home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

– Если честно, Майкл, я думаю, это ужасно. Почему ты не сказал мне, что тебе не удалось снять «Колумбус-Холл»? Я бы с удовольствием пригласила всех к себе. Это единственное, что я могла бы сделать для дяди Пита.

Тоцци смотрел на нее поверх бумажного стакана с кофе, отпивая понемногу и кивая в ответ, чтобы его кузина Мари думала, что он ее слушает. Комната была забита родственниками и друзьями семьи. Все они ели пирог и бутерброды, пили кофе, некоторые выглядели опечаленными, другие делали вид, что опечалены, – развлечение своего рода. Тоцци никогда не понимал, какого черта после похорон всегда устраиваются такие приемы. И ведь не сказать, что на подобных мероприятиях особенно хорошее угощение. И зачем говорить что-то, после того как покойника опустили в землю. Зачем говорить то, чего при жизни ты ему не сказал? Глупо. Клади парня в землю, брось туда свои цветы и топай домой. Зачем еще нужны приемы?

Мари качала головой, слегка причмокивая. Это была маленькая женщина примерно лет тридцати пяти, с короткими, черными как смоль волосами и огромными глазами, которыми она вращала при разговоре, словно кошка на детских ходиках, когда хвост качается в одну сторону, а глаза поворачиваются в другую. Она говорила медленно, занудно, противным гнусавым голосом. Разговор с ней мог вызвать зубную боль.

– Никак не могу понять, почему они разрешили тебе использовать этот дом после того, что здесь случилось. – Она поджала губы и повела глазами в сторону потолка.

Тоцци посмотрел на лестницу, на полицейского из Джерси-Сити, сидящего на складном стуле. От перил до стены была натянута желтая ленточка.

– Понимаешь, Мари, с формальной точки зрения это действительно место преступления. Но один мой знакомый из прокуратуры нажал на рычаги и убедил местную полицию разрешить нам воспользоваться хотя бы первым этажом.

Это сделал Мак-Клири по собственной инициативе. У ирландцев особое отношение к похоронам.

– И все же ты не должен был собирать всех в этом месте. Я нахожу это ужасным. – Она еще раз крутанула глазищами.

Тоцци так и подмывало открыть ей истинную причину, почему он решил устроить поминки именно здесь. Идея принадлежала адвокату дяди Пита. Он предложил собрать здесь родственников, чтобы они собственными глазами увидели, чем владел их дядя, и потом не обвиняли Тоцци в укрывательстве самого ценного. Все они – и особенно Мари – считали, что у дяди Пита здесь зарыто золото. Мари то и дело возникала с воспоминаниями о вещах, которые, как она помнила, были у дядюшки и которые она хотела бы получить на память. Тоцци до чертиков хотелось отвести ее наверх, показать спальню, в которой произошло убийство. Может быть, это так ее напугает, что она уйдет поскорее. Хотя едва ли, ведь здесь спрятаны такие «сокровища».

Глаза Мари вернулись на место, затем крутанулись вниз.

– Послушай, Майкл, что-то я не припомню этот ковер. Он очень мил.

Тоцци посмотрел вниз, на восточный ковер, на котором они стояли. Все талдычили об этом ковре, все положили на него глаз.

– Знаешь, он будет отлично смотреться в моей гостиной. – Мари произнесла это, как бы размышляя вслух. – Цвет красного бургундского с синим. Чудесно подойдет к моей софе. – Она рассматривала ковер, держась рукой за подбородок и кивая.

Тоцци перевел взгляд на переполненную людьми комнату напротив, набитую велосипедами. Гиббонс и Лоррейн были там. Черт побери, хоть бы Лоррейн пришла и спасла его от Мари. И Лоррейн вняла его мольбе – повернула голову и посмотрела-таки в его сторону.

Ну иди же сюда, Лоррейн. Я понимаю, что Мари – это чирьяк на заднице, но дай мне передышку, чтобы я не прикончил ее.

