home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8

Четверг. 16.00–22.00.

Когда я проснулся, день клонился к вечеру. Было около четырех. До заката оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо было совсем темное, как ночью. Мрачные, набухшие, низкие тучи поливали море косыми струями ливня, и даже сквозь закрытые двери и иллюминаторы доносился высокий, тонкий звук, не то вой, не то свист ураганного ветра, рвущего такелаж.

«Кампари» содрогался, как наковальня под ударами молота. Он по-прежнему шел быстро, недопустимо быстро для такой погоды, продираясь сквозь волны, накатывавшиеся на корабль справа по носу. В том, что это никакие не горы, а вполне обычные для тропического шторма волны, я был совершенно уверен. «Кампари» приходилось так туго просто потому, что он слишком быстро пробивал себе дорогу через бушующее море. Удары волн скручивали корабль — а это самая страшная угроза прочности его корпуса. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, забираясь на нее, на мгновение замирал в нерешительности и, резко качнувшись вправо, устремлялся вниз по склону пробежавшей волны, чтобы снова уткнуться правой скулой во вздымающуюся гору следующей. Толчок этот сопровождался такой встряской, что еще несколько секунд весь корабль, до последней заклепки, до последнего листа обшивки, дрожал противной, изматывающей нервы дрожью. Вне всякого сомнения кораблестроители с Верхнего Клайда, построившие «Кампари», сработали на славу, но они не могли рассчитывать на то, что их детище попадет в руки маньяка. И у стали наступает усталость.

— Доктор Марстон, — попросил я. — Попытайтесь вызвать Каррераса по телефону.

— Ага, проснулся, — он покачал головой. — С час назад я лично с ним беседовал. Он на мостике и говорит, что останется там всю ночь, если будет нужно. И он больше не собирается снижать скорость. Говорит, что и так уже спустился до пятнадцати узлов.

— Парень тронулся. Слава богу, у нас стабилизаторы. Не будь их, мы уже давно бы перекувырнулись.

— А могут они бесконечно выдерживать такие вещи?

— Весьма маловероятно. Как там капитан и боцман?

— Капитан пока спит. Все еще бредит, но дышит легче. А своего приятеля Макдональда можешь спросить сам.

Я перекатился на другой бок. Боцман на самом деле не спал и глядел на меня, ухмыляясь.

— Поскольку вы изволили пробудиться, не позволите ли мне удалиться и прикорнуть часок в амбулатории? — спросил Марстон. — Мне бы этого хватило.

По его виду я бы этого не сказал: доктор выглядел бледным и измученным.

— Мы позовем вас, если что-нибудь будет не так, — я проследил, как он вышел, и обратился к Макдональду: — Хорошо выспался?

— А что толку, мистер Картер? — он улыбнулся. — Хотел вставать, а доктор что-то заупрямился.

— Удивлен? А ты знаешь, что у тебя разбита коленная чашечка, и ты пойдешь по-настоящему не раньше, чем через несколько недель? — По-настоящему он никогда не пойдет.

— Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут мне излагал насчет этого Каррераса и его планов. Парень, видно, рехнулся.

— Похоже на то. Но рехнулся он или нет, что его может остановить?

— Возможно, погода. На улице свежо.

— Погода его не остановит. При его идиотской целеустремленности. Но я попытаюсь это сделать сам.

— Ты? — во время разговора Макдональд повысил голос, но сейчас вдруг перешел на шепот. — Ты? С раздробленной костью? Да как ты сможешь…

— Она не раздроблена, — я рассказал ему о своем обмане. — Мне кажется, я смогу заставить работать ногу, если не придется слишком много лазать.

— Понятно. А что за план, сэр?

Я изложил свой план. Он решил, что я чокнулся, как и Каррерас, и принялся было меня отговаривать, но вынужден был согласиться, что это единственный выход, и даже внес свои уточнения. Мы как раз вполголоса обсуждали их, когда распахнулась дверь, охранник ввел в лазарет Сьюзен Бересфорд и вышел, захлопнув дверь за собою.

— Где вы были весь день? — спросил я тоном прокурора.

— Я видела пушки, — она была бледна и, кажется, совсем позабыла свой гнев на меня за сотрудничество с Каррерасом. — Большую он поставил на корме, а поменьше — на носу. Они сейчас накрыты брезентом. А весь день я провела с мамой, папой и всеми остальными.

— Как там наши пассажиры? — полюбопытствовал я. — Бесятся, что их умыкнули, или наоборот в восторге от этого приключения? Подумать только: такой аттракцион на борту «Кампари» — и бесплатно, будет о чем вспоминать до конца дней своих. Я уверен, что большинство из них испытывает большое облегчение в связи с тем, что Каррерас не требует выкупа.

— Большинство из них вовсе не испытывает никакого облегчения, — возразила Сьюзен. — Они так страдают от морской болезни, что им уже все равно, жить или умирать. Да я и сама ощущаю нечто подобное.

