home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 7

Оставив полицейскую машину посреди намалеванной на мостовой надписи «Стоянка запрещена!», последние сто ярдов до отеля я прошел пешком. Шарманщик отправился туда, куда уходят на ночь шарманщики, а в холле не было никого, кроме ночного дежурного, дремавшего в кресле за конторкой. Я протянул руку, тихо снял ключ, поднялся на второй этаж и только там сел в лифт.

Стащил с себя промокшую одежду, то есть все, что на мне было, влез под душ, оделся в сухое, спустился лифтом и со звоном опустил ключ на конторку. Дежурный дернулся, заморгал и перевел взгляд с меня на свои часы, потом – на ключ.

– Мистер Шерман… Я не слышал, как вы пришли…

– Это было давно. Вы спали. С такой, знаете, детской невинностью…

Он меня не слушал, а снова вперил мутный взор в свои часы.

– Что вы собираетесь делать?

– Прогуляться перед сном.

– Но ведь половина третьего утра.

– Какой же смысл гулять перед сном среди дня? – ответил я рассудительно и глянул через холл на улицу. – Как это могло случиться? Ни портье, ни швейцара, ни шарманщика, словом, ни одного шпика в пределах видимости. Разболтанность. Недосмотр. Вам придется отвечать за это упущение.

– Как вы сказали?

– Постоянная бдительность – цена власти.

– Не понимаю.

– Я тоже не уверен, что понимаю. В этот час открыты какие-нибудь парикмахерские?

– Какие-нибудь… вы спрашиваете…

– Ну да ладно. Попробую сам найти.

В двадцати шагах от отеля я свернул в ворота, готовый с удовольствием отделать любого, кто возымел бы намерение идти за мной, но довольно скоро стало ясно, что таковых нет. Тогда на своей машине я добрался до портового квартала, оставил ее в двух улицах от Первой Реформатской церкви Американского Общества протестантов и двинулся пешком в сторону канала. Канал, как и везде в Амстердаме, обсаженный вязами и липами, – был темным и неподвижным и не отражал фонарей вдоль скупо освещенных улочек по обеим сторонам. Ни в одном из домов над каналом не было света. Церковь казалась еще более обшарпанной и неуютной, чем несколько часов назад, и было в ней что-то странно молчаливое, чужое и чуткое, как в большинстве церквей по ночам. Гигантский подъемный кран со своей бесконечной стрелой грозно вырисовывался на фоне ночного неба. И не было здесь абсолютно никаких признаков жизни. Разве что недоставало кладбища.

Я пересек улицу, поднялся на церковное крыльцо и нажал на дверную ручку. Не было никакой причины запирать дверь, однако меня как-то смутно удивило, что этого не сделали. Петли были видимо, отменно смазаны, потому что дверь открылась и закрылась совершенно бесшумно.

Луч моего фонаря резко описал полный оборот – я был один. Можно проводить более методичную проверку. Внутри церковь была невелика, даже меньше, чем ожидалось при взгляде снаружи. Почерневшая и старая, такая старая, что дубовые лавки были когда-то вытесаны еще топорами. Луч фонаря скользнул вверх, но там не было никакой галереи, только маленькие запыленные витражные окна, которые даже в солнечный день, вероятно, пропускают минимум света. Дверь, впустившая меня, была единственным входом извне. Вторая дверь находилась в противоположном углу, между амвоном и старым органом, приводимым в действие мехами.

Подойдя к этой двери, я положил ладонь на ручку и погасил фонарик. Она скрипнула, но негромко. Я осторожно двинулся вперед – и поступил предусмотрительно, потому что, как оказалось ступил не на пол другого помещения, а на первую ступеньку ведущей вниз лестницы. Насчитал восемнадцать ступенек, совершающих полный круг, и пошел дальше все так же осторожно, с вытянутой рукой, чтобы, нащупать дверь, которая, как резонно было предположить, должна быть передо мной. Но никакой двери не было. Пришлось зажечь фонарик.