Лоррейн кивнула ему, затем похлопала Гиббонса по плечу, и они вдвоем направились в его сторону, пробираясь сквозь толпу скорбящих.

Спасибо, Лоррейн. Не забуду твоей доброты.

– Мари, – позвала Лоррейн, подойдя к ней сзади, – я как раз искала тебя.

Мари взглянула на нее через плечо глазами-блюдцами.

– Я все время была здесь, Лоррейн, выговаривала Майклу: как это ужасно – пригласить всех сюда. – Мари опять посмотрела на потолок. – Я имею в виду то, что произошло наверху. Кошмар. Я чрезвычайно огорчена.

– Зачем же ты пришла, если знала, что это тебя огорчит? – возник из-за ее плеча Гиббонс.

Мари повернулась и смерила его негодующим взглядом, гордо вскинув голову.

– Я должна была прийти. Из уважения к дяде Питу.

Тоцци посмотрел на Гиббонса, затем на Лоррейн. Никто не произнес ни слова, хотя все подумали одно и то же.

– Мари, ты разбираешься в античном искусстве, – сказала Лоррейн. – Здесь есть кое-что, я хотела бы тебе показать. Думаю, это настоящее стекло периода упадка, но я не уверена.

Брови Мари подскочили к самой челке.

– Мы продолжим наш разговор позже, Майкл.

Она охотно последовала за Лоррейн, когда та взяла ее за локоть и потащила за собой.

Тоцци потер затылок.

– Спасибо.

Гиббонс поболтал оставшийся в чашке кофе.

– Молчи. Ты выглядел так, словно готов был ее удавить.

– Такая мысль приходила мне в голову.

– Не самая удачная мысль. Во всяком случае, не в этом доме. – Гиббонс поднял глаза к потолку. – Ты же знаешь. Возвращение на место преступления, нанесение нового удара и всякое прочее дерьмо.

– Можешь не продолжать.

Тоцци потер виски, чтобы расслабиться, нужен массаж, или хорошая встряска, или что-нибудь в этом роде.

В дверь снова позвонили. Кто-то из родственников пошел открывать. Последовал целый поток охов и ахов, но Тоцци не смог рассмотреть, кто пришел, – мешали спины скорбящих. Когда толпа расступилась, он увидел, кто вызвал такое оживление, – Лесли с дочерью. Патриция была одета в темно-зеленое бархатное платье с круглым кружевным воротничком. Она вцепилась в мамину руку, не зная, куда деваться от смущения. Тоцци очень хорошо ее понимал. В детстве он тоже испытывал нечто подобное.

Гиббонс покачал головой.

– Вот уж этого я никогда не пойму. Почему итальянцы сходят с ума всякий раз, когда появляются маленькие дети? Можно подумать, каждый ребенок, по меньшей мере, младенец Иисус. До меня это не доходит. У твоего дяди было, пожалуй, одно достоинство: он никогда не терял головы, когда речь заходила о детях. Он их ненавидел, не так ли?

– Да, прежде всего он ненавидел меня.

Лесли прокладывала дорогу сквозь толпу. Она улыбнулась Гиббонсу, затем взглянула на Тоцци.

– Как дела, Майкл? Ты чем-то озабочен.

– Все в порядке. – Тоцци изобразил улыбку и присел перед Патрицией, которая пыталась спрятаться за маминой ногой, пальцы она держала во рту. – Как дела, Патриция?

Она пожала плечами, отступая еще дальше за Лесли. Однако ее улыбка и быстрый взгляд сказали ему, что она его узнала, но слишком смущена, чтобы признать это. Тоцци подмигнул ей. Эта малышка – настоящая кокетка.

Патриция подергала мать за руку, та нагнулась, и девочка прошептала ей на ухо:

– Мамочка, это же помощник Санта-Клауса.

– Помощник Санта-Клауса? Что за бредятина? – пробурчал Гиббонс, покосившись на Тоцци.