— Привыкните, — бодро успокоил ее я. — Скоро все привыкнете. Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

— Что, Джон? — непривычная покорность в голосе, вызванная, естественно, усталостью, обращение по имени — все это не могло не заинтересовать боцмана, но когда я бросил на него взгляд, он невозмутимо рассматривал перед собой переборку, на которой абсолютно нечего было рассматривать.

— Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, очень замерзли вчера ночью. Суньте между одеял вечерний костюм вашего отца. Только не летний, а темный. Ради всего святого, удостоверьтесь, что за вами не следят. У вас есть темные платья?

— Темные платья? — она вздрогнула. — Почему…

— Бога ради, — раздраженно прошептал я. Снаружи доносились голоса. Отвечайте же!

— Черное платье для коктейля.

— Принесите и его. Она серьезно посмотрела на меня.

— Не могли бы вы все же объяснить мне…

Распахнулась дверь, и вошел Тони Каррерас, ловко сохраняя равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он прятал от дождя сложенную карту.

— Добрый вечер, — голос его звучал достаточно бодро, но выглядел он весьма бледно. — Картер, вам задание от отца. Вот координаты «Тикондероги» сегодня в 8.00 и 16.00. Нанесите их на карту и посмотрите, держится ли она предписанного ей курса.

— «Тикондерога» — это, следовательно, название корабля, который мы должны перехватить?

— Еще какие вопросы?

— Но… но координаты, — озадаченно промолвил я, — какого черта они вам известны? Уж не скажете же вы, что сама «Тикондерога» передает вам свои координаты? Неужели радисты на этом корабле…

— Мой отец думает обо всем, — спокойно прервал меня Тони Каррерас. — Практически обо всем. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Мы ведь собираемся попросить «Тикондерогу» остановиться и разгрузиться. Вы как думаете, нам будет очень приятно, если они станут отбивать 8051 в эфир, когда мы дадим предупредительный выстрел перед их носом? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай перед отходом судна из Англии, и их пришлось заменить на, скажем, более подходящих людей.

— Небольшой несчастный случай? — задумчиво повторила Сьюзен. Несмотря на то, что она была бледна, как мел, от морской болезни и от волнения, я видел ясно, что она не боится Каррераса. — Что за несчастный случай?

— С любым из нас может такой случиться, мисс Бересфорд, — Тони Каррерас все еще улыбался, но почему-то вдруг потерял свое мальчишеское очарование. Лицо его ничего не выражало, единственное, на что я обратил внимание, были его странно помутневшие глаза. Более чем когда-либо я был уверен, что у молодого Каррераса не все в порядке с глазами, и более чем когда-либо был уверен, что дефект его зрения заключался не в самих глазах, которые лишь выражали некое отклонение от нормы, лежавшее значительно глубже. — Ничего серьезного, уверяю вас. Каждого из них убили не больше одного раза. Один из замены не только радист, но и опытный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим фактом, чтобы иметь свежую информацию о положении «Тикондероги». И мы ее имеем — каждый час.

— Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, — признал я. — За тем исключением, что он зависит от меня — единственного опытного штурмана на корабле.

— Он не знал, да и как он мог знать, что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы, и мой отец и я, питаем отвращение к убийству любого рода. — Опять несомненное впечатление искренности, но я уже начинал понимать, что он действительно искренен, просто критерии того, что считать убийством, а что нет, у нас совершенно несопоставимы. — Мой отец также хороший штурман, но он, к сожалению, слишком сейчас занят. Он у нас единственный моряк-профессионал.

— А остальные разве нет?

— Нет, к сожалению. Но они отлично справляются со своей задачей смотреть, чтобы профессиональные моряки, ваши моряки, делали свое дело как положено.

Это было утешительное известие. Если Каррерас и дальше будет упрямо гнать «Кампари» на такой скорости, практически каждый, кто не является профессиональным моряком, испытает весьма болезненные ощущения. Это могло помочь мне в моих ночных трудах. Я поинтересовался:

— А что случится с нами, когда вы, наконец, погрузите это проклятое золото?

— Свалим вас всех на «Тикондерогу», — лениво ответил он. — Что еще?

— Да? — развеселился я. — Чтобы мы тут же смогли сообщить на все корабли о том, что «Кампари»…

— Сообщайте кому угодно, — безмятежно согласился он. — Думаете, мы сошли с ума? Мы бросим «Кампари» в то же утро: рядом у нас уже будет другой корабль. Поймите, наконец, что Мигель Каррерас ошибок не допускает.

Я промолчал и занялся картами, а Сьюзен попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил проводить ее, и они вышли вместе. Когда через несколько минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Тикондерога» идет тем самым курсом. Вручил карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

В восемь часов вечера появился обед. Это, конечно, была лишь бледная тень тех обедов, которыми славился «Кампари». Антуан никогда не блистал, когда стихия восставала против него, и все же обед был вполне приличен. Сьюзен не стала есть. Я подозревал, что ей очень плохо, но она умалчивает об этом. Миллионерская дочка или нет, она не была капризным ребенком и не жалела себя, чего я скорее всего ожидал бы от дочери Бересфордов. Сам я не был голоден, в животе у меня завязался какой-то узел, не имевший ничего общего с качкой. Но опять-таки для того, чтобы набраться сил, я плотно пообедал. Макдональд набивал рот, будто неделю не видал еды. Буллен, привязанный ремнями к кровати, метался в беспокойном сне, продолжая бормотать что-то себе под нос.

