home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



5

Он проснулся…

Шкет сел, и рука Денни соскользнула с его руки. Ланья чуточку откатилась назад, чтобы снова с ним слиться.

Бок у Шкета остывал.

Он представил, как остывает бок у нее.

Посмотрел, как Денни во сне потер живот там, куда только что прижималась она. Шкетовы штаны застряли под стенкой. Свесив ноги с антресолей, он встряхнул помятые штанины. Задрал коленку, пяткой придавил цепь. В мыслях кружилось, носилось еще со сна: «…Сьюзен Морган, Уильям Дальгрен, Питер Уэлдон… Сьюзен Морган, Уильям Дальгрен, Питер Уэлдон…» В задумчивости он все это из мыслей вытряхнул.

Пропихнул ступни в штанины, взял сапог, жилет, цепи, переворотом перебрался к столбу и слез. Ворона не было.

Тишину он заметил в тот миг, когда ее оборвали голоса за стенами. Не понял, просто так совпало несколько секунд или завершилось долгое беззвучие, начавшееся еще до его пробуждения. Одолело беспокойство; он вышел в коридор.

И узнал ее синий свитер, когда она свернула на веранду. Он подошел к двери – она уже спускалась во двор. Он пошел следом.

На полпути к вечеру небо над замусоренной и утоптанной землей лишилось черт.

Ангел, Накалка и Шиллинг под надзором Саламандра разводили костер.

Ворон, Паук, Б-г и Джек-Потрошитель, а с ними единственный белый – Тарзан – сидели на ящиках или стояли в глубине, передавая друг другу две галлонные бутыли, обе полупустые, и спорили.

Она подняла голову, увидела его на верхней ступеньке и (почудилось ему) вздрогнула.

– Привет, – сказала она очень озадаченно и смахнула с лица волосяное оперение.

– Эй. – Он спустился.

Она посмотрела на его ногу.

Ему давно не попадалось людей, хотя бы замечавших его полуобутое чудачество. Он подумал о предстоящем празднике, сообразил, что вновь мысленно перетряхивает Зайкину повесть, и смехом отпихнул смущение от себя подальше.

Она смутилась сильнее.

– Хотела зайти, поздороваться кое с кем, – объяснила она. – Я теперь живу там, – обозначив направление поворотом головы, тут же повернувшейся обратно. – Знаешь коммуну, которую вы вечно трясли, в парке? В общем, оттуда к нам захаживают – у нас одни девушки живут, но в гости можно всем.

Шкет кивнул.

Она скрестила руки на полном поблекшем свитере.

– У вас тут, – она обвела взглядом бардак, – довольно мило.

– Ты к Денни?

Она уставилась на свой обвислый локоть.

– Тебе он зачем? Что ты, – она крепче сжала руки, – будешь с ним делать? Я хочу его обратно.

Джек-Потрошитель поглядел на них через кострище, поглядел в сторону. Шкет подумал: в этой обстановочке она научилась вести такие беседы в толпе.

– Я его хочу. Тебе он зачем?

Ему показалось, она сейчас заплачет, но она лишь кашлянула.

– Он же не очень умный. Вот эти твои стихи, да? Я прочла все. Мы в школе читали всякие стихи, и мне нравилось. Я была самая умная в классе – ну, одна из самых умных. Денни их не прочтет – он даже слов таких не умеет произносить. Когда-нибудь слышал, как он пытается читать газету? А я все прочла. Стих про то, как я тебе в ванную принесла виски, когда ты кровь смывал, и сказала «до свидания»? Я прочла – и я поняла. Но те, которые про него, он, если прочтет, наверно, и не поймет даже. Зачем он тебе, ну? Отдай его обратно? – Тут она заметалась взглядом по сторонам. – Извини.

– Я ему не мешаю с тобой видеться.

– Я понимаю, – сказала она. – Извини. Я пойду.

Она уронила руки и вкруг Шкета направилась к крыльцу.

В дверях стояла Ланья, в джинсах и блузке. Девушки переглянулись. Та, что в синем свитере, вздохнула. Ланья посмотрела ей вслед, затем на Шкета.

Тот поморщился.

Джек-Потрошитель, теперь сидя у огня, поглядел на него, смешав в улыбке сочувствие и соучастие, и покачал головой.

Шкет подошел к крыльцу:

– Только встала?