Помещение, где я очутился, было приблизительно вполовину меньше церкви.

Тут не было окон, только две голые лампочки у потолка. Я отыскал выключатель и повернул его. Зальца выглядела еще более почерневшей, чем сама церковь. Грубый деревянный пол покрыт грязью, втоптанной с незапамятных времен. Посредине несколько столиков и кресел, а вдоль обеих боковых стен – перегородки, очень узкие и очень высокие. Словом, что-то вроде средневекового кафе.

Ноздри мои непроизвольно дрогнули от хорошо знакомого и неприятного запаха. Он мог исходить откуда угодно, но мне казалось, что долетает он из ряда импровизированных будок по правую руку. Я спрятал фонарик, вынул из фетровой подмышечной кобуры пистолет, достал из кармана глушитель и прикрутил его. Затем начал по-кошачьи красться вдоль правой стены, и нос сообщил мне, что направление выбрано верно. Первая будка была пуста. Вторая тоже. И тут я услышал дыхание. Миллиметр за миллиметром приблизился я к третьей перегородке, и мой левый глаз и – дуло пистолета выглянули из-за нее одновременно. Впрочем, осторожность была излишней. Ни малейшей опасности. На узком сосновом столе находились два предмета: пепельница с выкуренной до конца сигаретой и плечи, а также голова мужчины, который сидел, опершись о стол, и крепко спал, отворотив от меня лицо. Но мне и не надо было видеть его лица: тощее тело и потертую одежду Георга узнать не составляло труда. Когда я видел его в последний раз, то готов был поклясться, что он не в состоянии двинуться с кровати в ближайшие двадцать четыре часа. Однако наркоманы в последней стадии болезни способны к удивительным, хотя и кратким приливам сил. Я оставил его там, где он сидел. Пока с ним не было связано никаких хлопот.

В конце комнаты, меж двух рядов открытых кабин, была еще одна дверь. Ее я открыл с несколько меньшими предосторожностями, чем предыдущую, вошел, отыскал выключатель и повернул его.

Это помещение тянулось во всю длину церкви, но было очень узким, не шире трех метров. По обе стороны – полки, сплошь заставленные Библиями. Меня ничуть не удивило, что они точно такие же, какие были в магазине Моргенштерна и Муггенталера и какие Первая Реформатская церковь так щедро раздаривала амстердамским отелям. Вряд ли можно было что-либо отыскать, осматривая их еще раз, но я все же сунул пистолет за пояс и подошел к полкам, вынул несколько штук из первого ряда И бегло перелистал; они были так безобидны, как могут быть безобидны только Библии, то есть безобиднее всего на свете. Беглый осмотр экземпляров из второго ряда дал такой же результат. Я вытащил том из третьего ряда. Этот экземпляр был с ущербом: аккуратно выдолбленная выемка занимала почти всю толщину книги и была размеров и очертаний большого финика. Я достал еще несколько томов из этого же ряда и убедился, что подобные углубления, видимо, сделанные машинным способом, есть во всех. Поставив все книги, кроме одной, на место, я направился к двери в противоположном конце комнаты, открыл ее и зажег свет.

Должен признать, Первая Реформатская церковь с исключительной предусмотрительностью предприняла все, что могла, чтобы соответствовать утверждениям современного авангардистского духовенства, будто обязанность церкви – быть на уровне технологической эпохи, в которую мы живем. Этот зал, занимающий добрую половину церковного подвала, был, в сущности, прекрасно оборудованной механической мастерской.

На мой непрофессиональный взгляд, тут было абсолютно все – токарные и фрезерные станки, тигли, формы, печь, штаммы, а также столы, к которым были прикреплены значительно меньшие машины, предназначение которых осталось для меня тайной. В одном конце пол покрывали туго скрученные кольца латунной и медной стружки. В углу – ящик с беспорядочной грудой оловянных труб, видимо, старых, тут же – несколько рулонов кровельной жести. Все это вместе взятое свидетельствовало о сугубо специализированном производстве, однако трудно было представить себе выпускаемую продукцию, ничего сколь-нибудь похожего на нее на глаза не попадалось.

