home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 13

Вокруг простирались джунгли, кошмарное влажное пекло. Высоко над головами в небольших просветах среди сплетенных ветвей деревьев и лиан они различали куски серого неба, которое совершенно скрыло от них восход солнца более двух часов назад. Проникавший сквозь верхушки деревьев свет приобретал странно нереальное качество — зловещее, наполненное тревожными предчувствиями. Это качество еще усиливали зеленые стены джунглей, вызывающие клаустрофобию, и испускающее миазмы болото по обе стороны тропинки, по которой они двигались.

Эта тропинка была непригодна даже для джунглей, хотя было видно, что в некоторых местах по обе ее стороны совсем недавно изрядно поработали топоры или мачете. Но путь был довольно сложным. Хорошо протоптанные места вдруг резко обрывались и таинственно исчезали, огибая гигантский ствол дерева, и тропинка ныряла в ожидающее жертву болото. Затем она опять появлялась в нескольких метрах впереди, хорошо заметная и твердая.

Николсон и Вэнниер, по пояс измазанные в отвратительно воняющей болотной жиже, уже наловчились находить внезапно исчезающую тропинку. Они уже знали, что обязательно найдется обход заболоченных участков, и не лезли напролом, а сначала внимательно оглядывали все вокруг. Но поиск таких обходов требовал слишком много времени, и порой они так далеко отходили от тропинки, что возвращались на нее только по чистой случайности. Они продолжали пробираться все дальше и глубже в джунгли, часто останавливаясь, счищая насколько возможно болотную жижу и снимая кошмарных серых пиявок, присасывающихся к ногам. Потом они торопились дальше по извивающейся тропинке мимо громадных стволов деревьев. Они пробирались так быстро, как могли, в этом тусклом, странно освещенном тропическом лесу, стараясь не обращать внимания на непонятные шуршания, шорохи и движения в глубине зарослей, сопровождавшие их продвижение.

Николсон, моряк до мозга костей, редко чувствовал себя уютно на земле, тем более в джунглях. Такого путешествия он по своей воле никогда бы не предпринял и даже не подумал бы о подобном, представься ему хоть какой-либо выбор. Но выбора совершенно никакого не имелось. Этот факт встал перед ними с жестокой очевидностью, едва первые блики рассвета дали возможность осмотреться и оценить окружающую обстановку и их положение. Выводы были сделаны далеко не утешительные.

Они высадились, вероятнее всего, на берегу острова Ява в Зондском проливе, в глубоком заливе, мили две шириной у его горла, на узком берегу, покрытом галькой. Почти к самой кромке воды подступали джунгли, густые, непроницаемые для взгляда. К югу тянулись вдоль берега низкие холмы, также покрытые джунглями. Берега залива были совершенно пустынны: ни животных, ни людей и вообще никаких признаков жизни. Только небольшая кучка потерпевших крушение сгрудилась под пальмами в поисках жалкого убежища. В ста метрах от них на берегу лежали выброшенные морем обломки шлюпки.

Шлюпка находилась в плачевном состоянии. Днище почти на пять метров в длину было проломлено от удара о риф, киль измочален. Словом, восстановить шлюпку не представлялось возможным. Оставался лишь один путь — через джунгли, но они были просто не в состоянии осознать это.

Капитан Файндхорн, несмотря на все свое мужество, был еще так слаб, что вряд ли прошел бы и десяток шагов. Ван Оффен тоже был слаб и мучился от сильной боли, его постоянно рвало. Перед тем как Николсон и Маккиннон сумели освободить его сильно поврежденную ногу от осьминога, который обхватил ее щупальцем, когда ван Оффен выносил на берег ребенка, он чуть было не утонул на мелководье. Это в сочетании с осколочным ранением в бедро, полученным несколько дней назад, и ударом по черепу, нанесенным ему недавно Фарнхолмом, намного понизило сопротивляемость его организма и способность к восстановлению сил. У Уолтерса и Эванса распухли руки от воспалившихся ран. Они тоже страдали от болей. У Маккиннона плохо сгибалась нога, и каждый шаг причинял мучительную боль, но все же, прихрамывая, он мог двигаться.

Уиллоуби оказался совсем без сил. Гордон весь как-то обмяк, и ясно было, что он бесполезен. А Сиран и его люди намерены были помогать себе, и никому, кроме себя. Только Николсон и четвертый помощник были готовы идти дальше. Но Николсон знал, что они двое, в сущности, ничем не могут помочь остальным. Говорить о починке шлюпки никто даже не стал, настолько это была бессмысленная затея, а возможность построить лодку или плот с оставшимися у них инструментами выглядела просто нелепой. Они оказались на суше и на суше были вынуждены оставаться. Однако и торчать на этом берегу долго не могли. Здесь не было возможности добыть пищу. Остаться на берегу — значит обречь себя на голодную смерть. Николсон не питал никаких иллюзий относительно того, смогут ли они прокормиться, срывая плоды с деревьев и кустов, добывая еду на земле и в воде. Имеющий опыт жизни в джунглях, конечно, нашел бы достаточно пищи, чтобы выжить, но для них скорее возникал шанс отравиться, случайно съев какое-нибудь незнакомое ядовитое растение. И вообще, серьезно раненные и больные люди долго не выживут, питаясь растениями и ягодами, без лекарств и медикаментов. Словом, перспективы для них открывались довольно мрачные.

