home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



* * *

Когда он пришел, Эстер уже была там. Она обернулась на звук шагов, и Оливер увидел ее глаза, полные отчаяния и мольбы хоть о какой-то надежде.

Они сидели в серой камере подвала Олд-Бейли. Рис страдал от болей, тело его напряглось, сломанные руки дрожали. В его взгляде адвокат не увидел надежды. Эстер села рядом, обняла Риса за плечи. Сам Рэтбоун находился на грани срыва.

– Рис! – начал он, нервничая. – Ты должен сказать нам, что случилось. Я хочу защитить тебя, но мне нечем это сделать! – Пальцы у него от злости сжались в кулаки. – У меня нет оружия! Ты убил его?

Рис едва заметно, но определенно отрицательно покачал головой.

– Убил кто-то другой?

Снова легкий, но вполне понятный кивок.

– Ты знаешь кто?

Кивок, горькая улыбка, дрожащие губы.

– Это имеет отношение к твоей матери?

Легкое пожатие плечами, потом покачивание головой. Нет.

– Какой-то враг твоего отца?

Дернув головой, Рис отвернулся и принялся стучать шинированными руками по бедрам.

Эстер схватила его за запястья.

– Прекрати! – воскликнула она. – Ты должен сказать нам, Рис. Неужели ты не понимаешь – они признают тебя виновным, если мы не докажем, что это сделал или по крайней мере мог сделать кто-то другой?

Не поворачиваясь к ней, Рис медленно кивнул.

Им ничего не оставалось, кроме как сказать суровую правду.

– Они повесят тебя, – отчетливо произнес Рэтбоун.

Кадык у Риса дернулся, как если б он что-то сказал; потом молодой человек снова отвернулся и больше на них не смотрел.

Эстер перевела на Рэтбоуна глаза, полные слез.

Адвокат помолчал минуту, потом еще одну. Говорить и делать больше было нечего. Рэтбоун вздохнул и вышел. В коридоре он уступил дорогу Корридену Уэйду, который направлялся в камеру к Рису. Тот, по крайней мере, мог облегчить его физические страдания, даже дать какое-нибудь достаточно сильное средство, чтобы Рис на несколько часов уснул.

Пройдя чуть дальше, Оливер повстречал Сильвестру; та выглядела настолько обессиленной, что едва не падала в обморок. Но рядом с ней находилась Фиделис Кинэстон.

Рэтбоун провел вечер в своей квартире, в одиночестве. Он не мог есть, даже сидеть у камина, и ходил по комнате, перебирая в уме один бесполезный факт за другим, когда вошел дворецкий и объявил, что в вестибюле ждет Монк.

– Монк! – Рэтбоун ухватился за это имя, как утопающий за спасательный плот. – Монк! Приведите его… немедленно!

Уильям выглядел бледным и уставшим; с волос капало, лицо блестело от влаги.

– Ну? – вопросил Рэтбоун, внезапно осознав, что хватает ртом воздух, а кулаки сжаты так, что пальцы покалывает. – Что ты узнал?

– Даже не знаю, – мрачно отвечал сыщик. – Понятия не имею, улучшит это ситуацию или только ухудшит. Лейтон Дафф был одним из насильников, орудовавших в Севен-Дайлзе, а потом и в Сент-Джайлзе.

Рэтбоун ошеломленно смотрел на него.

– Что? – спросил он высоким от недоверия голосом. Это казалось нелепым, совершенно абсурдным. Должно быть, он неправильно понял. – Что ты сказал?

– Лейтон Дафф был одним из насильников, действовавших в обоих районах, – повторил Монк. – Я нашел людей, опознавших его, – в частности, извозчика, видевшего Даффа в Сент-Джайлзе в ночь накануне сочельника с окровавленными руками и лицом, сразу после одного из самых жестоких изнасилований. А Рис в это время находился на Лаундес-сквер и тихо провел вечер с миссис Кинэстон, Артуром Кинэстоном, леди Сэндон и ее сыном.

Рэтбоун испытал сильнейший шок; ему показалось, что комната пошла кругом.

– Ты уверен? – произнес он и сразу понял всю глупость вопроса. Это было ясно по лицу Монка. Он никогда не пришел бы с новостями, в которых хоть немного сомневался.

Уильям не потрудился ответить и без приглашения уселся поближе к огню. Сыщик все еще дрожал и выглядел утомленным.

