрами, в странных шмотках и бусах. Или в цепях… – Он поднял голову. – Я недоволен своей жизнью и своей работой. Это очень неуловимое недовольство, и я не хочу советов «дунь» или «отрасти хайр». То есть это последнее, что я хочу слышать.

– Вам бы дунуть и отрастить хайр, а? Видите? Не так страшно. А теперь, когда худшее позади, может, вам об этом поговорить? А я просто послушаю.

Кэмп рассмеялся:

– Я недоволен своей жизнью на Земле. Как вам такое? Непонятно, наверно. Вот смотрите… я не тот, кем был до полета на Луну, – может, вы как раз об этом и спрашивали. Вероятно, такие вещи рассказываешь кому-то одному. Но я рассказывал паре десятков: вы знаете, что Земля круглая, а Луна – крохотный мир, который вращается вокруг нее. Но живете вы в мире, где есть верх и низ, где Земля – поверхность. А у меня – зримое движение от плоской поверхности на высоту, где край Земли изгибается дугой, а потом дуга замыкается в круг, а мыльное пятнышко, что висит перед вами в небесах, разбухает и становится не меньше Земли, – и ты движешься вниз. И вдруг поверхностью становится вот это пятнышко, а верх и низ уже несколько иные. Ступив на Луну, мы танцевали. А что еще делать, когда такая легкость? Понимаете, смотреть кино задом наперед – не то же самое, что с конца к началу. Это новый опыт, он все равно движется вперед во времени. И результат не похож ни на что. Возвращение с Луны – не то же самое, что задом наперед полет на Луну. Мы прилетели туда, где не ступала ничья нога; мы улетели оттуда, где танцевали мы. Землю, которую мы покинули, населяла раса, никогда не отправлявшая посланцев на другое космическое тело. Мы вернулись к людям, которые это уже сделали. Мы совершили нечто важное – я искренне так считаю, несмотря на голодающих в Индии; и если угроза всемирного голода реальна, отвратить ее удастся лишь технологическими средствами; я не знаю лучшего способа показать людям, чего мы технически можем добиться. Шесть с половиной часов я провел в точке фокусировки. Этим я счастлив. Но я не слишком доволен жизнью до и после. Кое-где фокус сбит – как в Беллоне, которую я видел по дороге в первый день: народу немного, но явных признаков крупных разрушений нет – во всяком случае, я не заметил. Все серое, кое-где побиты окна, тут и там следы огня. Но, честно сказать, я не понимаю, в чем у вас тут беда. Я так и не разобрался, что произошло.

– Я бы хотел слетать на Луну.

– Постригитесь и бросьте дуть. – Кэмп языком оттянул верхнюю губу. – Даже в армию не надо. У нас в программе есть и гражданские. Ничего хуже я сказать не мог, а? Но вот правда, это основное требование. Остальное уже потом. Правда.

Он думает, подумал Шкет, что меня обидел. И постарался сдержать улыбку.

– Вы хмуритесь, – отметил Кэмп. – Полноте. Как вы нам, так и мы вам… ну хорошо. Вот скажите мне. Вы все так уж счастливы? Только не врите.

По залу медленно и бесцельно бродил Тэк.

– По-моему, – и Шкет почувствовал, как чувства подстроились под хмурую гримасу, – с этим вопросом что-то не так. Я подолгу бываю счастлив; я подолгу бываю несчастен; я подолгу просто скучаю. Может, если очень сильно постараться, кое-какого счастья удастся избежать, но я что-то сомневаюсь. От остальных двух мне точно не отвертеться…

Кэмп оживленно созерцал то, что происходило в каком-то градусе обок от Шкетова лица. Ну, рассудил Шкет, я же обещал послушать. Промолчал пять секунд, после чего Кэмп сказал:

– Я уже не тот, кем улетал на Луну. Несколько человек объясняли мне, что и оставшиеся на Земле уже не те. Один объяснил, что я начал залечивать великую рану, которую нанес человеческой душе Галилей, ненароком обмолвившись, что Земля – не центр Вселенной. Нет, не скажу, что сейчас я доволен. Меня ставит в тупик сегодняшний свет в небесах. Меня ставят в тупик истории о двух лунах – я-то ведь по личному опыту знаю одну. Но я первым вижу ее под совсем другим углом. Мы можем сидеть и дискутировать на конференциях и семинарах, пока не взойдет гораздо более утешительное солнце, и я все равно сомневаюсь, что смогу сказать вам нечто осмысленное, а вы сможете сказать нечто осмысленное мне. По крайней мере, на эту тему.