Еда, убежище, бинты и лекарства были крайне необходимы и не могли появиться сами по себе. Необходимо было найти все это, необходимо, чтобы им оказали помощь. Но где найти помощь, приходилось лишь гадать. Северо-западная часть Явы, по сведениям Николсона, мало населена. Он вспомнил, что там имелись два-три маленьких городка, но слишком далеко от берега. Лучшим выходом для спасшихся было отыскать рыбацкое поселение на побережье. Конечно, они могли встретиться с враждебностью вместо помощи, и даже существовала вероятность наткнуться на японцев, так как в такой гористой местности японцы наверняка вынуждены будут ограничить свои действия прибрежными районами. Но эти предположения, как понимал Николсон, не стоило даже рассматривать. Они должны действовать, не беря во внимание возможный случайный риск, каков бы он ни был. Менее чем через час после восхода солнца он взял кольт калибра 0,455 — единственное их оружие кроме автоматического карабина бригадного генерала, оставленного им Маккиннону, — и двинулся в джунгли. Прямо следом за ним шел Вэнниер.

Отойдя всего на двадцать метров от берега и едва добравшись до джунглей, они наткнулись на хорошо протоптанную тропинку, ведущую с северо-востока на юго-запад, между джунглями и морем. Не сговариваясь, повернули на юго-запад. И только пройдя некоторое время по тропе, Николсон понял, почему они так поступили: ведь юг для них означал полное спасение и свободу. На расстоянии полумили от оставленной ими группы берег с левой стороны изгибался к западу и северо-западу, следуя по основанию мыса, покрытого невысокой жесткой растительностью, кустарниками, а дальше сливался прямо с джунглями. Они прошли еще три мили от берега в глубь джунглей, что заняло часа полтора. Когда продрались сквозь заболоченные заросли, шедшие полосой в тридцать метров и достигавшие до их плеч, Николсон объявил остановку. Они совершенно выбились из сил. Затраченный на преодоление этих болотистых участков труд был несравним с пройденным смехотворно малым расстоянием. Слишком много энергии отнимали джунгли у людей, ослабленных недельной жаждой и голоданием. Но еще хуже были ядовитые испарения. Непроходящая влажность заливала им глаза потом.

Оказавшись снова на твердой тропе, Николсон сел, прислонившись к толстому стволу дерева, вытер тыльной стороной левой руки грязный мокрый лоб, по-прежнему держа в правой руке кольт. Он посмотрел на Вэнниера, растянувшегося во весь рост на земле и прикрывшего глаза рукой. Тот дышал часто и тяжело.

— Наслаждаетесь отдыхом, четвертый? Бьюсь об заклад, вы никогда не думали, получая диплом моряка, что он-то и даст вам возможность продираться сквозь индонезийские джунгли. — Бессознательно он понизил голос до шепота: джунгли и все вокруг них дышало враждебностью.

— Ужас какой-то, правда, сэр? — Вэнниер пошевелился, боль в ноющих мышцах вызвала у него стон, но он попытался улыбнуться. — Эти скачущие по деревьям Тарзаны дают совершенно ложное представление о том, как на самом деле ходят по джунглям. Что касается меня, то я убежден, что чертова тропинка так никогда и не кончится. Не думаете ли вы, сэр, что мы ходим по кругу?

— Вполне вероятно, — признал Николсон. — Я весь день не видел солнца. Так сплелись ветки над головой, что даже света небесного не видно. Мы можем идти на север, или на юг, или на запад. Но все-таки я считаю, что эта тропа снова выведет нас к морю.

— Мне кажется, вы правы, сэр, — мрачно ответил Вэнниер. Худое, потемневшее от солнца лицо с сильно обтянутыми кожей скулами, потрескавшиеся, но решительно очерченные губы — его облик не говорил о подавленности.

Николсон подумал, что за последние несколько дней в этом пекле, лишениях и испытаниях из Вэнниера выковался совершенно другой человек. Из робкого, неуверенного мальчишки он превратился в закаленного, решительного мужчину, чувствующего в себе новые силы и способности, о которых ранее не подозревал. Такого человека хорошо было иметь рядом.

Они помолчали. Дыхание их успокаивалось и становилось из надсадного нормальным. С деревьев тяжело срывались капли, гулко ударяясь о землю. Вдруг Николсон насторожился. Его левая рука коснулась плеча Вэнниера, предупреждая об опасности, но в этом не было необходимости: тот тоже услышал и, подтянув ноги, скрытно и бесшумно поднялся. И уже через секунду оба стояли за стволом дерева в ожидании.