– Через пару секунд после тебя, я так понимаю. Услышала, как вы разговариваете; решила выйти и послушать. Она вроде славная девочка.

Он пожал плечами.

– Денни спит?

– Не-а.

Шкет сел на ступеньку ниже. Оба сдвинули ноги, когда во двор спускался Разор – подбрести к костру, постоять, сунув руки в задние карманы.

– Проснулся вместе со мной, – пояснила Ланья. – Мы хотели на тебя напрыгнуть, пока ты тут бродил весь такой задумчивый. Я сказала, что, если у тебя под рукой бумага и карандаш, тогда ни в коем случае нельзя. Потом мы вышли на веранду – а ты тут с ней.

– Где Денни?

– Увидел ее, прикрыл рот обеими руками – я думала, он что-то выпалит, черт его знает что, – спрятался за меня и сбежал. Уж не знаю, то ли в туалете заперся, то ли из дома слинял. А, нет, в туалете же не запрешься. Она его не заметила – хотя он топал будь здоров! – Ланья подбородком оперлась на кулак. – Бедненькая. Жалко ее.

– Вот он злобная сволочь, а?

– Думаешь?

– С ней – да. И с тобой. И со мной. Но я-то переживу, – пожал плечами Шкет. – А ты что будешь делать, если в один прекрасный день придешь, а он решит, что не хочет тебя видеть?

– Переживу, наверно, – вздохнула она. – Зря он с ней не поговорил. Сколько ему лет?

– Пятнадцать. А ей семнадцать.

– Скажи ему – пускай с ней поговорит. Раз они правда были такие близкие друзья.

– Ёпта, – ответил Шкет. – Я никогда не спорю с теми, кого трахаю. Она, я так понял, считает, что говорить не о чем. Она об этом жалеет, и тут я ее не упрекну.

– Ну, может быть, – с сомнением сказала Ланья. – По тому, что я услышала, мне она как бы понравилась. Она в девичьем доме живет? Вот где странное сборище. Я несколько раз бывала.

– Дайки?

– Не больше, чем здесь. Как думаешь, она захочет мне помочь в школе?

– Потому что тебе мало геморроя?

Ланья рассмеялась:

– Как приятно, что в вопросе-другом я просвещеннее тебя! Я-то считаю, что порой в сокрушительных затянутых… дискуссиях с теми, кого трахаешь, ничего плохого нет. Я никогда не ссорюсь с теми, кого трахают те, кого трахаю я. Или трахали. Я изо всех сил стараюсь общаться с ними как можно душевнее. А даже если иметь к этому талант, трудов порой не оберешься. Но скольких избежишь проблем, – она опустила уголки губ и трижды отстучала по коленке, – тыне – поверишь! – И потянула его за волосы. – Пошли поищем его.

Но Денни слинял из дома.

Во дворе наконец раскочегарили костер. Ланья вызвалась сходить в винный со Жрецом, Шиллингом и Ангелом. Когда они вернулись, Шкет вынес из дальней комнаты дверь и положил на ящики во дворе – получился стол. Остальные приступили к стряпне.

– Пошли. Хочу на антресоли.

– Легко. – Она сжала его руку и пошла следом.

Когда они легли вместе, когда тихонько поговорили, когда занялись любовью, она, к его удивлению, была довольно вяла и рассеянна; ее крошечные безмолвные движения рассердили его. Пока она не сказала:

– Эй, что такое? Ты куда-то ушел. Возвращайся, – и все вернулось в царство смешного.

А после этого стало очень хорошо.

Кончив, он лежал, обнимал ее и проснулся от запаха. Его пробуждение пробудило ее. Он поднял голову на шум. На антресоли втолкнули третью тарелку. А потом вскарабкался Денни, переполз через них и стал раздеваться.

– Можем тут поесть, – прошептал он, словно боялся, что они еще спят с открытыми глазами.

На тарелках громоздились горы сосисок.

И овощного рагу.

– Ты куда делся?

Денни пожал плечами:

– Гулял просто. У Тринадцати тут флэт дальше по кварталу, на той стороне. Неплохой такой. – Он взял сосиску пальцами, откусил. По руке потек сок, закапал с локтя на коленку.

Шкет слизал.

– У меня так встанет, – сказал Денни и пихнул тарелку Ланье. – На. Будешь?