– Я не знаю, что это значит, – продолжил он, глядя мимо Рэтбоуна на стоящий напротив пустой стул. На самом деле Монк смотрел на что-то, видимое только ему. – Возможно, Рис не участвовал в том изнасиловании, но замешан в остальных или некоторых, – сказал он. – Возможно, нет. Очевидно одно: Лейтон Дафф не ходил следом за сыном, охваченный яростью и ужасом из-за его поступков, и в праведном гневе не уличал Риса. – Монк повернулся к Рэтбоуну, стоявшему на прежнем месте. – Мне жаль. Все это означает, что мы неправильно поняли мотив. Он ничего не объясняет. Не знаю, что ты с этим сделаешь. Как дела в суде?

– Отвратительно. – Адвокат подошел на негнущихся ногах ко второму стулу и сел. – Мне нечем с ними воевать. Полагаю, теперь мы обеспечены боеприпасами, с которыми можно полностью пересмотреть вопрос о том, что же случилось. Эти факты возбудят сомнения. И наверняка продлят разбирательство… – Он едко улыбнулся. – И встряхнут Эбенезера Гуда! – Тут адвокат почувствовал, как в нем поднимается волна ужаса. – Но они убьют миссис Дафф.

– Да, я понимаю, – спокойно отозвался Монк. – Но это – правда, и если ты позволишь повесить Риса за то, в чем он невиновен, никто из нас потом не сумеет это исправить, вернуть его с виселицы или поднять из могилы. А правда, какой бы она ни была, предоставляет определенную степень свободы. По крайней мере, твои решения основаны на реальности. И ты научишься жить с ними.

Рэтбоун внимательно посмотрел на Монка. В его лице он разглядел и боль, и намек на некое умиротворение, которого никогда раньше не видел. Уильям выглядел так, словно сильно устал, но предвкушает долгожданный отдых.

– Да, – согласился Оливер. – Благодарю тебя. Дай мне имена этих людей и расскажи детали… и, конечно, предоставь счет. Ты очень хорошо поработал. – Он запретил себе думать о том, что надо рассказать обо всем Эстер. Ночь предстояло провести за выработкой стратегии защиты.

Рэтбоун трудился до шести утра, и после двух часов сна, горячей ванны и завтрака снова появился в зале суда. Атмосфера волнительного ожидания пропала без следа. На галерее для зрителей даже виднелись свободные места. Дело деградировало от высокой драмы до простой трагедии. Оно перестало быть интересным.

Рэтбоун всю ночь отправлял посыльных. Монк уже находился в зале.

Рис на скамье подсудимых выглядел бледным и больным. Он заметно страдал от физических болей и душевных терзаний, но теперь к ним добавилось отчаяние, и Оливер думал о том, что молодой человек уже ни на что не надеется и ждет лишь скорейшего завершения своих мучений.

Сильвестра словно пребывала в кошмаре и не могла ни двигаться, ни говорить. По одну сторону от нее сидела Фиделис Кинэстон, по другую – Эглантина Уэйд. Рэтбоун порадовался, что она не одна, хотя, возможно, ей тяжелее будет видеть предстоящее в компании подруг. Некоторые предпочли бы пережить подобный шок в одиночестве, когда можно поплакать наедине с собой.

Хотя об этом узнают все. Ей не удастся утаить правду, превратить ее в семейную тайну. Быть может, даже лучше огласить ее в суде – это позволит избежать шепотков за спиной и пересудов. В любом случае у Рэтбоуна не было выбора. Он не сообщил Сильвестре, что намерен сообщить суду. Не она его клиентка; его клиент – Рис. И у него не хватило времени и возможности рассказать ей о том, что узнал Монк. Он даже не мог предугадать, что станут говорить его свидетели. Рэтбоун просто хватался за последнюю возможность защитить Риса, и терять ему было нечего.

– Сэр Оливер? – обратился к нему судья.

– Милорд. – Адвокат склонил голову. – Защита вызывает Виду Хопгуд.

Судья удивился, но не сделал замечания. По рядам зрителей пробежало легкое движение.

Вида вышла к стойке, немного волнуясь, высоко держа подбородок и расправив плечи; ее роскошные волосы наполовину скрывала шляпка.

Рэтбоун сразу же приступил к делу. Он совершенно не был уверен в этой женщине, но временем на подготовку ее выступления не располагал. Он боролся за выживание, и больше ничего.

– Миссис Хопгуд, чем занимается ваш муж?

– У него фабрика, – осторожно отвечала она. – Там шьют рубашки и все такое.

– И он нанимает женщин, чтобы шить рубашки… и все такое? – спросил Рэтбоун.

На галерее кто-то хихикнул. Смех прозвучал нервно. В отличие от Рэтбоуна, зрители могли позволить себе расслабиться.

– Да, – подтвердила Вида.

Эбенезер Гуд встал со своего места.