В девять часов Марстон спросил:

— Не пора ли выпить кофе, Джон?

— Самое время, — согласился я. Бросилось в глаза, что у доктора дрожат руки. После стольких лет ежевечернего принятия порядочной дозы рома нервы его не годились для таких дел.

Сьюзен принесла пять чашек кофе — по одной за раз — дикая качка «Кампари», удары, от которых все тряслось и дребезжало, исключали возможность нести в руках больше, чем одну чашку. Одну для себя, одну для Макдональда, одну для Марстона, одну для меня и одну для охранника, того же молодца, который стоял на часах и минувшей ночью. Нам четверым — сахар, охраннику — чайную ложку белого порошка из запасов Марстона. Сьюзен отнесла ему чашку.

— Как наш приятель? — осведомился я, когда она вернулась.

— Зеленый, почти как я, — она попыталась улыбнуться, но без особого успеха. — Очень обрадовался.

— Где он там?

— В проходе. Сидит на полу в углу, автомат на коленях.

— Как скоро подействует ваше снадобье, доктор?

— Если он сразу все выпьет, минут через двадцать. И не спрашивайте меня, пожалуйста, сколько времени оно будет действовать. Люди так отличаются друг от друга, что я не имею ни малейшего представления. Может быть, полчаса, а может — и все три. Никакой уверенности тут быть не может.

— Вы сделали все, что смогли. Кроме самого последнего. Снимите повязку и эти проклятые шины, сделайте милость.

Он нервно взглянул на дверь.

— Если кто-нибудь войдет…

— Ну и что тогда? — нетерпеливо прервал его я. — Даже если мы рискнем и проиграем, нам будет не хуже, чем до того. Снимайте!

Марстон принес стул, уселся поудобнее, просунул лезвие ножниц под повязку, державшую шины, и несколькими быстрыми ловкими движениями вскрыл бинты. Повязка развалилась, обнажив шины, и в этот момент открылась дверь. Тони Каррерас быстро пересек каюту и склонился, осматривая в задумчивости мою конечность. С тех пор, как я его видел, он стал еще бледнее.

— Добрый эскулап трудится и в ночную смену? Какие-то неприятности с вашими пациентами, доктор?

— Неприятности? — хрипло переспросил я. Полуприкрытые глаза, искаженный невыносимой болью взгляд, прикушенная губа, сжатые кулаки, бессильно покоящиеся на одеяле — сцена под названием «Картер в агонии». Я надеялся, что не переигрывал. — Ваш отец сошел с ума, Каррерас? — я совсем закрыл глаза и подавил, но не совсем, готовый вырваться стон, в то время как «Кампари», скатившись с особенно высокой волны в очередной раз уткнулся в набегавшую за ней. Толчок, сопровождавшийся дрожью всего стального тела корабля, был так силен, что чуть не свалил Каррераса с ног. Даже сквозь плотно закрытую дверь, покрывая завывания ветра и шум дождя, звук от удара прозвучал как орудийный выстрел, и весьма недалекий. — Он что, хочет нас всех прикончить? Почему ему, черт возьми, не замедлить ход?

— Мистер Картер очень страдает, — участливо сказал Марстон. Каковы бы ни были его способности во врачебном ремесле, суть дела он схватывал мгновенно, а не поверить обладателю столь чистых, мудрых, голубых глаз и великолепной седой шевелюры было просто невозможно. — Правильнее будет даже сказать — он в агонии. У него, как вы знаете, осложненный перелом бедра. — Чуткими пальцами он прикоснулся к окровавленным бинтам, и Каррерас, естественно, сразу понял, как плохо обстояло дело. — Каждый раз, как корабль резко наклоняется, сломанные концы кости трутся друг о друга. Можете вообразить, что это такое, хотя нет, сомневаюсь, что вы сможете. Я хочу переставить и укрепить шину, чтобы намертво зафиксировать ногу. Одному, да еще в таких условиях, это непосильная работа. Может, вы мне поможете?

Моментально я изменил свое мнение о проницательности Марстона. Он, конечно, хотел рассеять все сомнения, которые могли возникнуть у Каррераса, но хуже способ придумать было трудно. В том смысле, если бы Каррерас предложил свою помощь, уходя, он наткнулся бы на спящего часового.

— Извините, — никакая музыка не сравнилась бы для меня мелодичностью с единственным произнесенным Каррерасом словом. — У меня совсем нет времени. Нужно проверить посты и все такое. Кроме всего прочего, именно для этого сюда прислана мисс Бересфорд. Если уж у вас ничего не выйдет, вгоните ему дозу морфия посолидней. — Через пять секунд его уже не было в каюте. Марстон подмигнул мне.

— Куда как менее любезен, чем раньше. И часто, интересно, намерен он нас развлекать этими явлениями Христа народу?