Медленно ступая, я дошел почти до середины комнаты, когда не то вообразил, не то услышал едва уловимый звук из-за двери, в которую только что вошел, и снова ощутил эти неприятные мурашки на затылке: кто-то смотрел на меня с расстояния всего несколько шагов и наверняка – не с дружескими намерениями. Походка моя оставалась спокойной, что не так-то легко, когда существует реальный шанс, что следующий шаг может быть прерван пулей тридцать восьмого калибра либо чем-нибудь столь же пагубным для затылка. Тем не менее я шел дальше, потому что обернуться, будучи вооруженным лишь зажатой в левой руке выпотрошенной Библией – пистолет по-прежнему был за поясом, – казалось верным способом поторопить чей-то нервный палец, напрягшийся на спусковом крючке. Вольно же было мне вести себя так по-кретински! Ведь сам же отчитал бы за это любого из подчиненных! Судя по всему, теперь предстояло заплатить цену, установленную для кретинов. Ни одной запертой двери, свободный вход для всякого желающего заглянуть внутрь – причина могла быть одной-единственной: присутствие молчаливого вооруженного человека, в задачу которого входило не препятствовать входу, но воспрепятствовать выходу, причем наиболее надежным способом. Где он укрывался? Возможно, на амвоне либо за какой-нибудь боковой дверью, ведущей с лестницы, чего я, по небрежности, не проверил.

Добравшись до конца комнаты, я глянул влево, за последний токарный станок, и, издав негромкий возглас, словно бы чему-то удивившись, низко наклонился за ним. Однако оставался в таком положении не дольше двух секунд бессмысленно оттягивать то, что по всем приметам было неотвратимо. Когда я быстро выглянул из-за станка, ствол пистолета с глушителем был уже на высоте моего правого глаза. Он был футах в пятнадцати и бесшумно ступал в туфлях на резиновой подошве – иссохший мужчина с белым, как бумага, лицом грызуна и блестящими, как уголь, глазами. В сторону защищающего меня станка было нацелено нечто куда более грозное, чем пистолет тридцать восьмого калибра: это был обрез двенадцатого калибра, пожалуй, самое чудовищное оружие ближнего боя из всего когда-либо выдуманного.

Я увидел его и выстрелил в тот же миг, потому что если что-нибудь можно было сказать наверняка, так только то, что следующего мига мне уже не будет дано. Посредине лба моего преследователя расцвела красная роза. Он сделал еще шаг, что было рефлексом человека уже мертвого, и свалился на пол почти так же беззвучно, как шел ко мне, с обрезом, все еще стиснутым в руке. Мой взгляд тут же скользнул к двери, но если какие-то подкрепления и были, то они расторопно спрятались. Я выпрямился и быстро прошел туда, где хранились Библии, но никого не было ни там, ни в соседней комнате, только Георг по-прежнему сидел навалившись на стол. Не слишком деликатно стащив его с кресла, я перебросил этот полускелет через плечо, втащил наверх, в церковь, и без церемоний бросил на амвон, где он был бы невидим для кого-либо, кто мог случайно заглянуть сюда с улицы, хотя трудно было себе представить, с какой стати кому бы то ни было придет в голову заглядывать сюда в эту пору ночи. Потом отворил парадную дверь и выглянул наружу. Улица над каналом была совершенно пуста.

Тремя минутами позже я подогнал свое такси к самой церкви. Вошел, забрал Георга, протащил его по лестнице и через тротуар и впихнул на заднее сиденье. Он сразу свалился на пол, но, поскольку был там в полной безопасности, я оставил его так, быстро проверил, не интересуется ли кто происходящим, и вернулся в церковь. В карманах убитого не было ничего, кроме нескольких набитых вручную сигарет, это довольно складно соотносилось с фактом, что он был под завязку заправлен наркотиками, когда шел за мной с обрезом. Взяв это оружие в левую руку, правой я схватил убитого за ворот пиджака – при любом другом способе моя одежда оказалась бы заляпанной кровью, а переодеться было уже не во что – и поволок через подвал на лестницу, гася за собой свет и закрывая двери.