– Да, мистер Гуд, – поддержал его судья. – Сэр Оливер, занятие мистера Хопгуда имеет отношение к виновности или невиновности мистера Даффа по этому делу?

– Имеет, милорд, – без колебаний отвечал Рэтбоун. – Женщины, нанимаемые им, имеют самое непосредственное отношение к этому вопросу, потому что в данной трагедии настоящими жертвами являются они.

В зале послышался изумленный гомон зрителей. Некоторые присяжные выглядели смущенно, другие досадовали.

Рис пошевелился в своем кресле, и его лицо исказилось гримасой боли.

Казалось, судья тоже недоволен.

– Если вы, сэр Оливер, собираетесь продемонстрировать суду, что они в некотором роде подверглись насилию, то это не поможет вашему клиенту. Тот факт, что они опознают или не опознают своих обидчиков, только расстроит их, а вам ничего не даст. На деле это лишь ослабит сочувствие вашему подзащитному. Если вы намереваетесь сделать заявление о невменяемости, то требуются реальные доказательства весьма специфического характера; уверен, это вам очень хорошо известно. Вы исходили из предположения, что ваш клиент невиновен. Желаете изменить позицию?

– Нет, милорд. – Рэтбоун слышал, как его слова падают в тишину зала, и размышлял о том, не совершает ли он страшную ошибку. Что сейчас думает о нем Рис? – Нет, милорд. У меня нет оснований сомневаться, что мой клиент в здравом уме.

– Тогда продолжайте допрос леди Хопгуд, – велел судья. – Но побыстрее переходите к делу. Я не позволю вам злоупотреблять временем и терпением суда, используя тактику затягивания.

Рэтбоун понимал, насколько справедливо замечание судьи.

– Благодарю, милорд, – вежливо сказал он и повернулся к Виде. – Миссис Хопгуд, у вас в последнее время возникла нехватка работниц?

– Да. Многие болели, – ответила она. Вида знала, что он хочет услышать. Она была умная женщина, но слова произносила на свой манер. – Или, вернее, получили повреждения. Мне порядком пришлось с ними повозиться, но я выпытала у них, что случилось. – Она вопросительно взглянула на Рэтбоуна и, увидев выражение его лица, с чувством продолжила: – Они малость подрабатывают на панели… прошу прощенья, сэр, я хотела сказать, встречают то тут, то там какого-нибудь джента, чтоб можно было хлеба купить… когда дети голодные и все такое.

– Мы понимаем, – заверил ее Рэтбоун и повернулся к присяжным. – Вы имеете в виду, что они непрофессионально занимаются проституцией, когда приходится особенно трудно.

– Это то, что я сказала? Ну да. Не могу их винить, бедняжек. Ну кто сможет спокойно смотреть, как дети голодают, и ничего не делать? Это не по-людски. – Вида перевела дыхание. – Вот я и говорю, некоторые подрабатывали на стороне. Ну, поначалу их просто обманывали, не платили. Сутенеров, как вы понимаете, у них нету. – Ее красивое лицо потемнело от злости. – Дальше – хуже. Эти парни не только не платили, но и начали грубить, а там и поколачивать. А потом все сильней и сильней. – По выражению исказившегося лица было ясно видно, как ей обидно и больно. – Некоторых избивали очень сильно, ломали кости, носы, выбивали зубы, пинали ногами… А среди них были и почти дети. Поэтому я собрала малость деньжат и наняла кое-кого, чтобы разузнать, кто творит такое. – Она вдруг замолчала, посмотрела на Рэтбоуна. – Вы хотите, чтобы я назвала, кого наняла и что он узнал?

– Нет, спасибо, миссис Хопгуд, – ответил Рэтбоун. – Вы сделали очень многое для того, чтобы эти бедные женщины сами могли рассказать нам о случившемся. Только еще одно…

– Да?

– Вам известно, сколько женщин пострадали таким образом?

– В Севен-Дайлзе? Насколько я знаю, около двадцати. А потом это началось в Сент-Джайлзе…

– Благодарю вас, миссис Хопгуд, – перебил ее Рэтбоун. – Пожалуйста, говорите, только исходя из личного опыта.

Гуд снова встал.

– Все, что мы пока что услышали, всего лишь слухи. Миссис Хопгуд сама не является жертвой, и мистера Риса Даффа она не упоминала. Я проявил невероятное терпение, как и ваша честь. Все это трагично и возмутительно, но совершенно не относится к делу.

– Это относится к делу, милорд, – возразил Рэтбоун. – Обвинение гласит, что Рис Дафф пошел в район Сент-Джайлз воспользоваться услугами проституток, а его отец последовал за ним, наказал за поведение, и в результате ссоры Рис убил своего отца и сам получил тяжелейшие травмы. Поэтому случившееся с этими женщинами имеет для нашего дела первостепенную важность.