— Он озабочен, — пояснил я. — Кроме того, он немного напуган и, слава богу, даже больше, чем немного, изнурен морской болезнью. Но при всем при том он еще крепко держится. Сьюзен, сходите заберите у часового его чашку и взгляните, действительно ли Каррерас ушел.

Она возвратилась через пятнадцать секунд.

— Он ушел. На горизонте никого. — Я перекинул ноги через край койки и встал. Спустя мгновение тяжело грохнулся на пол, едва не задев головой стальной угол койки Макдональда. Тому нашлось четыре причины: внезапный резкий крен палубы, окостенелость суставов обеих ног, совершенный паралич левой и острая боль, огнем ожегшая бедро, как только я коснулся ногой палубы.

Вцепившись пальцами в койку боцмана, подтянул к себе ноги и предпринял еще одну попытку. Марстон поддерживал меня под руку, и его помощь оказалась весьма кстати. Она позволила мне упасть на этот раз не на пол, а на собственную койку. Лицо Макдональда оставалось безучастным. Сьюзен готова была расплакаться. По некой непонятной причине это придало мне сил. Я резко распрямился, как складной нож с сильной пружиной, ухватился за спинку койки и сделал шаг. Ничего хорошего. Я был сделан не из железа. С качкой еще можно кое-как справиться, суставы тоже начали понемногу отходить. Даже страшную слабость в левой ноге я мог до какой-то степени игнорировать. Скачи на одной ножке — и дело с концом. Но боль игнорировать сложно. Я, как и все другие, обладаю нервной системой, по которой распространяется боль, и она у меня работала на пределе. Саму-то боль, пожалуй бы, и стерпел, но каждый раз, когда ставил левую ногу на палубу, от этой варварской пытки у меня дьявольски кружилась голова, я едва не терял сознание. Несколько таких шагов, и действительно упаду в обморок. Я смутно догадывался, что это имеет какое-то отношение к ослабившей меня потере крови. Я снова сел.

— Ложитесь в кровать, — приказал Марстон. — Это безумие. Вам придется лежать еще, по крайней мере, неделю.

— Славный старина Каррерас, — пробормотал я. У меня действительно кружилась голова, это факт, и от этого нельзя было отмахнуться. Умница, Тони. Подсказать такую идею! Где ваше подкожное, доктор? Обезболивающее — в бедро! Нашпигуйте меня им. Знаете, как футболисту с хромой ногой делают укол перед матчем:

— Никогда еще ни один футболист не выходил на поле с тремя пулевыми ранами в ноге, — огрызнулся Марстон.

— Не делайте этого, доктор Марстон, — взмолилась Сьюзен. — Пожалуйста, не делайте этого. Он убьет себя.

— Боцман? — спросил Марстон.

— Дайте ему, сэр, — спокойно сказал боцман. — Мистер Картер знает что делает.

— Мистер Картер знает что делает! — обрушилась на него Сьюзен. Она подскочила к койке боцмана и испепелила его гневным взором. — Вам легко тут лежать и заявлять, будто он знает, что делает. Вам не надо отсюда выбираться, чтобы погибнуть — быть застреленным или умереть от потери крови.

— Что вы, мисс, — улыбнулся боцман. — Разве я когда-нибудь пойду на такое рисковое дело?

— Простите, мистер Макдональд, — она устало опустилась на его койку.

— Мне так стыдно. Я знаю, что если бы у вас не была раздроблена нога… Но взгляните на него. Он же стоять не может, не то что ходить. Он убьет себя, уверяю вас, он убьет себя.

— Возможно, возможно. Но этим он опередит события не больше, чем на два дня, мисс Бересфорд, — тихо ответил Макдональд. — Я точно знаю, мистер Картер точно знает. Мы оба точно знаем, что всем нам на борту «Кампари» недолго осталось жить, разве что кто-нибудь что-нибудь предпримет. Ведь не думаете же вы, — серьезно продолжал он, — что мистер Картер делает это просто ради разминки?

Марстон посмотрел на меня, лицо его потемнело.

— Вы о чем-то говорили с боцманом? И я об этом ничего не знаю?

— Я расскажу вам, когда вернусь.

— Если ты вернешься.

Он прошел в амбулаторию, вернулся со шприцем и вогнал мне под кожу целый шприц какой-то мутной жидкости.

— Все мои чувства восстают против этого. Боль это ослабит, тут нет никаких сомнений, но одновременно позволит тебе перенапрячь ногу и причинить себе непоправимый вред.

— Быть покойником еще непоправимее, — уточнил я и поскакал на одной ноге в амбулаторию, где в куче одеял, принесенных Сьюзен покоился костюм ее отца. Оделся я быстро, насколько это позволили больная нога и качка «Кампари». Я как раз отворачивал воротник и закалывал лацканы на шее булавкой, когда вошла Сьюзен. До странности спокойно, она заметила:

— Вам очень идет. Пиджак, правда, немного маловат.

— И все же это в тысячу раз лучше, чем разгуливать в полночь по палубе в белой форме. Где то темное платье, о котором вы говорили?