– Эй, салют. – Тэк положил руку на плечо Шкету – но обращался к Кэмпу: – Тут мой друг Джек заходил. В городе, видите ли, немало армейских дезертиров. Я ему сказал, что нас навестил настоящий капитан. Он спросил, не дезертир ли вы. Я сказал, что, насколько мне известно, вы по-прежнему солдат с хорошей репутацией. Увы, он развернулся и бежал, не узнав даже, что вы из ВМФ. Уже уходите, капитан?

Кэмп кивнул, отсалютовал бутылкой:

– Рад, что удалось с вами познакомиться, Шкет. Увидимся у Роджера, если раньше не придется. – Он кивнул Тэку и отвернулся.

– Надеюсь, его от меня корежит ровно так, как он притворяется. – Тэк цыкнул. – Жалко, что он не в мундире. Я, прежде чем перешел к более изысканным наслаждениям, питал великую страсть к морским гадам.

– Ты себе льстишь.

Тэк мелко покивал:

– Не исключено, весьма не исключено. Эй, извини, что я тебя прошлой ночью выпер. Давай ко мне. Выеби меня.

– Не. Я ищу Ланью.

Тэк бледными ручищами обхватил свое пиво и заглянул в горлышко.

– А. – Затем сказал: – Тогда давай не ко мне. Хочу тебе кое-что показать. И ты, небось, захочешь посмотреть.

– Что показать?

– Хотя, может, ты уже видел и тебе неинтересно.

– Но ты не скажешь, что это?

– Не-а.

– Пошли, – сказал Шкет. – Покажешь.

Тэк хлопнул его по плечу и оттолкнулся от стойки:

– Двинули.

Брезентом, полным дождя, меж домов с небес выпячивалась чернота.

– В такие ночи я бы все отдал за звезду. В молодости учил созвездия, но так и не освоил. Могу отыскать Большую Медведицу. – Тэк расстегнул молнию. – А ты?

– Я их неплохо знаю. Но я учил несколько лет назад, когда путешествовал, на судах и все такое. Если много мотаешься, только они и не меняются. Купил в Японии справочник за пятьдесят центов – американский, правда. Недели через две уже находил что угодно.

– Ммммм. – Они дошли до фонаря на углу, и Тэк глянул в небо. – Хорошо тогда, что их не видно. Вот ты готов целую новую карту учить? – Тень шторкой наползла ему на лицо. – Сюда.

Улица шла под уклон. На следующем углу они опять свернули. Спустя полквартала Шкет спросил:

– Ты хоть что-нибудь видишь?

– Нет.

– Но ты знаешь, куда мы идем?..

– Да.

Снова прорезался запах гари. Похолодало – и сильно похолодало; босая нога нащупала трещину в мостовой. Сапог наподдал по чему-то угловатому. В воздух сеялись древесные ароматы. В какой-то миг они прошли сквозь запах, который напомнил… грянул всей мощью галлюцинации: пещера в горах, что-то потрескивает в широком медном блюде на влажном камне, а над головой мерцает…

Оплетавшая его цепь зазвенела и защекотала, словно воспоминание пробило ее током. Но запах (влажная листва поверх сухой, и костер, и что-то подгнившее…) рассеялся. И тьма была холодна, и все же суха, суха…

В дыму рассеивался свет из далекой дали, отсеченный вертикальной стеной.

На углу Тэк обернулся:

– Ты не потерялся там? А то больно ты тихий. Нам на ту сторону. – Тэк кивнул, и они, толкаясь плечами, перешли дорогу.

Янтарный свет за витринным стеклом обрисовывал черные проволочные силуэты.