– Я бы не стал заявлять, что этих несчастных женщин изнасиловали, милорд, – возразил Гуд. – Но если так, то это только добавляет жестокости поведению обвиняемого и подтверждает обоснованность мотива. Неудивительно, что отец уличил его в тяжком грехе и сурово наказал, возможно, даже пригрозил предать суду.

Рэтбоун развернулся лицом к Гуду.

– Пока вы доказали только, что Рис ходил к проституткам в Сент-Джайлз. У вас нет доказательств какого-нибудь насилия с его стороны в отношении женщин ни в Сент-Джайлзе, ни в Севен-Дайлз!

– Джентльмены! – вмешался судья. – Сэр Оливер, если вы намерены это доказать, то должны быть абсолютно уверены, что таким образом защищаете своего клиента, а не усугубляете его вину. Если это так, то доказывайте свою точку зрения. Продолжайте слушания.

– Благодарю, милорд.

Рэтбоун отпустил Виду Хопгуд и вызвал одну за другой полдюжины женщин, разысканных Монком. Первыми выступили те, кто пострадал раньше и меньше других. В почти полном напряженном молчании суд слушал мрачные истории бедности, болезней, отчаяния, походов на улицу, где можно заработать несколько пенсов, торгуя собственным телом, и обмана, а затем и насилия.

Рэтбоун клял себя за то, что пришлось пойти на это. От страха и стыда женщины говорили сбивчиво и невнятно, лица их покрывались мертвенной бледностью. Они сами презирали себя за то, чем занимались, но их толкала на это нужда. Выступление в красивом зале перед юристами в мантиях и изящных париках, перед судьей в алых одеждах, необходимость рассказывать о своей нищете, унижениях и боли – все это причиняло им невыносимые страдания.

Бросая взгляды на лица присяжных, Рэтбоун видел самые разные чувства. Он представлял себе, как в их воображении всплывают сцены той жизни, которую им описывают. Интересно, сколько присяжных пользуются услугами таких вот женщин? Конечно, если они ими пользуются. Что они сейчас чувствуют? Стыд, гнев, жалость, отвращение? Больше половины присяжных посматривали на Риса, сидевшего на скамье подсудимых; лицо его исказилось от гнева и отвращения, но что вызвало столь сильные эмоции, сказать было невозможно.

Взглянув на Сильвестру Дафф, Рэтбоун увидел, как в ужасе кривятся ее губы. Перед ней раскрывался мир, находящийся за пределами ее воображения, и судьбы женщин, живущих жизнью, не похожей на ее собственную. Женщин, которые словно принадлежали к какому-то иному виду. А между тем они жили в нескольких милях от нее, в том же городе. И ее сын пользовался ими, быть может, зачал с одной из них ребенка…

Сидевшая рядом с ней Фиделис Кинэстон выглядела бледной, но не такой ошеломленной. Она уже была знакома с болью, с темной стороной мира и теми, кто в нем жил. Все это служило лишь напоминанием о вещах ей известных.

По другую сторону сидела не шевелясь Эглантина Уэйд, неподвижная как камень, на который накатывают волны невообразимого горя и страданий, переданных в самых отталкивающих деталях.

На следующий день свидетельницы поведали о еще больших жестокостях. В зал суда пришли женщины с почерневшими и распухшими от побоев лицами, с выбитыми зубами.

Перед выступлением каждой из них Эбенезер Гуд явно испытывал смущение. Ни одна из пострадавших не могла опознать нападавших. Каждый акт насилия только осложнял дело.

Прокурор не видел необходимости что-то оспаривать. Все равно эти женщины являлись проститутками. Каждый мужчина и каждая женщина в зале это знали и испытывали разные эмоции, в зависимости от своего рода занятий и особенностей личной жизни. В любом случае здесь открывался простор для чувств, а не для разума. И слова служили лишь пеной на поверхности глубокого эмоционального омута.

Особенно бурную волну гнева и негодования вызвали показания тринадцатилетней Лили Баркер, все еще баюкающей свое вывихнутое плечо. Она сбивчиво рассказала Рэтбоуну, как ее с сестрой били и пинали, повторила грубые ругательства, которые слышала, и описала, как пыталась отползти и спрятаться в темноте.

Фиделис Кинэстон страшно побледнела, и у Рэтбоуна мелькнула мысль, что услышанное причинило ей даже большие страдания, чем Сильвестре.

Судья в своем кресле наклонился вперед с напряженным лицом.