Бормотание голосов и мягкие звуки шагов неуклонно приближались. Пока они никого не видели за изгибом тропы в десяти метрах от них. Идущие буквально вырастут перед ними, встречи не избежать. Николсон быстро огляделся вокруг в поисках лучшего места для укрытия, но не увидел ничего подходящего. Придется так и стоять за стволом дерева в ожидании. Судя по звукам, приближались двое. Они могли оказаться японцами. Кольт у него был засунут под рубашку, но и там щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко. Месяц назад он бы ужаснулся даже при мысли о том, что придется стрелять из засады в ничего не подозревающих людей. Но это было месяц назад...

Идущие по тропе миновали поворот и внезапно появились перед моряками. Их было трое, а не двое, и определенно это были не японцы. Увидев это, Николсон почувствовал облегчение, смешанное с некоторым удивлением. Подсознательно он ожидал увидеть если не японцев, то дикарей с Суматры, полуголых, как и требовал климат, с трубками для стрельбы или же копьями. Но двое из пришедших были одеты в хлопчатобумажные брюки и выцветшие синие рубахи. Не радовала и винтовка в руке у самого старшего из трех. Однако Николсон продолжал так же твердо сжимать в руке кольт. Подождав, когда эти люди окажутся в трех метрах, он вышел на середину тропы и направил кольт прямо в грудь человека с винтовкой.

Человек отреагировал мгновенно. Он замер, в коричневых глазах под соломенной шляпой мелькнул огонек, и длинное дуло винтовки качнулось вверх, описывая полукруг, пока другая рука ложилась на оружие. Но шедший рядом с ним оказался проворнее. Его мускулистая рука мелькнула в воздухе и опустилась на ствол винтовки товарища, остановив движение оружия. На удивленное и злое выражение лица товарища он ответил несколькими быстрыми, резкими словами. Старший тяжело кивнул, отвернулся и опустил винтовку так, что мушка почти касалась земли, пробормотав что-то молодому человеку. Тот кивнул и посмотрел на Николсона враждебными глазами, странными на спокойном гладком лице:

— Begrijp u nederlands?

— Голландский? Извините, я не понимаю. — Николсон непонимающе пожал плечами, коротко взглянув на Вэнниера: — Заберите его винтовку, четвертый. Подойдите сбоку.

— Английский? Вы говорите по-английски? — медленно, запинаясь спросил молодой человек. Он глядел на Николсона подозрительно, но без прежней враждебности, затем поднял глаза чуть выше и внезапно улыбнулся. Отвернулся и быстро заговорил со стоящим рядом с ним человеком, потом опять обратился к Николсону: — Я сказал моему отцу, что вы англичанин. Я узнаю вашу шляпу. Конечно, вы англичанин.

— Это? — Николсон дотронулся до эмблемы на своей форменной фуражке.

— Да. Я жил в Сингапуре. — Он неопределенно махнул рукой на север. — Почти два года. Я часто видел английских офицеров с кораблей. Как вы здесь оказались?

— Нам нужна помощь, — без обиняков сказал Николсон. Первым инстинктивным намерением его было потянуть время, прощупать почву, но что-то в спокойных глазах молодого человека заставило его отбросить настороженность. «Собственно, чего нам тянуть время», — криво усмехнувшись, подумал он и сказал: — Наш корабль был потоплен. У нас много больных и раненых. Нам нужны убежище, еда и медикаменты.

— Верните нам винтовку, — коротко сказал молодой человек.

Николсон не колебался:

— Верните им винтовку, четвертый.

— Винтовку? — Вэнниер заколебался и не скрывал этого. — Но откуда вы знаете...

— Я не знаю. Отдайте им винтовку. — Николсон заткнул кольт за пояс.

Вэнниер неохотно вернул винтовку человеку в соломенной шляпе. Мужчина схватил ее, сжал в руках и уставился в лесные джунгли. Молодой человек в отчаянии посмотрел на него и примирительно улыбнулся Николсону.

— Вы должны извинить моего отца, — запинаясь сказал он. — Вы его обидели. У него обычно не забирают оружие.

— Почему?

— Потому что Трика — это Трика. Никто на это не осмеливается, — с гордостью и любовью пояснил молодой человек. — Он староста нашей деревни.

— Он у вас главный? — Николсон взглянул на Трику с появившимся интересом.

От этого человека, от его способности принимать решения, от его согласия или отказа оказать помощь могли зависеть их жизни. Присмотревшись, Николсон увидел в этом морщинистом коричневом лице, мрачном и неулыбчивом властность, какой и должен обладать правитель племени или деревни. Трика был во многом похож на своего сына и мальчика, стоявшего в некотором отдалении за ними. Николсон догадался, что это младший сын. У всех троих были тонко очерченные губы и почти орлиные носы. В них совершенно отсутствовали негроидные признаки, и почти определенно можно было утверждать, что эти люди не смешанного с аборигенами арабского происхождения. Из него выйдет хороший помощник, подумал Николсон, если только он захочет помочь.

— Он наш староста, — кивнул молодой человек. — Я Телак, его старший сын.

— Меня зовут Николсон. Скажи своему отцу, что в трех милях к северу у меня на берегу много больных англичан, мужчин и женщин. Мы должны получить помощь. Спроси его, поможет ли он нам?

Телак повернулся к отцу и быстро заговорил на хриплом отрывистом языке. Послушал ответ и снова заговорил по-английски:

— Сколько больных?