– Прошу прощения, что взяла с собой Патрицию. В школе у нее рождественские каникулы, и я не нашла никого, кто бы мог посидеть с ней в середине дня. А мне хотелось выразить свои соболезнования.

Тоцци еще раз присел и улыбнулся ребенку.

– Так что же ты получила на Рождество, Патриция? Ты мне скажешь?

Малышка улыбнулась в ответ, покружилась на одной ножке, еще раз пожала плечиками. Ее синие глаза смотрели на него кокетливо и лукаво.

Гиббонс присел рядом с ним и пробормотал ему на ухо:

– А что ты, козел, получил на Рождество? Бьюсь об заклад, я, кажется, догадываюсь.

Тоцци проигнорировал замечание своего напарника и продолжал разговор с Патрицией, уговаривая ее рассказать про рождественские подарки. Она нравилась ему, милая смышленая девочка. Кроме того, у нее не было скрытых намерений, чего нельзя было сказать ни об одном из присутствующих. Кроме того, уж лучше общаться с Патрицией, чем терпеть насмешки Гиббонса, который наверняка будет выпытывать, что у них было с Лесли, а ему не хотелось об этом говорить.

Снова звонок в дверь, и снова взрыв изумленных возгласов. Посмотрев на дверь, Тоцци сразу понял, кто пожаловал на этот раз. Даже слепой не спутал бы этого человека с кем-либо из родственников. Высоко поднятая голова, горделивая осанка, длинный тонкий нос, волевой подбородок, черный костюм из «Брукс бразерс» – одного из фешенебельных магазинов. Кто же еще, как не сам король истинных американцев – Том Огастин?

Тоцци поднялся навстречу Огастину. Этот сукин сын изрядный нахал. Это же он ведет против меня расследование, отстранил от работы, а я должен делать вид, что ничего не произошло. Ну уж нет, хрен тебе.

Огастин приветливо улыбнулся и протянул руку. Прежде чем пожать ее, Тоцци так на нее посмотрел, словно полагал, что в ней могло оказаться собачье дерьмо. Огастин предпочел этого не заметить.

– Майк, я зашел, только чтобы отдать дань уважения памяти покойного.

– Не стоило беспокоиться. – Тоцци даже не пытался быть вежливым.

Огастин приподнял брови.

– Я понимаю, на тебя сейчас столько всего обрушилось. Понимаю...

– Почему Мак-Клири висит у меня на хвосте двадцать четыре часа в сутки? Это что, так уж необходимо?

– Джимми Мак-Клири независимый следователь. Он не отчитывается передо мной.

– В самом деле?

– Я не понимаю твоего ко мне отношения, Майк. Ты ведешь себя так, будто считаешь, что я хочу подставить тебя.

– А что мне еще думать? По крайней мере, действуете вы так, словно в самом деле собираетесь меня подставить.

Огастин хотел было что-то ответить, но передумал. Вместо этого он обратил свой взор на Лесли.

– А что вас привело сюда, советник?

Ее большие синие глаза стали узкими, как лазерный луч.

– Я – друг семьи. Том.

Огастин задумчиво кивнул, смерив ее взглядом.

– Да... понимаю.

– Зачем вы пришли сюда, Огастин? Я имею в виду настоящую причину, – спросил Тоцци.

И так резко отвернулся, что растянул мышцу – между лопатками почувствовалась боль.

Огастин закинул голову и посмотрел на него сверху вниз.

– Я же сказал, Майк, что пришел отдать дань уважения.

– Благодарю.

Тоцци потягивал кофе и свирепо поглядывал на Огастина.

– Ты очень гостеприимен, Тоцци, – высокомерно заметил тот.

– Кажется, вы собирались куда-то идти, не так ли? Не стоит оставаться из-за меня.

Огастин хотел было что-то сказать, но сдержался и только мрачно улыбнулся. Затем он посмотрел на Патрицию.