– Вы еще не установили все, что хотели, сэр Оливер? Наверняка в свидетельствах нет больше необходимости. Это нескончаемый поток насилия, творимого с нарастающей жестокостью. Что вы еще хотите нам показать? Изложите свою точку зрения!

– У меня еще одна жертва, милорд. На этот раз из Сент-Джайлза.

– Очень хорошо. Насколько я понял, вы хотите показать, что ваши насильники переместились в район, имеющий отношение к делу. Только сделайте это коротко.

– Милорд. – Рэтбоун поклонился и пригласил женщину, изнасилованную и избитую в ночь накануне сочельника. Ее лицо побагровело от синяков и распухло. Из-за выбитых зубов ей было трудно говорить. Медленно, прикрывая глаза, словно не желая видеть зрителей, она рассказала о пережитом ею ужасе, боли и унижении. Несчастная описала, как к ней пристали трое мужчин, как один держал ее, как все трое смеялись, как потом ее швырнули на землю.

Рис сидел с посеревшим лицом; глаза его ввалились так, что под плотью ясно угадывались очертания черепа. Он подался вперед, трясущимися руками опершись на ограждение.

Женщина рассказала, как над ней издевались, как ее оскорбляли.

Один из мужчин, ударив ее, сказал, что она – грязь, что от таких нужно избавляться, дабы очистить род человеческий.

Рис поднялся со скамьи подсудимых и принялся стучать руками по перилам ограждения.

Один из надзирателей сделал движение, намереваясь остановить его, но мышцы подсудимого так напряглись, что тюремщик не справился. Лицо у молодого человека превратилось в маску боли.

В зале все замерли.

Женщина у стойки для дачи свидетельских показаний продолжала говорить, медленно выдавливая слова через распухшие губы. Она рассказывала, как ее сбили с ног, как она корчилась на булыжниках.

– Они измазались и вымокли, – хрипло говорила она. – Потом один наклонился надо мной. Он был бритый, и от него необычно пахло чем-то резким. Другой заставил меня встать на колени и задрал платье. Потом я почувствовала, как он входит в меня. Меня словно рвали изнутри. Боль была просто ужасная. Я…

Женщина замолчала, и ее глаза расширились от испуга. Рис высвободился из рук надзирателей и хватал ртом воздух, напрягая горло, словно из него рвался крик.

Надзиратель бросился к нему и схватил за руку. Рис с выражением ужаса и отвращения на лице оттолкнул его. Второй надзиратель попытался остановить молодого человека, но у него не получилось. Рис потерял равновесие; какую-то долю секунды он балансировал, опираясь на ограждение, затем перевалился через него и полетел вниз.

Пронзительно закричала женщина.

Присяжные повскакали с мест.

Сильвестра выкрикнула имя сына, а Фиделис сжала ее в объятиях.

С треском рухнув вниз, Рис остался лежать.

Первой пришла в себя Эстер. Вскочив со своего места в заднем ряду галереи, где сидела с краю, она бросилась вперед и упала на колени возле Даффа.

А потом внезапно весь зал пришел в смятение. Люди кричали, толкали друг друга. Несколько человек пострадали, двое из них тяжело. Газетчики пробивались сквозь толпу из зала, чтобы передать новости.

Приставы безуспешно пытались восстановить некое подобие порядка. Судья стучал молотком. Кто-то кричал, что женщине требуется доктор – перевернувшейся скамьей ей сломало ногу.

Рэтбоун повернулся, собираясь пробиться к тому месту, где лежал Рис.

Где же Корриден Уэйд? Или его увели к пострадавшей женщине?

Рэтбоун даже не знал, жив еще Рис или нет. С учетом высоты падения он вполне мог погибнуть. Или сломать шею. У него мелькнула мысль, что это, быть может, спасение от ужасного, пусть и отсроченного, конца.

Быть может, он даже решил покончить с собой, не в силах слушать, как жертвы описывают его страшное преступление, не вынеся позора, унижения, беспомощности и боли? Быть может, он решил хотя бы так искупить свою вину?

Означало ли случившееся провал Рэтбоуна? Или он сделал для своего подзащитного все, что мог?

Но Рис не насиловал эту женщину! Он играл в карты с леди Сэндон. Это Лейтон Дафф сначала изнасиловал, а затем избил ее. Лейтон Дафф… и кто-то еще?

Гвалт в зале суда стоял неподобающий. Люди кричали, расталкивали друг друга, расчищали дорогу носилкам. Кто-то верещал без остановки – истерично и бессмысленно. Народ вокруг Рэтбоуна давился и толкался, пытаясь двигаться в разных направлениях.