Снова осторожная разведка из парадной двери церкви – и та же пустая улица. Под прикрытием такси я спустил его в канал так же бесшумно, как он наверняка спустил бы меня, если б чуть более ловко воспользовался обрезом, который в свою очередь отправился за своим хозяином. Я вернулся к такси и уже собирался сесть за руль, когда широко распахнулась дверь соседнего с церковью дома и показался человек, который, неуверенно озираясь, направился ко мне.

Это был массивный, полный мужчина в купальном халате, наброшенном на что-то, напоминающее широкую ночную сорочку.

Довольно импозантная голова с прекрасной гривой седых волос. седые усы, румяные щеки – добродушие во всем облике, в этот момент, впрочем, слегка искаженное тревогой.

– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? – Глубокий, богато модулированный голос человека, привыкшего говорить перед аудиторией. – Что случилось?

– А что могло случиться?

– Мне показалось, что слышу какой-то шум из церкви.

– Из церкви? – Теперь я в свою очередь сделал удивленную мину.

– Да. Из моей церкви. Оттуда, – он вытянул руку на случай, если бы я не знал, как выглядит церковь. – Я священник. Моя фамилия Гудбоди. Доктор Таддеуш Гудбоди. Мне подумалось, может, забрался какой-нибудь незваный гость…

– Во всяком случае – не я, святой отец. Я уже много лет не был в церкви.

Он кивнул с таким видом, словно его это нисколько не удивило:

– Мы живем в безбожные времена. Однако не странно ли находиться здесь в такой час, молодой человек?

– Но не таксисту ночной смены.

Он глянул на меня ничуть не успокоенный и нагнулся к такси.

– Боже милосердный! Тут на полу труп!

– На полу нет никакого трупа. Это полупьяный матрос, которого я везу на пароход. Слетел на пол несколько секунд назад, вот и пришлось остановиться, чтобы вернуть его на сиденье; Мне показалось, что это будет христианский поступок, – добавил я скромно.

Эта апелляция к его профессии ничего не дала. Тоном, которым, верно, обращался к своим заблудшим овечкам, он произнес:

– Я хочу сам это проверить.

Мое возражение остановило его:

– Очень вас прошу не доводить меня до потери водительских прав!

– Я знал! Знал! Здесь что-то подозрительное. Значит, вы можете из-за меня потерять права?

– Да. Если кину священника в канал, то потеряю их. Если, конечно, – добавил я, подумав, – вам удастся выбраться.

– Что? В канал? Меня? Божьего человека? Вы угрожаете мне применением силы?

– Да.

Доктор Гудбоди быстро отступил на несколько шагов.

– У меня есть номер вашей машины. Я буду жаловаться на вас…

Ночь близилась к концу, а следовало хоть немного поспать перед трудным утром, так что я сел в машину и отъехал. Священник погрозил мне кулаком, что не очень соответствовало заповеди о любви к ближнему, и пытался вымолвить какое-то громкое нравоучение, но за ворчанием мотора его не было слышно. Я задумался, действительно ли он пожалуется в полицию, и пришел к выводу, что вероятность этого невелика.

Транспортировка Георга по лестницам, признаться, уже начинала мне надоедать. Хотя он почти ничего не весил, надо принять во внимание отсутствие сна, а также ужина, что, разумеется, сказалось на моей форме, а кроме того, я уже по горло был сыт наркоманами. Дверь в маленькую квартирку Астрид оказалось гостеприимно распахнутой, чего следовало ожидать, если Георг был последним, кто отсюда выходил. Я вошел, зажег свет, миновал спящую Астрид и не особенно деликатно уложил Георга на его кровать. Полагаю, девушку разбудил скрип матраса, а не яркий свет под потолком, во всяком случае, когда я вернулся в ее комнату, она сидела на лежанке и протирала глаза, еще затуманенные сном.