— Вот оно, — она достала платье из-под нижнего одеяла.

— Благодарю, — я взглянул на ярлык. Балансиага. Должна получиться неплохая маска. Я ухватился за подол двумя руками, бросил взгляд на Сьюзен, увидел ее одобрительный кивок и рванул — каждая порванная ниточка звенела серебряным долларом. Я оторвал что-то вроде квадрата, сложил в треугольник и повязал на лицо ниже глаз. Еще пара рывков — другой квадрат, и у меня вышел отличный головной убор с узлами по углам, закрывавший волосы и лоб вплоть до самых глаз. Руки я всегда мог спрятать.

— Так вас ничто не остановит? — серьезно спросила она.

— Этого не сказал бы, — я перенес тяжесть тела на левую ногу и, употребив изрядную долю воображения, убедил себя, что она уже онемела. — Очень многое может меня остановить. Прежде всего автоматная пуля любого из этих сорока головорезов. Если они меня, конечно, заметят.

Она посмотрела на останки Балансиаги.

— Оторвите и мне кусочек, раз у вас так ловко получается.

— Для вас? — я уставился на нее. — Зачем?

— Я иду с вами, — она кивнула на свои темные свитер и брюки. — Нетрудно было догадаться, зачем вам понадобился папин костюм. Или вы думаете, что я просто по инерции продолжаю менять костюмы, чтобы пленять сердца мужчин?

— Не думаю, — я оторвал кусок платья. — Пожалуйста.

Она в растерянности скомкала лоскут в руках.

— Как? И это все, что вы хотите сказать?

— Вы ведь сами вызвались, не так ли? Она смерила меня высокомерным взглядом, покачала головой и завязала маску. Я поковылял в лазарет, Сьюзен шла за мною.

— Куда собралась мисс Бересфорд? — грозно спросил Марстон. — Зачем она надела этот капюшон?

— Она идет со мной, — сообщил я. — Так она говорит.

— Идет с вами? И вы позволили? — гнев доктора нарастал. — Ведь ее убьют!

— Весьма вероятно, — признал я. Что-то, возможно обезболивающее, странно подействовало на мою голову: я чувствовал себя совершенно от всего отрешенным и очень спокойным. — Но, как говорит боцман, день раньше, день позже, какая разница? Мне нужна еще пара глаз и просто кто-то, кто может быстро и бесшумно передвигаться. Для разведки. Разрешите получить один из ваших фонарей, доктор.

— Я возражаю. Я заявляю решительный протест…

— Дайте ему фонарь, — вмешалась Сьюзен. Он вытаращил глаза от изумления, хотел было что-то сказать, но только вздохнул и отвернулся. Макдональд поманил меня пальцем.

— Сожалею, что не могу быть с вами сам, сэр, но хоть эта штука вам пригодится, — он вложил мне в ладонь свайку: с одной стороны широкое складное лезвие ножа, с другой — шило со стопором. — Если вам придется пускать его в ход, бейте шилом снизу вверх, лезвие в руке.

— Достойный подарок, — я взвесил нож на ладони и заметил, как смотрит на него Сьюзен, широко раскрыв свои зеленые глаза.

— Вы… вы собираетесь пользоваться этой вещью?

— Оставайтесь, если вам угодно. Фонарь, доктор Марстон!

Положив фонарик в карман, я зажал нож в руке и открыл дверь лазарета. Будучи уверен, что Сьюзен следует за мной, придержал дверь, не дав ей захлопнуться.

Часовой спал сидя, приткнувшись в углу коридора. Автомат покоился у него на коленях. Искушение было велико, но я его преодолел. Спящий часовой — повод для крепкого разноса, как максимум с зуботычиной, спящий часовой без автомата — повод для тщательного обыска всего корабля.

Чтобы преодолеть два трапа палубы «А», мне понадобилось две минуты. Отличные, широкие, некрутые трапы — и две минуты. Левая нога была как деревянная, то и дело подвертывалась и никак не собиралась подчиняться моему внушению, что ей давно пора перестать болеть. Кроме того, «Кампари» так раскачивался, что и здоровому человеку было трудно удержаться на ногах.

Качка… «Кампари» качался, все больше скручиваясь штопором под мощными ударами волн в правую скулу. Мы явно уже перешли разумный предел соприкосновения с тайфуном, двигаясь на север, румбов на пять к востоку, а ветер дул сзади в правый борт. Это означало, что тайфун был, грубо говоря, где-то к востоку от нас, немного южнее, и мчался нам наперерез. Необычно северный маршрут для тайфуна, и «Кампари» точнее, чем когда-либо раньше, шел с ним встречным курсом.

Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по шкале Бофорта. Судя по этому, центр урагана был от нас меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит ни курса, ни скорости, то все тревоги, и его и наши, скоро окончатся.

На верху второго трапа я остановился на секунду перевести дух, опершись на руку Сьюзен, и затем поковылял дальше, по направлению к салону, находившемуся от меня в двадцати футах. Едва отправившись в путь, остановился. Что-то было не так.