— Пять мужчин. Не меньше пяти. С нами еще три женщины. Думаю, что они не в состоянии далеко идти. Сколько миль до вашей деревни?

— Миль? — Телак улыбнулся. — Мужчина может дойти за десять минут.

Он снова заговорил с отцом, который несколько раз кивнул, слушая его объяснение, потом повернулся и коротко что-то сказал стоявшему за ним мальчику. Тот внимательно выслушал, повторил полученные указания, сверкнул белозубой улыбкой Николсону и Вэнниеру и побежал по тропе туда, откуда они пришли.

— Мы вам поможем, — сказал Телак. — Мой младший брат побежал в деревню. Он приведет сильных мужчин и носилки для раненых. Пойдемте. Пойдемте к вашим друзьям.

Он повернулся и повел их прямо на непроницаемую на вид стену джунглей, обогнул болото, через которое Николсон и Вэнниер недавно пробирались с таким трудом, и за минуту вновь вывел их на тропинку. Вэнниер поймал взгляд Николсона и ухмыльнулся:

— Заставляет чувствовать себя тупым, не так ли? Достаточно легко, когда знаешь как.

— Что говорит ваш друг? — спросил Телак.

— Он просто жалеет, что не встретился с вами раньше, — сказал Николсон. — Мы затратили много времени на преодоление этого болота.

Трика ворчливо осведомился, о чем идет речь, прислушался к объяснению Телака и что-то пробормотал себе под нос. Телак усмехнулся:

— Мой отец говорит, что только дураки и маленькие дети мочат в лесу ноги. Он забывает, что ко всему нужно привыкнуть. — Он опять улыбнулся. — Он забывает тот случай, когда один-единственный раз ехал в машине. Когда она тронулась, он выпрыгнул через борт и сильно ушиб ногу.

Телак свободно говорил обо всем, пока они шли по тропе, освещенные проникающими через зеленый фильтр листвы лучами солнца. Он совершенно очевидно дал понять, что они с отцом ни в коем случае не настроены пробритански, но тут же подчеркнул, что ни продатски, ни прояпонски тоже не настроены. Они просто настроены проиндонезийски, объяснил он, и хотели иметь свою страну для самих себя.

Но после окончания войны, когда будут идти переговоры о свободе их страны, они предпочли бы вести такие переговоры с британцами или голландцами. Японцы всячески выказывали им свою дружбу, но едва японцы добираются до какой-нибудь страны, их уже невозможно оттуда выдворить. Они просят того, что называют сотрудничеством, сказал Телак, и уже доказали, что если не получат такого добровольно, то получат его другим способом — с помощью штыка и автомата.

Николсон быстро и с удивлением, даже с каким-то внезапным испугом взглянул на него:

— Здесь поблизости японцы? Выходит, они здесь высадились?

— Они уже здесь, — мрачно сказал Телак. Он указал на юго-восток. — Британцы и американцы все еще сражаются, но долго не продержатся. Японцы уже захватили больше десятка городов и деревень в радиусе ста миль отсюда. У них есть... как вы это называете?.. У них есть гарнизон. У них в Бантуке гарнизон. Большой гарнизон, которым командует полковник. Полковник Кисеки. — Телак покачал головой и поежился, словно от холода. — Полковник Кисеки не человек. Он животное, дикое животное из джунглей. Но животное в джунглях убивает, только когда ему нужно, а Кисеки может оторвать руку у человека или маленького ребенка так же бездумно, как ребенок отрывает крылышки у мухи.

— На каком расстоянии от вашей деревни находится этот город? — нетерпеливо спросил Николсон.

— Бантук?

— Да. Тот, где стоит гарнизон.

— Четыре мили, не больше.

— Четыре мили? И вы дадите нам укрытие? Вы дадите укрытие стольким людям на расстоянии четырех миль от японцев? Но что случится, если...

— Боюсь, что долго вы у нас не сможете оставаться, — мрачно прервал его Телак. — Мой отец, Трика, говорит, что это небезопасно. Ни для вас, ни для нас. Есть шпионы. Есть те, кто сообщит об этом японцам за вознаграждение, даже среди наших же людей. Японцы схватят вас, схватят моего отца, моих братьев, мою мать и меня самого и увезут в Бантук.

— Как заложников?

— Так они это называют, — печально улыбнулся Телак. — Заложники у японцев никогда уже больше не возвращаются в свои деревни. Японцы люди жестокие. Вот почему мы вам помогаем.

— Как долго мы сможем у вас оставаться?

Телак коротко посоветовался с отцом и повернулся к Николсону:

— До тех пор, пока будет безопасно. Мы вас будем кормить. Предоставим хижины для сна. А старые женщины нашей деревни могут залечить любые раны. Думаю, дня на три останетесь, но не больше. — Телак пожал плечами и молча пошел дальше в джунгли.

Менее чем в ста метрах от того места, где прошлой ночью выбросило шлюпку, их встретил Маккиннон. Он бежал, пошатываясь из стороны в сторону, но не из-за своей ушибленной ноги, а потому, что глаза ему заливала кровь из раны на лбу. Николсон без всяких расспросов уже знал, кто в этом виновен.