– А то. – Она потерла глаза и выбралась из Шкетовых объятий. – Где… а, ой. Спасибо, – кусая протянутую Денни сосиску.

Вспоминая не миг красоты, но миг, что в нем кружевами застыл, я отброшен в сейчас, где лишь сила всех чувств оправдает это тепло, эту тень у нее на плече, свет у него на бедре, отражение в почерневшем стекле, снизу подсвеченное. Нет, не пойдет. Не хочу искажать сильнее то, откуда я пал, памятью отточенное в разве что возможное. Теперь заполнить остается лишь глаза и руки.

Они выпили бренди, который Шкет попросил ее прихватить для Тэка («Вы не поверите, какое у меня платье, оба. Шкет, я знаю, что ты видел. Все равно не поверишь».) Она сказала, что ей скоро домой, но уснула. Разок кто-то рявкнул в кухне, разбудил их много часов спустя, и в темноте они снова любили друг друга.

Второй раз, поддавшись порыву, скрестившему долг со страстью к экспериментам, он отсосал Денни; длилось вдвое дольше прежнего.

– Может, тебе отдохнуть? – наконец предложила Ланья.

– Ага, – сказал Денни. – Ты передохни.

Так что он закрыл глаза и списал на аберрацию. И однако же это был лучший секс на его памяти. Он задремывал, грустя лишь, что помнит так мало; снова закрыл глаза.

Когда окно окрасилось в индиго, снова открыл. Ланья стояла на коленях.

– Я ухожу, – прошептала она. В поисках своей одежды они поползали по Денни. – Только я хочу кофе, – сложила она одними губами.

– Тут кофе целые коробки, – сказал Шкет. – Но у нас нет кофейника.

– Это ничего. Пошли.

Тринадцать и Кумара с тремя черными скорпионами, Вороном, Шиллингом и Б-г, проболтали на кухне всю ночь. К удивлению Шкета, из взаимных подколок выяснилось, что Ланья всех знает по именам, даже Шиллинга. (А Шкету пришлось несколько раз переспросить. «Шиллинг, чувак. Шиллинг. Двенадцать центов по-британски».) А «Б-г», обнаружил он, означало не «белую горячку», а «боевую готовность». Кроме ведра, чистых емкостей в кухне не нашлось, и Ланья поставила кипятиться воду для кофе в ведре.

– И ты это будешь пить? – спросил Б-г.

– Конечно. Довести до кипения трижды, влить стакан холодной воды. Кофе от яичного белка осядет. А потом наливаете в кофейник и держите в тепле, – для каковой цели Кумара вызвалась отмыть котелок.

– Только Пауку не говори, что извела два его свежих яйца на это варево.

– Ёпта, – сказал Ворон. – Да их все на что только не изводят.

Шкет и Ланья пили черный, а остальным еще досталась мельтешня с сухим молоком (кто-то припомнил, что под столом завалялась коробка), споласкиванием чашек и сахаром.

– Отличный кофе, – признал Ворон (у которого уже развалился плюмаж), заглядывая в чашку на столе. – И не мутный! Надо мне запомнить. – Он выпятил толстые губы, подул на пар и тряхнул головой. Волосяной пляжный мяч закачался.

– Да, – через плечо обернулся Тринадцать. – Кумара, запомнишь? – И та кивнула.

Сонно подтянулись Собор и Накалка. Девять человек стоя пили кофе в кухне, где было тесно четверым.

– Я тут, если чё, поблизости, на той стороне и чуток подальше, – говорил Тринадцать. – Верхний этаж. Заходи, народ, когда хошь. Шкет объяснит, он у меня бывал. У меня там столько скорпионов – можно подумать, я гнездо свил. А я нет. Я просто со всеми дружу.

– Если хочешь остаться, – сказал Шкет Ланье, когда они уходили, – иди на антресоли. Там тебя никто дергать не будет.

Она потерла загривок.

– Да у меня еще дела перед школой. Обними за меня Маленького Брата.

Однако, провожая ее домой, Шкет вполне уверился, что перед школой она хочет еще пару часов поспать. Спросил:

– Вечером придешь?

Она сжала его ладонь:

– Не-а. Если успеете, приходите вдвоем ко мне. Ненадолго. – И опять сжала.

Жест этот воплощал теперь ее нервическое обаяние.

В тот день в газете написали:

Воскресенье, 14 июля 1776 года.