Даже при моем смутном состоянии не понадобилось много времени, чтобы определить, что именно не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, — сегодня же палубные огни были потушены. Еще один пример того, что Каррерас предусматривает любую мелочь, хотя в данном случае это внимание к мелочам было совершенно бесполезно и выходило за рамки здравого смысла. Ясно, что он не хотел быть замеченным, но ночью в такую бурю его и так никто не заметил бы, даже если какой-нибудь корабль шел с нами параллельным курсом. А это вряд ли было возможно, разве только капитан этого корабля свихнулся.

Но мне это было только на руку. Мы двигались вперед, шатаясь между стенками, и совершенно не заботились о сохранении тишины. За завываниями ветра, громким барабанным боем тропического ливня и периодическим грохотом от удара носа судна о набегающую волну никто нас не услышал бы, даже стоя в двух футах.

Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Стараясь по возможности не напороться глазом или шеей на осколки стекла, я уткнулся лицом в доски и заглянул в щель.

Шторы были спущены, но врывающийся через щели ветер надувал и полоскал их, так что было кое-что видно. За минуту я выяснил все, что было нужно, но пользы никакой из этого не извлек. Все пассажиры сгрудились в углу салона, большинство лежало на матрасах, некоторые сидели, прислонившись к переборке. В жизни никогда не видел общества столь безнадежно укачанных миллионеров: цвет их лиц изменялся от нежно-салатового до мертвенно белого. Все они откровенно страдали. В другом углу заметил нескольких стюардов, коков и офицеров машинного отделения, включая Макилроя с Каммингсом. Похоже было, что за исключением палубной команды все свободные от вахты содержались под арестом вместе с пассажирами. Каррерас экономил на охранниках: я увидел только двух краснолицых, небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться в салон и уничтожить их — но только на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости обгоняющий не всякую черепаху, я и приблизиться к ним не сумел бы.

Через две минуты мы были уже около радиорубки. Никто нас не окликнул, никто нас не заметил — этой ночью на палубе не было ни души.

В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, закрыл ладонью другое ухо, чтобы заглушить шум моря, и внимательно прислушался. Ничего. Осторожно положил руку на круглую ручку двери, повернул ее и толкнул дверь. Она не шелохнулась. Со всей возможной предосторожностью и точностью расчета движений человека, вытаскивающего кохинор из гнезда спящих кобр, я отпустил ручку.

— В чем дело? — спросила Сьюзен. — Разве… Дальше ей сказать ничего не удалось, ибо моя рука весьма невежливо прикрыла ей рот. Только когда мы отошли футов на пятнадцать, я снял руку.

— Что такое? Что такое? — в сердитом шепоте ее слышалась дрожь, она явно не знала, то ли пугаться, то ли сердиться, то ли и то, и другое.

— Дверь заперта!

— А почему ей не быть запертой? Зачем им тут дежурить?

— Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили новый. Его там уже нет. Кто-то закрылся на защелку изнутри. Я не знал, много ли из того, что я говорил, доходит до нее — рев моря, барабанная дрожь дождя, налетающий из темноты ветер, высвистывающий свою похоронную песню в такелаже, казалось, подхватывали мои только что произнесенные слова, рвали и уносили их обрывки. Я подтолкнул ее к вентилятору, создававшему некое подобие жалкого убежища, и ее слова показали, что она слышала и поняла большую часть моего выступления.

— Они оставили часового? Просто на случай, если кто-нибудь ворвется туда? Как может кто-нибудь туда ворваться? Мы все под стражей и под семью замками.

— Это именно то, о чем говорил Каррерас-младший: старик ничего не оставляет на волю случая, — я прервался, не зная, как продолжить и затем сказал: — Я не имею права этого делать. Но я должен. Я теперь отчаянный. Я хочу вас использовать как подсадную утку — помогите мне вытащить оттуда этого типа.

— Что я должна делать?

— Умница, — я сжал ее руку. — Постучитесь в дверь. Снимите ваш балахон и покажитесь в окне. Он наверняка включит свет или зажжет фонарь, а когда увидит, что там девушка, то будет скорее удивлен, чем испуган. Он захочет выяснить…

— И тогда вы… вы…

— Вот именно.

— Одним складным ножом? — дрожь в ее голосе стала явной. — Вы очень уверены в себе.

— Совсем даже не уверен. Просто, если мы будем выжидать, пока представится стопроцентная возможность, с теми же шансами можно уже сейчас прыгать за борт. Готовы?

— Что вы собираетесь делать? Допустим, вы попадете внутрь? — она была совсем испугана, голос ее срывался. Да и я сам был не вполне счастлив. — Послать SOS на аварийной волне. Предупредить все суда в зоне приема, что «Кампари» захвачен силой и собирается перехватить корабль с грузом золота в такой-то точке. Через несколько часов все в Северной Атлантике узнают положение. И примут меры.

— Да, — долгая пауза. — Примут меры. А первым примет меры Каррерас, когда увидит, что пропал его охранник. Где, кстати, вы собираетесь его спрятать?