– Иногда люди сердятся на других, хотя прежде всего им следовало бы сердиться на самих себя, – бросил он в пространство, ни к кому не адресуясь.

Патриция спряталась за мамины ноги. В ее глазах был страх. Тоцци встал между ним и Лесли с Патрицией.

– Вы напугали ее.

Огастин выпрямился в полный рост и опять посмотрел на него свысока.

– Твое раздражение можно понять, Майк, но ты изливаешь его не на того, на кого следует. На самом деле это я должен встать в позу. Мало того, что ты сделал это идиотское заявление насчет убийства всех обвиняемых с их адвокатами в присутствии репортера, но ты и мне об этом сказал. Я также могу быть обвиненным в убийстве. Ты это понимаешь?

– Тогда почему же расследование не ведется против вас?

У Огастина раздулись ноздри.

– Эй, Тоц, полегче.

Гиббонс взял Тоцци за локоть.

– Я просто задал вопрос. Гиб. – Он сделал шаг назад, не отрывая взгляда от Огастина.

Огастин поправил манжеты.

– Майк, ты сильно отличаешься от всех федеральных агентов, с которыми мне доводилось иметь дело. Большинство агентов – народ сдержанный, умеют скрывать свои эмоции. Ты же – весь как на ладони. Это очень необычно для фэбээровца.

Тоцци ухмыльнулся ему в лицо.

– Чего вы хотите? Я же итальянец.

Огастин кивнул.

– Конечно, конечно.

В разговор встрял Гиббонс:

– Ну и как продвигается независимое расследование? Дошло наконец до Мак-Клири, что Тоцци невиновен?

Огастин переводил взгляд с Гиббонса на Лесли и, обратно.

– Я не имею права обсуждать этот вопрос в присутствии советника защиты.

– Не стесняйтесь, – произнесла Лесли. – Пойдем, Патриция, в соседней комнате я, кажется, видела шоколадные пирожные.

Избегая взгляда Тоцци и обращаясь только к Гиббонсу, Огастин тихо сказал, убедившись перед этим, что их никто не слышит:

– Мы попросили полицию штата оказать содействие местной полиции. Похоже, они неплохо справляются. Сегодня утром я получил их предварительный отчет. Из того, что удалось восстановить, видно, что это была страшная бойня. Они пришли к выводу, что стреляли из двух пистолетов. Очевидно, убийц было двое – беспощадных, хладнокровных. – Он помолчал и, будто кто-нибудь этого не знал, начал перечислять: – Блюм, Джордано, Сантьяго, Куни... Ужасно. Я часто сталкиваюсь с подобными случаями, но так и не могу понять, что движет человеком, решившимся на такое зверство.

Гиббонс только пожал плечами – что на это скажешь?

– А как насчет мотива преступления? Нашли что-нибудь особенное?

Огастин покачал головой.

– Нет, Они придерживаются наиболее очевидной версии, и я не могу с ними не согласиться. Сицилийцы рассчитывали убить сразу двух зайцев: заставить замолчать Джордано, прежде чем он начнет давать показания, и одновременно создать удобную ситуацию для прекращения процесса, убив одного из адвокатов, участвующих в процессе. Такой тактики – запугивание судебных органов – итальянская мафия придерживается уже многие годы. Тебе просто не повезло, Майк, что твое злополучное высказывание появилось в печати в день совершения преступления. При ином стечении обстоятельств тебе, возможно, не пришлось бы подвергаться подобному испытанию. – Огастин глубоко вздохнул. – Теперь же потребуются огромные усилия, чтобы спасти этот процесс.

В голосе Огастина было что-то, что заставило Тоцци усомниться в его искренности. Этот его холодный официальный тон, каким он разговаривал всегда, так же он говорил и здесь, выражая свои соболезнования по поводу смерти человека, которого никогда не видел. Показушник проклятый!

Огастин величественным жестом отодвинул манжет и посмотрел на часы.

– Мне нужно бежать.

Он опять протянул Тоцци руку.