Когда Эстер склонилась над телом Риса, у нее мелькнула та же отчаянная мысль, что и у Рэтбоуна: не было ли это бегством от терзавших Риса физических страданий и от еще более страшных душевных мучений, преследовавших его даже во сне? Быть может, он решил, что только так обретет покой и избавится от жизни, превратившейся в бесконечный кошмар?

Затем Эстер коснулась Риса и поняла, что он еще жив. Она подсунула ладонь ему под голову. Осторожно ощупала кость. Вмятины в черепе не было. Вытянула ладонь – чистая, крови нет. Ноги его подогнулись, но позвоночник лежал ровно. Насколько могла судить Эстер, молодой человек получил сотрясение мозга, но обошлось без смертельных травм.

Где же Корриден Уэйд? Она подняла голову, осмотрелась вокруг и не увидела ни одного знакомого, только толчею в том месте, где перевернулась скамья и кто-то лежал на полу. Даже Рэтбоун маячил где-то за сбившейся перед нею толпой.

Затем Эстер заметила Монка и почувствовала облегчение. Работая локтями, сыщик пробивался к ней, злой, с побелевшим лицом. Он на кого-то кричал. Крупный мужчина, сжав кулаки, казалось, вот-вот бросится на него. Кто-то другой пытался оттащить здоровяка. Две женщины по непонятной причине рыдали.

Добравшись наконец до Эстер, Уильям опустился на колени.

– Живой? – спросил он.

– Да. Но мы должны вынести его отсюда, – отвечала мисс Лэттерли отрывистым от испуга голосом.

Монк взглянул на лежавшего без сознания Риса.

– Благодарение Богу, что он ничего не чувствует, – спокойно сказал сыщик. – Я послал надзирателя за одной из этих длинных скамеек. Мы сможем унести его на ней.

– Нам нужно доставить его в больницу! – в отчаянии воскликнула Эстер. – Ему нельзя оставаться в камере! Я не знаю, насколько серьезные у него повреждения!

Монк открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Один из надзирателей, расталкивая народ, пробился к ним от самой скамьи подсудимых.

– Бедняга, – коротко сказал он. – Лучше б убился… Но раз жив, сделаем для него, что сможем. Вот что, мисс, дайте-ка я положу его на скамейку, которую несет Том.

– Мы доставим его в ближайшую больницу, – заговорила Эстер, с трудом поднимаясь и чуть не упав, запутавшись в юбках.

– Простите, мисс, но мы должны вернуть его в камеру. Он заключенный…

– Вряд ли он собирается бежать! – яростно заспорила сиделка. От бессилия и боли ее захлестнула волна бесполезного гнева. – Он в глубоком обмороке, вы, глупец! Посмотрите на него!

– Да, мисс, – невозмутимо сказал надзиратель. – Но закон есть закон. Мы доставим его обратно в камеру, и вы сможете остаться там, если не против сидеть с ним взаперти. К нему, несомненно, пришлют доктора, как только таковой найдется.

– Конечно, я останусь с ним, – сдавленно сказала Эстер. – И немедленно приведите доктора Уэйда!

– Мы попробуем, мисс. Вы чего-нибудь еще для него хотите? Воды, например, или немного бренди? Уверен, что смогу отыскать для вас малость бренди.

Сделав усилие, Эстер взяла себя в руки. Этот человек старался сделать для них все, что можно.

– Благодарю вас. Да, принесите и воды, и бренди, пожалуйста.

Появился второй надзиратель с еще двумя мужчинами, тащившими деревянную скамью. С удивительной заботливостью они подняли Риса, уложили его и вынесли из зала суда, расталкивая зевак, после чего прошли по коридору и спустились к камерам.

Эстер шла за ними, почти не замечая окружающих людей, любопытных взглядов, гомона и восклицаний. Она думала лишь о том, насколько серьезно разбился Рис и почему он бросился через ограждение. Произошло это случайно, когда он пытался уклониться от рук надзирателей, или Рис решил убить себя? Быть может, он потерял всякую надежду?

Или он все это время лгал и все-таки убил своего отца, избивал и насиловал всех этих женщин?

Эстер отказывалась верить в это… по крайней мере до тех пор, пока ничего другого не останется. Пока есть хоть малейшая возможность, она будет за нее цепляться. Но какая возможность? Какое еще может быть объяснение? Эстер напрягала воображение, копалась в памяти…

На ум вдруг пришла мысль, но такая дикая и пугающая, что она споткнулась и чуть не упала. Ее затрясло. Эстер похолодела и почувствовала приступ тошноты. Как проверить догадку? Теперь она понимала, почему Рис не стал бы говорить, даже если б мог…

Пару шагов она пробежала, чтобы догнать надзирателей, а когда они очутились в камере, повернулась к ним лицом.