— В Атлантическом океане. Она вздрогнула и проговорила задумчиво:

— Мне кажется, что Каррерас знает вас лучше, чем я… Охранник пропал. Конечно они поймут, что виноват в этом кто-то из команды. Скоро они обнаружат, что единственный из охранников, кого в это время сморил сон, это юноша около лазарета.

Несколько секунд она молчала, затем продолжила так тихо, что я едва слышал ее за ревом урагана:

— У меня прямо перед глазами стоит, как Каррерас срывает у вас с ноги эти повязки и обнаруживает, что кость не сломана. Вы представляете, что тогда произойдет?

— Не имеет значения.

— Для меня это имеет значение, — она говорила спокойно, как нечто само собой разумеющееся и совсем не важное. — Еще одно. Вы сказали, что через несколько часов все будут знать обстановку. Два радиста, которых Каррерас подсадил на «Тикондерогу» узнают немедленно. Они немедленно передадут эту новость обратно на «Кампари» Каррерасу.

— После того, как я займусь радиорубкой, никто на тамошней аппаратуре не сможет ни передать, ни принять ни звука.

— Отлично. Вы там все разобьете. Одного этого Каррерасу будет достаточно, чтобы понять, что произошло. Но все приемники на «Кампари» вам ведь не удастся разбить. Например, к приемникам в салоне вам не подобраться. Вы говорите, все узнают. Это значит, что хунта и их правительство тоже узнают, и тогда все радиостанции страны только и будут круглосуточно передавать сводку новостей. Каррерас обязательно услышит.

Я ничего не ответил. В голову лезли только какие-то обрывки мыслей видно, потерял порядочно крови. Она соображала на порядок быстрее и четче, чем я. Да и вообще, все ее рассуждения были весьма толковы. Она продолжала:

— Вы с боцманом, по-видимому, совершенно уверены, что Каррерас не оставит в живых никого из команды и пассажиров. Возможно, вы думаете так потому, что он не может оставлять свидетелей — ведь какие бы выгоды ни получила хунта от обладания этими деньгами, все они сведутся к нулю из-за всемирного протеста против нее, если хоть кто-то узнает о происшедшем. Возможно…

— Протеста! — прервал я. — Протеста! Да у них на следующее утро на берег будут наведены орудия британского и американского флота — и хунте конец. И тогда уже никто за нее не вступится. Когда дело идет об их собственных деньгах, американцы становятся щепетильными. Конечно, они не могут допустить, чтобы хоть кто-то знал. Для них это вопрос жизни и смерти.

— Если говорить точнее, то они даже не могут допустить, чтобы кто-нибудь узнал о совершенной попытке грабежа. Поэтому, как только Каррерас услышит о вашем сигнале бедствия, он тут же избавится от всех свидетелей без исключения, исчезнет на том корабле, что его ждет, и все.

Я стоял, не в силах что-нибудь возразить. Голова гудела, явно не справляясь с возложенной на нее работой, с ногами дело было еще хуже. Я пытался убедить себя, что все это из-за наркотика, которым Марстон меня накачал. Но сам-то я знал, что это не так. Чувство собственного поражения — самый худший наркотик из всех. Я пробормотал, вряд ли сознавая, что говорю:

— Ну, по крайней мере, мы спасли бы золото.

— Золото! — для того, чтобы вложить столько презрения в слово «золото» все-таки необходимо быть дочерью мультимиллионера. — Да наплевать мне на все золото мира! Что такое золото в сравнении с вашей жизнью, с моей жизнью, с жизнью моей матери, моего отца, с жизнью любого на «Кампари»? Сколько золота на «Тикондероге»?

— Вы слышали. Сто пятьдесят миллионов долларов. — Сто пятьдесят миллионов! Да папа за неделю мог бы столько выложить, да еще столько же осталось бы.

— Хорошо папе, — пробормотал я. У меня опять начинала кружиться голова.

— Что вы сказали?

— Ничего, ничего. Этот план казался таким удачным, когда мы с Макдональдом его разрабатывали, Сьюзен.

— Мне очень жаль, — она крепко сжала ладонями мою правую руку. — Мне действительно очень жаль, Джонни.

— Почему вы решили, что именно так меня следует именовать? — проворчал я.

— Мне так нравится. Капитану Буллену ведь можно. О, у вас руки, как лед, — воскликнула она. — И вы дрожите, — нежные пальцы приподняли мой колпак. — У вас лоб горит. Высокая температура и лихорадка. Вам нехорошо. Вернемся в лазарет, Джонни, пожалуйста.

— Нет.

— Пожалуйста!

— Бросьте пилить меня, миледи, — я устало отвалился от вентилятора. Пошли!

— Куда вы идете? — она уже была рядом и взяла меня под руку, я был очень рад на нее опереться.

— Сердан. Наш таинственный друг мистер Сердан. Вы осознаете, что мы практически ничего не знаем о мистере Сердане, кроме того, что он полеживает себе и позволяет остальным делать всю работу? Каррерас и Сердан похоже, что они главные фигуры, и возможно даже Каррерас — не главный босс. Одно я знаю наверняка: если бы мне только удалось приставить нож к горлу или упереть пистолет в спину любому из них, у меня появился бы крупный козырь в этой игре.