Заночевали они у Ланьи.

Назавтра:

Воскресенье, 16 июня 2001 года.

Среди дня Джек-Потрошитель цвета автомобильной покрышки, присев перед открытой морозилкой, где только что перегорела лампочка, – морозилка забита до отказа, эмаль в потеках и пятнах, – поднял голову и спросил:

– Слышь, а ты когда в набег?

– Прямо сейчас! – Зачин, запал и решение заклинило между первым словом и вторым. Шкет растопырил руки, цепляясь за дверную раму, сунулся в ближайшую комнату и заорал: – МЫ В НАБЕГ!..

Из коридора толпой ввалились Б-г, Паук, Ангел, Жрец.

Из спальника у дивана мигом выпростался Калифорния.

В кухню вошли Ворон, и Флинт, и Сеньора Испанья.

Между скорпионами, запрудившими дверь, протолкался Харкотт.

Они переминались, и шаркали, и смущали своей серьезностью.

– Пошли, – говорил Денни, пока остальные топотали по крыльцу. – Эй, ты! Идешь? Давай, двигаем.

Торча в доме, он почти умел вообразить здравый город. Сейчас за их походом наблюдали кататонические окна. Их сапоги хрустели и стучали по мостовой. Они спешили, набычившись, исподлобья посматривая влево и вправо на равнодушные проспекты.

Позднее Шкет вспоминал, как разбил витрину «Второго Сити-банка».

Джек-Потрошитель заплясал на битом стекле и загоготал:

– Чувак, ща у нас этот ниггерский город попляшет.

Ан нет.

Они перебирали и тыкали пальцами бумаги, и папки, и арифмометры. Саламандр опрокинул стол и целую минуту простоял, глядя на него и тяжело дыша.

Не нашлось ни денег, ни сейфов; в кассах лежали только скрепки, круглые наклейки для скоросшивателей, канцелярские резинки.

Шкет через латунную решетку вылез из клетки кассира (верхняя перекладина – сальная полоса; в основном оставшаяся на руках), спрыгнул на гулкий мрамор и подошел к группе, стоявшей к нему спиной. Протиснулся между Тарзаном и Шиллингом.

Упираясь коленом в подушку (судорожно, поверхностно дыша), Доллар ножом орхидеи пырял кожаный стул, драл его закованным дрожащим кулаком. Выпала еще набивка. Прикусив кончик языка, Доллар снова пырнул и дернул.

Жрец шмыгнул носом и вынул руку из кармана.

Накалка старательно не откашливалась.

По дороге домой Шкет перебирал воспоминания о том, что творилось в набеге Кошмара на «Эмборики». Сбоку шагали черные – и среди них белокурый Тарзан. Ворон, обхватив Тарзана за плечо, говорил:

– …сестра? Чувак, да у тебя сестра красотка. Я таких красивых сестер, кажись, в жизни не видал. Ты уж нас сведи. Ууууу-ии! – На «ии» он свободной рукой дернул себя за промежность и чуть не повалил Тарзана.

– Далась тебе его сестра, ну? – сказала Сеньора Испанья.

– Да ёпта, – рявкнул Ворон через плечо, тряся всей своей шевелюрой. – Мы с Тарзаном друганы. Да, Тарзан? – а тот ухмыльнулся поверх его руки у себя под подбородком.

– Тарзан, – буркнул Флинт Шкету, – и обезьяны, бля!

– Эй! – Джек-Потрошитель пихнул Флинта в плечо. – Это кто, обезьяна, бля, ниггер?

Но когда Шкет и Флинт обернулись, Потрошитель раскорячил ноги, отвел руки, заковылял и заворчал. Вкруг головы мотались цепи. То и дело он останавливался и снизу вверх скреб бока.

Саламандр засмеялся громче и резче прочих – смех взлетел и стих, точно откликался на нюансы спектакля, которых больше никто не уловил.

Ворон по-прежнему обвивал Тарзана; оба шатались на ходу. Лицо у Ворона стало затравленное и угрюмое. Тарзан, свесив кисти с карманов и болтая локтями, на качком ходу улыбался в мостовую – доволен был, что оказался в центре такого внимания.

Назавтра настало:

Воскресенье. 1 января 1979 года.

(Заголовок:)

С НОВЫМ ГОДОМ!


* * * | Дальгрен | * * *