– Выше голову, Майк. Сейчас все довольно мрачно, но я уверен, скоро все изменится.

– Похоже, не так уж скоро. – Тоцци с отвращением пожимал протянутую ему руку.

Огастин ободряюще улыбнулся, затем повернулся и направился к двери. Наблюдая, как он пробирается сквозь толпу, Тоцци гадал, в чем причина этого идиотского оптимизма Огастина. Реальность такова, что он, Тоцци, заплыл за глубокое место и в любой момент может утонуть. Публика любит, когда время от времени полицейских вывешивают на просушку. Это создает впечатление, что политики следят за порядком в доме. Обычно у фэбээровцев был своеобразный иммунитет к подобным публичным вывешиваниям, но не теперь. Судебное разбирательство против оступившегося агента ФБР в наши дни принесет значительно больше очков, чем что-либо еще. Подобное дело может стать началом удачной политической карьеры. Так что Огастин выжмет уйму политических дивидендов из процесса над ним, особенно если этот законник собирается бороться за место мэра.

Тоцци следил, как он прокладывал себе дорогу к выходу, обворожительно улыбаясь и любезно раскланиваясь с пожилыми дамами, словно агитируя их голосовать за себя. Тоцци покрутил головой, боль между лопатками не утихала.

Он подошел к окну и посмотрел на служебную машину Огастина – черный «крайслер» – с водителем за рулем. Огастин как раз спускался по ступенькам, а Мак-Клири, поджидая его, стоял на тротуаре. Этот поганец Мак-Клири мерз там все утро, стоя под холодным солнцем и наблюдая за входящими и выходящими участниками церемонии. Должно быть, этот ублюдок любил холод.

– Да, круто ты с ним, – произнес Гиббонс, подходя сзади.

– Что?

– Здорово ты сцепился с Огастином. За что ты так злишься на него? Между прочим, он мог бы тебе помочь.

– Да, уже помог, и здорово.

– Я знаю тебя, Тоцци. Ты не любишь его только потому, что он богат. Есть в тебе это чувство по отношению к богатым, особенно к тем, кому не пришлось ради этого поработать.

– Ты прав, признаю это. Не люблю богатых. Но что касается Огастина – дело не только в этом. – Он разминал больное место, наблюдая, как Огастин садится в машину и отъезжает. – Знаешь, я не удивлюсь, если он каким-то образом во всем этом замешан.

– В чем?

– В попытке сфабриковать против меня дело.

– Кто?

– А о ком мы сейчас говорим? По-моему, об Огастине.

Гиббонс оглянулся, не слышал ли кто-нибудь их разговора.

– Да что с тобой, Тоцци, черт побери? Когда ты научишься держать при себе свои идиотские мысли? Этот парень, возможно, станет мэром Нью-Йорка. Не надо быть гением, чтобы сообразить: не очень-то разумно заполучить в его лице врага.

– Да плевать мне, даже если он станет королевой английской.

– Ну кто тебя тянет за язык? У тебя все, что на уме, то и на языке.

– Просто у меня нехорошее предчувствие относительно этого типа. Что-то в нем не то.

– Мне не нравится твой вид, Тоцци. Я тебя знаю. Ты собираешься сделать какую-то глупость. Вот что означает этот твой взгляд.

Тут Тоцци посмотрел в окно и увидел Лоррейн, спускающуюся по ступенькам в одном платье, без пальто. Она несла стакан с дымящимся кофе Джимми Мак-Клири, который в благодарном поклоне склонился перед ней у подножия лестницы. Лоррейн стояла на холоде, поеживаясь и смеясь от души чему-то, что говорил ей Мак-Клири. Тоцци перевел взгляд на Гиббонса. Тот замер у окна и, не отрываясь, смотрел на них.

– Видел бы ты свой взгляд. Гиб.

– Заткнись.


* * * | Цикл "Майк Тоцци и Катберт Гиббонс". Компиляция. Книги 1-6 | Глава 12