Разъяренный, униженный и обвиняющий только самого себя, Маккиннон был взвинчен до предела, но на самом деле его ни в чем нельзя было обвинить. Он впервые узнал о тяжелом камне, нанесшем ему серьезную рану и лишившем его сознания, лишь когда пришел в себя и обнаружил камень рядом с собой. Надо заметить, что один человек не может долгое время наблюдать за тремя одновременно. Все другие были беспомощны, а нападение тщательно спланировали. Единственным в группе карабином завладел Сиран, как только Маккиннон упал без сознания. Сиран и его люди, объяснил Файндхорн, ушли в сторону северо-востока.

Маккиннон настаивал, чтобы они немедленно начали преследование. Николсон знал, что живой и вооруженный Сиран, находящийся на свободе, является для них потенциальной угрозой, где бы ни находился. Потому он согласился с Маккинноном. Но Телак был против. Он объяснил, что сбежавших невозможно найти в джунглях. А уж преследование человека с автоматическим карабином, который может выбрать место засады, это вообще самый легкий способ самоубийства. Николсон вынужден был согласиться со знатоком джунглей и повел их дальше к берегу.

Через два часа последние из несущих носилки вошли в кампонг Трики, деревню посреди джунглей. Там жили маленькие худощавые люди, поразительно сильные и выносливые. Большинство из них прошли этот путь без единой остановки и без посторонней помощи.

Трика, старейшина, сдержал свое слово. Старые женщины вымыли и вычистили гноящиеся раны, покрыли их холодными успокоительными мазями, сделанными по таинственным рецептам, завернули раны большими листьями и обвязали кусками хлопчатобумажной материи. Потом всех накормили, и накормили превосходно. Если говорить точнее, то им был представлен великолепный выбор блюд: цыплята, черепашьи яйца, горячий рис, креветки, батат, сладкие распаренные корни и сухая вяленая рыба. Но они настолько свыклись с чувством голода, так долго жили впроголодь, что смогли попробовать лишь по кусочку того, что им предлагали. Нужнее всего сейчас им был сон, а не еда, и вскоре они все спали. Без кроватей, без гамаков, без плетеных кушеток, просто на деревянном полу хижины им постелили сделанные из волокон кокоса циновки. Но этого было достаточно, более чем достаточно. Для тех, кто не спал ночью больше, чем мог вспомнить утомленным мозгом, это был сущий рай. Они заснули мертвым сном, ибо находились на грани изнеможения. Когда Николсон проснулся, солнце давно уже зашло и на джунгли опустилась ночь.

Николсон был глубоко погружен в тяжелый беспробудный сон. Он мог бы проспать еще много часов и спал бы, если бы ему была дана такая возможность. Проснулся он не сам. Его разбудил резкий толчок, боль от которого проникла в затуманенный сном мозг. Холодная неизвестная боль пронзила кожу, острая, тяжелая боль у горла. Он проснулся и почувствовал у своего горла японский штык.

Длинный, острый и отвратительный на вид штык, смазанный маслом, зловеще светился в мерцающем огне. С расстояния нескольких сантиметров он казался огромным, словно металлическая траншея. В еще не отошедшей от сна голове Николсона промелькнули кошмарные видения убийств и массовых захоронений. Промелькнули и тут же исчезли. Он с болезненным удивлением проследил за блестящей длиной штыка, увидел дуло винтовки в бронзовой руке, опустившей ее вниз, разглядел спусковой крючок, магазин и деревянный приклад. И другую бронзовую руку. Затем увидел серо-зеленую форму, лицо под кепкой и растянутые в животном оскале ненависти и ожидания губы. Этот злобный оскал хорошо сочетался с кровожадными маленькими свинячьими глазками. Когда японец увидел, что Николсон смотрит на него, то осклабился еще больше, обнажив длинные свирепые клыки. Он надавил на приклад винтовки, и кончик штыка проткнул кожу на горле Николсона. Огни в хижине как будто мигнули и стали тусклее.

Прошли мгновения, и зрение стало постепенно возвращаться к нему. Японец, судя по мечу на поясе офицер, оставался недвижим, и штык по-прежнему упирался Николсону в горло. Медленно, стараясь не двинуть головой и шеей даже на миллиметр, Николсон обвел глазами хижину. К горлу подступила тошнота, но не от горечи и безнадежности, а от почти физического прилива отчаяния. Его охранник был в хижине не единственным. Их было не меньше десятка, у всех винтовки с примкнутыми штыками, и все штыки и винтовки направлены на спящих мужчин и женщин. Что-то тревожное и зловещее было в их молчании и неподвижности. «Неужели их всех убьют прямо во сне?» — мелькнуло в голове Николсона, но тут нависший над ним японец прервал многозначительное молчание:

— Это и есть свинья, о которой ты говорил? — Он бегло говорил по-английски, слишком правильно строя фразы, как это свойственно людям, изучавшим язык не в англоязычной среде. — Это их руководитель?

— Это он, Николсон, — произнес Телак, тенью выступивший из дверей. Его голос звучал глухо и равнодушно. — Он старший группы.