– Спасибо. Принесите мне бренди и воды, а потом оставьте нас одних. Я сделаю для него, что смогу. – Приходилось спешить. Вскоре появится доктор Уэйд или какой-нибудь другой врач. Она должна узнать. Если кто-то застанет ее за тем, что она собирается сделать, это будет ужасно. Ее даже могут обвинить. Конечно, она рискует карьерой. А если это действительно Корриден Уэйд, то, возможно, и самой жизнью…

Надзиратель ушел; он оставил дверь открытой, за порогом дожидался его напарник. С чего начать, как сберечь время?

– Вы в порядке, мисс?

– Да, конечно, благодарю. Я – сестра милосердия. До этого ухаживала за многими ранеными. Просто осмотрю те места, где у него самые серьезные повреждения. Это поможет доктору, когда тот придет. Где бренди? И вода? Много не нужно, только поторопитесь! – У Эстер дрожали руки. Сердце чуть ли не выскакивало из груди.

Рис все еще лежал без сознания. Когда он начнет шевелиться, она не сможет ничего сделать. И нельзя снова торопить надзирателя, иначе тот заподозрит неладное.

Ослабив воротничок, она сняла галстук. Потом расстегнула пуговицы на рубашке и распахнула ее. Очень осторожно обследовала верхнюю часть тела. Повязок не было. Для синяков они не нужны – требуется мазь, например, с арникой. Самые сильные кровоподтеки заметно подживали. Сломанные ребра срастались хорошо, хотя Эстер знала, что Рис еще испытывает боль, когда кашляет, чихает или неловко поворачивается в постели.

Где же надзиратель с бренди и водой? Казалось, он ходит за ними целую вечность!

Эстер осторожно расстегнула пояс на брюках. Ниже находились самые серьезные повреждения, те, которые лечил сам доктор Уэйд; щадя скромность молодого человека, он не позволял ей обрабатывать их. Стянув пояс на несколько дюймов вниз, мисс Лэттерли увидела багрово-синие кровоподтеки, которые теперь уже рассасывались. В тех местах, куда его пинали, еще виднелись ссадины, но края их пожелтели и цвет был ненасыщенный. Никаких повязок Эстер не обнаружила.

– Мисс!

Она замерла.

– Да?

– Вода, мисс, – спокойно сказал надзиратель. – И капелька бренди. Он сильно разбился?

– Пока не знаю. Спасибо вам. – Выпрямившись, она взяла чашку с водой и бренди, поставила на маленький столик. – Большое спасибо. Можете запереть меня. Со мной все будет в порядке. Когда вернетесь, дайте мне знать, что доктор идет. Будьте так добры, постучите в дверь. Я подготовлю его.

– Да, мисс. Уверены, что вы в порядке? Выглядите ужасно бледной. Может, вам самой принять глоток бренди?

Эстер попробовала улыбнуться и почувствовала, что у нее не очень-то получилось.

– Может быть. Благодарю.

– Ладно, мисс. Если понадобится выйти, стучите.

– Да. Я так и сделаю. А теперь мне нужно посмотреть, чем я могу ему помочь. Спасибо!

Надзиратель наконец ушел, и Эстер осталась одна. Повернувшись к Рису, она немедленно принялась за дело. Нельзя было терять ни минуты. Тюремщики могли вернуться с доктором в любой момент. Если она ошибается, то ни за что на свете не сможет объяснить, чем занимается. Возможно, это погубит ее, даже если она права. Объяснить что-либо будет уже невозможно!

Она стащила с Риса брюки и белье, обнажив его тело почти до колен. Ни повязок, ни пластырей, ни корпии с мазями. Только обширный страшный кровоподтек, будто его били кулаками и ногами в одно и то же место. Борясь с приступом тошноты, она перевернула Риса лицом вниз и приступила к осмотру, который мог подтвердить ее предположения. Хотя ей хватило и одного взгляда на струйку крови, медленно сочащуюся из разорванной побагровевшей плоти.

Все заняло несколько секунд. Потом трясущимися руками, ругая негнущиеся пальцы, Эстер снова натянула белье и брюки и перевернула Риса на спину, едва не уронив его с узкой скамьи. Она пробовала застегнуть брюки, но пояс сдвинулся и не сходился. Схватив пиджак, мисс Лэттерли набросила его на молодого человека как раз в тот момент, когда он открыл глаза.

– Рис! – выдохнула она, вложив в это слово переполнявшую ее жалость. У нее перехватило горло, руки тряслись и не слушались.

Судорожно хватая воздух ртом, он принялся отталкивать ее, отгонять от себя.