– Он спал… а потом я тоже заснула, – произнесла она оправдывающимся тоном. – Видимо, встал и снова вышел. – И поскольку я принял этот шедевр дедукции молча, как он того и заслуживает, добавила почти с отчаянием: – Я не слышала. Ничего не слышала. Где вы его нашли?

Как уже было однажды в этот вечер, она закрыла лицо ладонями, но на сей раз не плакала, хотя мне подумалось мрачно, что это лишь вопрос времени.

– Что же в этом тревожного? – Ответа не последовало. – Он очень интересуется шарманками, а? Вот я и думаю: почему? Это любопытно. Может, он музыкален?

– Нет. То есть да… С детства…

– Э, не морочь голову! Будь он музыкален, предпочел бы слушать пневматический отбойный молоток. У его увлечения шарманками очень простая причина. Совсем простая – и мы оба ее знаем.

Она взглянула на меня, глаза ее были расширены от страха. Я присел на край лежанки и взял обе ее руки в свои.

– Астрид…

– Да?

– Ты почти такая же законченная лгунья, как я. Не пошла искать Георга, потому что точно знала, где он, и точно знаешь где я его нашел: в месте, где он был цел и невредим, в месте, где полиция никогда бы его не нашла, – ей не пришло бы в голову искать там кого бы то ни было, – и я вздохнул. – Дым – это не укол, но все же лучше, чем ничего.

Она снова спрятала лицо в ладонях. Как и предвиделось, плечи ее начали вздрагивать. Не имею понятия, какие побуждения мною управляли, но я просто не мог не протянуть руки, а когда сделал это, она подняла на меня полные слез глаза, обняла и горько разрыдалась на моем плече. Вероятно, пора было уже привыкнуть к такому поведению девушек в Амстердаме, но смириться с ним почему-то оказалось нелегко, так что я попытался разомкнуть ее руки, но она только сильнее стиснула их. Это не имело ничего общего со мной, просто в этот момент ей надо было к кому-то прислониться, а я как раз оказался под рукой. Понемногу рыдания утихли, и она вытянулась на лежанке с мокрым от слез лицом, беспомощная и беззащитная в своем отчаянии.

– Еще не поздно, Астрид, – сказал я.

– Это неправда. Вы знаете так же точно, как я, что было поздно с самого начала.

– Для Георга – да. Но разве ты не понимаешь, что я пытаюсь помочь тебе?

– Как вы можете мне помочь?

– Уничтожить людей, которые уничтожили твоего брата. Уничтожить людей, которые уничтожают тебя. Но мне нужна помощь. В конце концов всем нужна помощь – тебе, мне, каждому. Помоги мне, а я помогу тебе. Обещаю тебе, Астрид!

Не сказал бы, что отчаяние на ее лице уступило место другому чувству, но по крайней мере оно показалось мне чуть менее бездонным. Астрид несколько раз кивнула, улыбнулась сквозь слезы и произнесла:

– Вы, видимо, очень умелы в уничтожении людей.

– Возможно, и ты будешь вынуждена стать такой, – отпарировал я и вручил ей револьверчик «лилипут», эффективность которого разительна в сравнении с его малым калибром.

Выйдя через десять минут на улицу, я сразу заметил сидящих на крыльце дома напротив и запальчиво, но не слишком громко спорящих двух оборванцев. Тогда я переложил пистолет в карман и направился прямо к ним, однако, не дойдя несколько шагов, свернул в сторону: висящий в воздухе запах рома был так резок, словно они не пили, а только что вылезли из бочки, содержащей лучший сорт этого напитка. Чудовища начинали мерещиться мне в любой промелькнувшей тени. Спасение тут только одно – сон. Так что я сел в мое такси, вернулся в отель и лег спать.


Глава 5 | Избранное. Компиляция. Романы 1-27 | Глава 8