— Это так? Говори, ты, английская свинья. — Офицер подкрепил свое требование еще одним тычком в горло Николсона, и тот почувствовал, как кровь медленно и горячо потекла по воротнику рубашки.

Первым его побуждением было сказать, что командиром является капитан Файндхорн, но инстинкт подсказал ему, что положение командира сразу же ухудшится. Капитан Файндхорн находился не в том состоянии, чтобы вынести еще какое-то наказание, даже один удар может его лишить жизни.

— Да, я командир. — Собственный голос показался ему слабым и хриплым. Он посмотрел на штык, попытался прикинуть, можно ли отбросить его в сторону, и понял, что все безнадежно. Даже если бы ему это удалось, в хижине находились и другие японцы, готовые его пристрелить. — Уберите эту чертову штуку от моей шеи.

— Ах, конечно! Как это я забыл! — Офицер убрал штык, сделал шаг назад и со злобой ударил Николсона в бок, прямо над почками. — Капитан Ямата к вашим услугам! — прошипел он сладким голосом. — Офицер его императорского величества японской армии. Будьте осторожны, если в будущем придется говорить с японским офицером. Встань, свинья! — вдруг закричал он. — Всем встать!

Медленно, с посеревшим лицом Николсон поднялся на ноги. Все остальные в хижине, еще не придя в себя после тяжелого сна, тоже вставали, почти не понимая происходящего. Тех, кто делал это слишком медленно из-за болезни или тяжелых ран, грубо ставили на ноги, не обращая внимания на стоны и крики, и гнали к двери. Николсон видел, как грубо обошлись с Гудрун Драчман: когда она наклонилась, чтобы взять спящего Питера на руки, охранник дернул обоих вперед с такой силой, что едва не вывихнул девушке руку. Она вскрикнула от острой боли, но сразу прикусила губу и умолкла. Несмотря на всю свою боль и отчаяние, Николсон восхищался этой девушкой. С каким терпением и мужеством, с какой самоотверженной преданностью ухаживала она за малышом все эти долгие дни и бесконечные ночи! И вот сейчас, глядя на нее, его внезапно охватило всепоглощающее чувство жалости, понимание, что он готов сделать все от него зависящее, чтобы спасти девушку от дальнейших мучений и боли. Он вынужден был признаться себе, что такого чувства не испытывал ни к кому, кроме Кэролайн. Он знал Гудрун всего каких-то десять дней, но узнал лучше, чем многих своих друзей за всю жизнь. Глубина и череда страданий за прошедшие дни жестоко и откровенно, со всей четкостью высветили недостатки и достоинства каждого человека, его пороки и добродетели, которые в другой обстановке могли бы оставаться скрытыми или спящими долгие годы. Но враждебная атмосфера, лишения становились своеобразным катализатором, ускорявшим и безошибочно выявлявшим все самое лучшее и самое худшее. И из горнила боли, страданий и жестоких испытаний Гудрун, как и Маккиннон, вышла без единого пятнышка. На какой-то миг Николсон забыл, где он находится, забыл, какое горькое и пустое будущее их ждет, и опять взглянул на девушку, впервые поняв, что намеренно обманывал себя. Это была не жалость, не простое сочувствие к девушке со шрамом, с затаенной улыбкой и кожей, подобной розе в сумерках, девушке с синими глазами северных морей. И даже если поначалу это чувство было жалостью, то оно давно переросло в нечто другое. Николсон медленно покачал головой и улыбнулся про себя, но тут же застонал от боли, когда Ямата ударил его прикладом между лопаток, подгоняя к двери.

Снаружи почти стемнело, но все-таки было еще достаточно светло, и Николсону удалось разглядеть, куда их ведут солдаты. Это был ярко освещенный, большой квадратный дом, место заседаний старейшин. Было достаточно светло и для того, чтобы заметить кое-что еще: слабые очертания фигуры Телака, неподвижно застывшего в темноте.

Не обращая внимания на шедшего следом офицера и на неизбежность нового сокрушительного удара, Николсон остановился, немного не дойдя до Телака, напоминавшего высеченный из камня монумент. Телак не шевельнулся, не сделал ни единого жеста, просто стоял неподвижно в темноте, будто погрузился в задумчивость.

— Сколько они тебе заплатили, Телак? — чуть ли не шепотом спросил Николсон.

Телак ничего не отвечал. Николсон напрягся, готовясь еще к одному удару прикладом в спину, но удара не последовало. Наконец Телак заговорил, тоже шепотом, почти не разжимая губ, так что Николсон вынужден был наклониться, чтобы его услышать.

— Они хорошо мне заплатили, мистер Николсон.

Он внезапно сделал шаг вперед и полуобернулся так, чтобы его бок и профиль оказались освещены падающим из двери дома светом. Левая щека, шея, рука и верхняя часть груди представляли собой кошмарное месиво из ран, нанесенных штыками и мечом. Было невозможно определить, где начиналась одна и где заканчивалась другая рана. Кровь покрывала всю эту сторону тела. Николсон смотрел, как бесшумно капает кровь на утоптанную землю кампонга.