– Рис! – Эстер вцепилась ему в руки выше повязок, вдавив ногти в плоть. – Рис, я знаю, что с тобой случилось! Ты не виноват! Ты не один такой! Я знала солдат, с которыми это случилось, отважных людей, настоящих бойцов!

Его начало трясти, колотить с такой силой, что она не могла удерживать его, даже ухватив за руки; яростные толчки сотрясали и ее тело. Он всхлипывал, громко рыдал, отчаянно вскрикивал, а она, обняв руками, укачивала его и гладила по голове.

И только через несколько минут истерики, когда Эстер уже потеряла счет времени, она вдруг поняла, что слышит его. Он плакал в голос. Каким-то образом отчаяние, падение или понимание того, что она теперь знает, вернули ему речь.

– Кто это был? – требовательно спросила Эстер. – Ты должен рассказать мне! – Хотя с замиранием сердца она уже знала, что услышит. Существовало лишь одно объяснение тому, почему до сих пор никто ничего не узнал, почему Корриден Уэйд никому не рассказал об этом – ни ей, ни Рэтбоуну. И это объясняло все – и страх Риса, и его жестокость и неприятие матери, и его молчание. С пронзительной болью ей вспомнился колокольчик, переставленный подальше, на комод.

– Я защищу тебя, – твердо пообещала она. – Я позабочусь о том, чтобы надзиратели все время находились рядом, или сама буду рядом, каждую секунду, клянусь. А теперь расскажи мне.

Медленно, мучительно, прерывистым шепотом, словно ему самому невыносимо было это слышать, Рис рассказал ей о той ночи, когда погиб его отец…

Дверь распахнулась, и вошел Корриден Уэйд с чемоданчиком в руке. С изможденного лица зло смотрели темные глаза. За его спиной нерешительно перетаптывались двое надзирателей.

– Что вы делаете, мисс Лэттерли? – вопросил Уэйд, глядя в белое вытянувшееся лицо Риса, в его ненавидящие глаза. – Пожалуйста, оставьте меня с пациентом. Он явно в глубоком расстройстве. – Доктор обернулся к тюремщикам. – Мне понадобится чистая вода, несколько чашек и повязки. Возможно, мисс Лэттерли сумеет пойти и отыскать все это. Она хорошо знает, что мне нужно…

– Думаю, нет, – неожиданно сказала Эстер и, встав между Рисом и Уэйдом, обратилась к надзирателю: – Прошу вас, немедленно приведите сюда сэра Оливера Рэтбоуна. Мистер Дафф хочет сделать заявление. Поторопитесь. Уверена, вы понимаете, что дело неотложное… и важное.

– Мистер Дафф не может говорить! – презрительно произнес Уэйд. – Очевидно, эта трагедия расстроила нервы мисс Лэттерли, что неудивительно. Возможно, вам лучше увести ее и посмотреть, не сможете ли вы сами…

– Приведите сэра Оливера! – громко повторила Эстер, глядя на надзирателя. – Ступайте!

Тот колебался. Он признавал авторитет доктора. И всегда подчинялся мужчинам, а не женщинам, кем бы они ни были.

– Приведите моего адвоката, – хрипло выговорил Рис. – Я хочу сделать заявление, прежде чем умру!

В лице Уэйда не осталось ни кровинки.

Надзиратель охнул.

– Иди, приведи его, Джо, – быстро велел он. – Я подожду здесь.

Второй надзиратель развернулся и убежал.

Эстер стояла, не двигаясь.

– Это возмутительно! – начал Уэйд, делая движение, словно хотел пробиться к пациенту, но надзиратель взял его за плечо. В лекарствах он не разбирался, но что такое предсмертное заявление, знал хорошо.

– Отпустите меня! – взорвался Уэйд.

– Простите, сэр, – сухо сказал надзиратель. – Но мы дождемся адвоката, прежде чем приступить к лечению заключенного. Сейчас он достаточно хорошо себя чувствует. Сестра здесь за ним присматривала. Просто потерпите немножко, и, как только адвокат сделает свое дело, можете лечить сколько угодно.

Уэйд открыл рот, собираясь заспорить, но понял тщетность протестов. Он замер на месте, словно угодил в ловушку, из которой нет выхода.

Рис взглянул на Эстер. Она улыбнулась ему в ответ, потом снова повернулась к Уэйду и надзирателю. Ее тошнило от глубокого разочарования в докторе.

Шли минуты.

Вошел запыхавшийся, раскрасневшийся Рэтбоун.

– Я хочу… – начал Рис. Он замолчал и прерывисто вздохнул. – Я хочу рассказать вам, что произошло…

Корриден Уэйд молча повернулся и вышел, хотя идти ему было некуда.


Глава 12 | Сборник "Чужое лицо" | * * *