— Пошли, Джонни, — взмолилась она, — пошли вниз.

— Ладно, пусть я спятил по-вашему. И все равно это правда. Если я впихну любого из них в салон и пригрожу охранникам убить его, если они не бросят оружие, скорее всего они послушаются. С двумя автоматами и всем тамошним народом да в такую ночь я много чего могу переделать. Нет, я не спятил, Сьюзен, просто стал совсем отчаянный.

— Вы же едва стоите, — взмолилась она.

— Как раз для этого вы и здесь. Чтобы меня поддерживать. Каррерас отпадает. Он на мостике, а это самое охраняемое место на корабле, потому что это самое важное место.

Я сжался и отпрянул в угол, а нестерпимо яркая, бело-голубая изломанная полоска молнии вспыхнула прямо над головой, проткнув сплошной темный полог низких туч, и залила палубы «Кампари» ослепительным светом. Неожиданно короткий раскат грома оборвался, как будто проглоченный ураганом. — Не слабо, — пробормотал я. — Гром, молния, тропический ливень, и все это по пути к центру урагана. Королю Лиру бы посмотреть на этот цирк. Его дурацкая пустошь ему бы раем божьим показалась.

— Макбет, — поправила она. — Это был Макбет.

— Черт с ним, — вслед за мной, видно, свихнулась и она. Я взял ее за руку, то ли она меня взяла за руку, я уже не соображал.

— Пошли. Мы здесь слишком на виду. Через минуту мы уже стояли на палубе «А», прижавшись к переборке.

— С этой осторожностью мы ничего не добьемся. Я пойду по центральному коридору и прямо в каюту Сердана. Буду держать руку в кармане, пусть думает, что у меня там пистолет. Стойте в начале коридора, предупредите меня, если кто появится.

— Его нет в каюте, — сказала Сьюзен. Мы стояли на правом борту спереди, у конца жилого отсека, как раз рядом с каютой Сердана. — Его там нет. Свет не горит.

— Наверно, опущены шторы, — нетерпеливо возразил я. — Весь корабль затемнен. Готов поспорить, что мы идем даже без ходовых огней. Еще одна молния связала на мгновение огненной лентой темную тучу с верхушкой мачты «Кампари», и мы прильнули к переборке.

— Я ненадолго.

— Подожди, — она схватила меня обеими руками. — Шторы не опущены. Это вспышка. Я видела все в каюте.

— Вы видели, — по неизвестной мне самому причине я перешел на шепот, — там кто-нибудь есть?

— Я не успела рассмотреть. Это было так быстро.

Выпрямившись, я прижался лицом к иллюминатору. Тьма в каюте была абсолютной — абсолютной до тех пор, пока следующая молния не осветила надстройки корабля. На мгновение увидел свое лицо в маске, выпученные глаза, отраженные стеклом, и невольно вскрикнул, потому что увидел и еще кое-что.

— Что такое? — хрипло спросила Сьюзен. — В чем дело?

— Вот в чем дело.

Я вытащил фонарь Марстона, заслонил свет сбоку ладонью и направил луч в иллюминатор каюты.

Кровать была как раз у нашей переборки, почти под иллюминатором. Сердан лежал одетый на кровати и как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Седые волосы его были не на своем обычном месте, они слегка сдвинулись назад, открыв под собой его собственную шевелюру. Черные волосы, иссиня-черные волосы и странная седая прядь. Черные волосы и седая прядь посередине. Где я видел кого-то с такими волосами? Когда я слышал об обладателе таких волос? И вдруг меня осенило: именно «когда», а не «где». Я знал ответ. Я погасил фонарь.

— Сердан! — в голосе Сьюзен отразились и потрясение, и неверие, и полное отсутствие понимания происходящего. — Сердан! Связан по рукам и ногам и привязан к кровати, шевельнуться не может. Сердан? Но… нет-нет! — она была готова расплакаться. — Джонни, что все это значит?

— Я знаю, что все это значит.

Вне всякого сомнения, я точно знал, что это значило, но лучше бы мне этого не знать. Это мне раньше только казалось, что боюсь, когда я только догадывался. Но время догадок прошло, господи, уже прошло. Теперь я знал правду, и эта правда была много хуже, чем себе можно только представить.

Справившись с растущим ужасом, пересохшими губами, но довольно спокойно поинтересовался:

— Вам приходилось грабить могилы, Сьюзен?

— Мне приходилось… что? — голос изменил ей. Когда он снова вернулся, в нем были слезы. — Мы оба измотаны, Джонни. Спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

— У меня для вас новость, Сьюзен. Я не помешанный. Но я не шучу. И молю бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку и увлек за собой. При вспышке молнии увидел ее лицо. Глаза были полны ужаса и смятения. Любопытно, какой ей показалась моя физиономия?


Глава 7 | Избранное. Компиляция. Романы 1-27 | Глава 9