— Они мне хорошо заплатили, — бесцветным голосом повторил Телак. — Мой отец мертв. Трика мертв. Многие из деревни мертвы. Нас предали. Они захватили нас врасплох.

Николсон молча уставился на него, растеряв все мысли при виде изуродованного Телака, за спиной которого увидел японский штык. Причем не один, а целых два: видимо, Телак хорошо дрался, прежде чем его свалили. И вдруг его пронзила мысль, что это случилось с людьми, которые приняли их с великой самоотверженностью, и случилось так скоро. Он горько раскаялся в том, что бросил те несправедливые слова, словно добавил несколько щепоток соли на раны и страдания Телака. Николсон раскрыл было рот, желая сказать что-то в свое оправдание, но лишь охнул от боли — Ямата с низким зловещим смехом ударил его прикладом винтовки в спину.

Японский офицер провел Николсона через кампонг, не отнимая штыка от его спины. Николсон видел, что к ярко освещенной площадке у дома старейшин гонят и остальных.

Некоторые уже были внутри дома. Мисс Плендерлейт только что прошла в двери, за ней Лена, затем Гудрун с Питером. Потом шли боцман и ван Оффен. Приближавшаяся к дверям Гудрун споткнулась о что-то лежавшее на земле, потому что держала в руках малыша, и чуть не упала. Охранник свирепо схватил ее за плечо и толкнул. Наверное, он хотел втолкнуть ее в дверь, но получилось иначе, и девушка с ребенком грохнулась об стену рядом с дверью. Находясь почти в семи метрах от нее, Николсон услышал, как девушка ударилась головой о деревянную стену, как она болезненно вскрикнула и пронзительно взвизгнул маленький Питер от страха и боли. Находившийся всего в нескольких шагах позади девушки Маккиннон выкрикнул что-то непонятное на своем родном гэльском языке, рванулся вперед и прыгнул на спину солдата, конвоировавшего девушку, но приклад шедшего за ним охранника оказался еще быстрее...

Ярко освещенный полудюжиной керосиновых ламп дом заседаний старейшин представлял собой просторное помещение в семь метров шириной и десять метров длиной. В одной из стен имелась дверь, справа от которой почти во всю ширину помещения было сооружено возвышение для старейшин, некое подобие эстрады, а за возвышением еще одна дверь. Все остальное пространство большого деревянного дома напротив двери и слева от нее оставалось пустым. Прямо на земляном полу сидели пленники, образуя маленький тесный полукруг. Все, кроме Маккиннона. Со своего места Николсон видел его плечи, вялые, безжизненные руки и затылок, покрытый темными кудрявыми волосами, — то, что было безжалостно выхвачено из темноты падавшим прямо на него из двери дома лучом света. Остальная часть тела скрывалась в темноте.

Николсон лишь изредка бросал взгляд на боцмана, и не потому, что мешали охранники, ставшие спиной ко входу позади пленников, а оттого, что взгляд его был прикован к возвышению, к расположившимся там людям. Он думал о своей беспечности, о совершенных им ошибках и небрежности. Именно его беспечность привела Гудрун, Питера, Файндхорна и всех остальных к такому трагическому исходу.

На возвышении на низкой скамейке сидел капитан Ямата. Рядом стоял Сиран. Победно ухмыляющийся Сиран даже не скрывал своих эмоций за обычной непроницаемой маской. Видимо, он был в самых лучших отношениях с широко осклабившимся Яматой. Иногда Сиран вынимал длинную черную трубку из сверкающего зубами рта и с презрением выпускал клуб дыма в сторону Николсона, который смотрел пустыми, невыразительными глазами и старался сохранить маску равнодушия на лице. В сердце у него было лишь одно желание — убить предателя.

Стало совершенно очевидно и до боли ясно, что случилось. Сиран сделал вид, что отправился на север от места высадки. Такую уловку, с бешенством подумал Николсон, мог предвидеть любой ребенок. Пройдя немного на север. Сиран спрятался, подождал, когда все уйдут, и проследил за ними. Потом прошел мимо деревни к Бантуку, где предал их японцам. Это было так очевидно и ясно — иначе Сиран просто не мог поступить. Любой разиня мог бы все это предусмотреть и принять необходимые меры. Вполне можно было бы оставить засаду и убить Сирана, однако он, Николсон, пренебрег этими очевидными мерами предосторожности. Если бы теперь у него появился хоть самый маленький шанс, он убил бы Сирана без всяких колебаний, как убивают змею или стреляют в старую консервную банку. Но с сожалением приходилось признать, что такого шанса у него никогда не появится.

Медленно, словно преодолевая некую гипнотическую силу, Николсон отвел взгляд от лица торжествующего Сирана и оглядел людей, сидевших на полу. Гудрун, Питер, мисс Плендерлейт, Файндхорн, Уиллоуби, Вэнниер... Все здесь, все усталые, больные и страдающие, но спокойные, отрешенные, не испытывающие страха. Горечь его становилась невыносимой. Они полностью доверились ему, зависели от его решений и действий, которые, как все надеялись, помогут им живыми добраться до дома. Они полностью доверяли ему. И вот, благодаря его беспечности, ни один из них не увидит своего дома... Он опять взглянул на возвышение, где стоял капитан Ямата, широко расставив ноги, небрежно сунув левую руку за ремень, а правой опираясь на рукоятку меча.