– Это что за магаз? – спросил Шкет. Тэк открыл дверь.

Судя по гулу, в подвале работал мотор. Вдоль стен пустые полки; проволочные силуэты оказались стендами. Свет испускала лампочка где-то на лестнице – явно одинокая. Тэк подошел к кассе:

– Представляешь, когда я пришел в первый раз, тут в ящике так и лежали восемьдесят долларов.

Он звякнул кассой.

Ящик выкатился.

– Так и лежат.

Тэк задвинул ящик.

В подвале гул замолк, потом возобновился; но теперь напоминало не мотор, а чей-то стон.

– Нам вниз, – сказал Тэк.

На лестнице кто-то раскидал листовки. Под босой ногой они шуршали.

– Что тут было? – снова спросил Шкет. – Книжный?

– И до сих пор книжный. – Тэк выглянул в зал, где одинокая потолочная лампочка освещала пустые стеллажи. – Мягкие обложки здесь.

К краю полки прикноплена рукописная табличка: «ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА».

На полу, скрестив ноги, сидел очень длинноволосый юнец. Глянул, закрыл глаза и пропел:

– Оммммммммм… – растягивая последний звук, пока тот не превратился в механический гул, который и расслышал Шкет в дверях.

– Сегодня тут занято, – вполголоса пояснил Тэк. – Обычно никого.

По груди пацана между клетчатыми фланелевыми полами тек пот. Скулы над бородой блестели. На вошедших он толком и не посмотрел.

Похолодало, подумал Шкет. И сильно.

За «ИТАЛЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ» располагалась «ПОЛИТОЛОГИЯ». Книг там тоже не было.

Шкет обогнул торчащую коленку пацана, заглянул в «ФИЛОСОФИЮ НАУКИ» (равно пустую) и перешел к «ФИЛОСОФИИ». Похоже, все стеллажи пустовали.

– Оммммммммммммммммм

Тэк тронул Шкета за плечо:

– Я вон что хотел показать. – И кивнул в дальний угол.

Следом за ним Шкет обошел «АМЕРИКАНСКУЮ ЛИТЕРАТУРУ» – пыльную деревянную стойку посреди зала.

Прозрачная лампочка понатыкала вокруг них теней.

– Я сюда раньше за фантастикой приходил, – сказал Тэк, – а потом здесь ничего не стало. Вон там. Шагай.

Шкет ступил в нишу и ударился носком обутой ноги (а в мыслях: повезло), отпрыгнул, задрал голову: обложки цвета слоновой кости – как плитка в ванной, положенная внахлест.

На всех полках, кроме верхней, книги повернуты обложками. Шкет присмотрелся к коробке, которую пнул. Крышка закачалась. Он заглянул внутрь, и картинка сфокусировалась: тень, заволокшая разум, когда Ланья сказала кое-что в гнезде, тень, которую мегасвет этого дня размазал почти до неразличимости, сейчас, под одинокой прозрачной лампочкой, легла четко и неопровержимо: как рукописи за ночь не становятся гранками, так и гранки за ночь не становятся книжками в книжных. С тех пор как Шкет при Новике правил гранки в церковном подвале, миновало гораздо больше двадцати четырех часов.

Хмурясь, он нагнулся за книжкой, замер, потянулся за той, что на полке, снова замер, обернулся к Тэку, что стоял, сунув кулаки в карманы куртки.

Губы Шкета зашелестели чем-то вопросительным. Он снова посмотрел на книги, снова протянул руку. Большой палец наткнулся на глянцевый картон.

Шкет взял книжку.

Три упали; одна скользнула ему на ногу.

Тэк сказал:

– Очень мило, я считаю, что ее выставили в «ПОЭЗИИ», – (как гласила табличка наверху). – Могли ведь забить все стеллажи. Там в глубине еще коробок десять.

Большой палец на передней обложке, три пальца на задней; Шкет взвесил книгу в руке – рукой пришлось покачать. Ощущение пробела, который проще всего заполнить словами


предыдущая глава | Дальгрен | ОРХИДЕИ,