— Я вас долго не задержу, — спокойно и размеренно сказал он. — Через десять минут мы отправляемся в Бантук. Мы пойдем к моему командиру, полковнику Кисеки, который очень хочет вас всех увидеть. Сын полковника Кисеки командовал американским торпедным катером, посланным вам навстречу. — Он заметил внезапные быстрые взгляды, которыми обменялись пленники, услышал чей-то глубокий вздох и слегка улыбнулся: — Отрицание вас не спасет. Капитан Сиран, находящийся здесь, будет отличным свидетелем. Полковник Кисеки сходит с ума от горя. Для всех вас, конечно, было бы гораздо лучше никогда не рождаться на свет. Через десять минут, не более, — спокойно продолжал он. — Но прежде мы должны кое-что сделать. Впрочем, это не займет слишком много времени. А уж потом отправимся в путь. — Он снова улыбнулся и медленным взором окинул сидевших перед ним на полу пленников. — Пока мы ожидаем нашего короткого путешествия, уверен, вам будет приятно кое с кем познакомиться. С тем, кого вы, как вам кажется, хорошо знаете, а на самом деле совсем не знаете. С кем-то, кто является очень хорошим другом нашей империи, кого наш славный император наверняка захочет поблагодарить лично. В маскировке больше нет необходимости, сэр.

Внезапно среди пленников началось какое-то движение. Кто-то оказался на ногах и стал пробираться вперед, к возвышению. Этот человек говорил по-японски и пожимал кланяющемуся капитану Ямате руку. Николсон привстал от неожиданности. Оцепенение и неверие сквозило в каждой черточке его лица. Но ему пришлось вновь опуститься на землю, когда по плечу ударил приклад винтовки. Шея и плечо на миг словно загорелись огнем, но он почти не обратил на это внимания — так был поражен происходящим.

— Ван Оффен! Какого черта! Что вы делаете?!

— Не ван Оффен, мой дорогой мистер Николсон, — возразил тот. — Не «ван», а «фон»! Я так устал притворяться. — Он поклонился: — К вашим услугам, мистер Николсон. Полковник Алексис фон Оффен, германская контрразведка.

Николсон молча уставился на него. Не он один был потрясен таким превращением. Глаза всех находившихся в доме совета старейшин невольно обратились к ван Оффену, а смятенное сознание пыталось охватить суть происходящего. В голове мелькали воспоминания о различных происшествиях последних десяти дней, и неумолимо приходило понимание. Медленно тянулись минуты, не оставляя места удивлению и подозрениям. Осталась только полная уверенность, что полковник Алексис фон Оффен — именно тот, кем он себя назвал. В этом нельзя было сомневаться.

Затянувшееся молчание нарушил сам ван Оффен. Он слегка повернул голову, взглянул в дверной проем, потом опять бросил взгляд на своих бывших товарищей по несчастью. Он улыбнулся, но без всякого признака триумфа, радости и восторга. Скорее улыбка его была печальной.

— И вот, джентльмены, наступает момент, который прояснит нам причины всех наших испытаний и страданий последних дней. Причины, из-за которых японцы, союзники моего народа, должен вам напомнить, неустанно нас преследовали. Многие из вас удивлялись, почему наша маленькая группа уцелевших после гибели судна так важна для японцев. Теперь вы это узнаете.

Японский солдат прошел мимо сидевших на полу мужчин и женщин и швырнул тяжелую сумку между ван Оффеном и Яматой. Все уставились на нее, затем обернулись к мисс Плендерлейт. Это была ее сумка. Губы и костяшки крепко сжатых пальцев старой женщины побелели, глаза полузакрылись, словно от боли. Она не шелохнулась и ничего не сказала:

По знаку ван Оффена японский солдат взялся за одну ручку сумки, а ван Оффен за другую. Вдвоем они подняли сумку на высоту плеч и перевернули. Из сумки ничего не выпало, но подкладка вывернулась и тяжело провисла. Ван Оффен посмотрел на японского офицера:

— Капитан Ямата...

— С удовольствием, полковник.

Ямата сделал шаг вперед. Меч со свистом вылетел из ножен, сверкнув в ярком свете керосиновых ламп. Острый как бритва клинок рассек грубую холщовую подкладку, словно бумагу. Сверкающий меч исчез в восхитительных переливающихся потоках огня, который хлынул из сумки, выплескиваясь на землю и сверкая всеми цветами радуги.

— Мисс Плендерлейт очень неплохо разбирается в побрякушках, — приятно улыбнулся ван Оффен и небрежно дотронулся носком ноги до сверкающей груды. — Алмазы, мистер Николсон. Полагаю, что это самая большая коллекция, которую когда-либо видели за пределами Южно-Африканского союза. Они оцениваются в сумму немного меньше двух миллионов фунтов стерлингов.


Глава 11 | Избранное. Компиляция. Романы 1-27 | Глава 14