home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 6

Эстер Лэттерли смотрела на проезжающие мимо экипажи из окна маленькой гостиной в доме брата, располагавшемся на Тэнет-стрит неподалеку от Юстон-роуд. Дом был небольшой — куда меньше родительского на Риджент-стрит. Однако после смерти отца его пришлось продать. В мечтах Эстер не раз представляла себе, как однажды Чарльз и Имогена выкупят его и вернутся на Риджент-стрит. Однако для этого следовало поправить денежные дела, поскольку на наследство рассчитывать больше не приходилось. А пока что Эстер была вынуждена поселиться у Чарльза с Имогеной и поразмыслить на досуге, как ей устроить свою дальнейшую жизнь. Об этом она и думала, стоя у окна.

Собственно, выбора у нее и не было. Отцовские долги выплачены, рекомендации слугам написаны. К счастью, большинству уже удалось подыскать себе новые места. Теперь оставалось принять решение относительно себя самой. Разумеется, Чарльз не раз повторял, что Эстер может жить в его доме, сколько ей заблагорассудится. Но даже сама мысль об этом ее пугала. Быть вечной гостьей, от которой ни радости, ни пользы, невольно то и дело вмешиваться в чужую семейную жизнь… Потом у Чарльза с Имогеной пойдут дети. Тетушка, конечно, дело хорошее, но только не за завтраком, обедом и ужином ежедневно.

Однако ничего другого пока не предвиделось.

Естественно, Чарльз поговаривал о том, что хорошо бы ей выйти замуж, но, если честно, шансов на хорошую партию у Эстер было маловато. Она имела довольно приятные черты лица, но рост был несколько высоковат. А главная беда — отсутствие приданого. Эстер происходила из хорошей семьи, но не состояла в родстве с крупными аристократами. Будь она хотя бы очаровательна, как Имогена… Но очаровательной Эстер назвать было нельзя. Там, где Имогена проявляла мягкость и такт, Эстер вела себя резко, нетерпимо, а главное, она не выносила глупость и бездарность. Светским мероприятиям она предпочитала чтение, что тоже не увеличивало числа ее поклонников.

Одной из первых она последовала примеру Флоренс Найтингейл и отправилась в Крым сестрой милосердия. Война закалила ее характер, но привлекательней Эстер от этого не стала. Женщина с высоким интеллектом и железной логикой, она подчас просто отпугивала окружающих — особенно мужчин, не умеющих ценить подобные качества у слабого пола. То, что помогало в военном Крыму, оказалось непригодным в мирной Англии. Эстер могла бы руководить целой крепостью и с успехом отразить вражеское нападение. К несчастью, уже давно ничто не угрожало английским замкам.

А ей скоро должно было исполниться тридцать.

Логичнее всего было наняться ухаживать за больными (хотя ухаживать она привыкла скорее за ранеными) или же работать в администрации какого-нибудь госпиталя, где ей была бы уготована второстепенная роль. Считалось, что женщины не приспособлены к руководящей работе, среди врачей их не было вообще. Однако война не прошла бесследно, и, пусть возможностей для деятельного участия в жизни общества по-прежнему было немного, предстоящие свершения и будущие реформы волновали Эстер больше, чем она готова была признаться.

Еще ей нравились занятия журналистикой, но этим вряд ли можно заработать на жизнь… С другой стороны, даже нестабильный доход лучше, чем унылое безделье.

Эстер нуждалась в совете. Чарльз, конечно, не одобрил бы ее планов, как и путешествия сестры в Крым. Он так боялся, что это повредит ее здоровью и репутации! Бедный брат, он чурался любой новизны. Иногда Эстер с трудом верилось, что в их жилах течет одна кровь.

Советоваться с Имогеной тоже не имело смысла. Молодая женщина была неопытна в таких делах, а теперь, похоже, сама нуждалась в совете… Эстер ненавязчиво попыталась выяснить причину беспокойства невестки, но преуспела лишь в одном — твердо уверилась в том, что брату ничего не известно о проблемах жены.

Эстер разглядывала улицу за окном и думала о своей подруге и наставнице — леди Калландре Дэвьет, с которой познакомилась еще до крымских событий. Вот кто мог бы подсказать, что делать дальше, и помочь, если надо. А главное, Калландра понимала, что желания человека не всегда совпадают с требованиями общества.

Она часто повторяла когда-то, что Эстер в любой момент может навестить ее хоть в лондонском доме, хоть в Шелбурн-Холле. Эстер уже отправила по обоим адресам письма, в которых просила леди Калландру о встрече. Сегодня она получила утвердительный ответ.

Эстер услышала, как у нее за спиной отворилась дверь и вошел Чарльз. Она обернулась, держа письмо в руке.

— Чарльз, я решила провести пару дней или даже неделю у леди Калландры Дэвьет.

— Я ее знаю? — немедленно осведомился он, и глаза его слегка расширились.

— Вряд ли, — ответила Эстер. — Ей под шестьдесят, и она редко выходит в свет.

— Ты собираешься стать ее компаньонкой? — Чарльз, как всегда, рассматривал вопрос с практической стороны. — Не думаю, чтобы тебе подошло такое занятие, Эстер. При всем моем добром к тебе отношении, ты не сможешь ублажать беседами пожилую леди. У тебя упрямый характер, ты презрительно относишься к бытовым мелочам. Кроме того, тебе никогда не удавалось скрыть свое мнение от окружающих.

— Я никогда и не старалась! — отрезала Эстер, несколько уязвленная его словами, пусть даже и произнесенными от чистого сердца.

Брат улыбнулся.

— Я знаю, моя милая. Это было бы совсем на тебя не похоже.

— Я ни к кому не набиваюсь в компаньонки, — заявила она. На кончике языка вертелась фраза, что, приди ей в голову такая мысль, леди Калландра была бы первой кандидатурой. К счастью, Эстер удержалась от этих слов — иначе Чарльз, возможно, подверг бы сомнению целесообразность визита в Шелбурн-Холл. — Она вдова полковника Дэвьета, военного хирурга. Я хотела бы с ней посоветоваться о том, какой род занятий мне стоит выбрать.

Чарльз удивился:

— Ты в самом деле полагаешь, что это дельная мысль? Сомневаюсь. Конечно, ты вольна в своих поступках, но… Ты никому здесь не мешаешь. Мы с Имогеной так ценим твою помощь… Ты бросила все свои дела и вернулась в самый трудный для нас момент.

— Это же наше общее горе, — возразила она. — Я просто обязана была приехать. Но мнение леди Калландры многое для меня значит. Если не возражаешь, я отправлюсь завтра утром.

— Конечно… — Он помешкал. Вид у него был несколько смущенный. — Э…

— Да?

— Тебе… э… хватает денег?

Эстер улыбнулась:

— Да, спасибо. Пока хватает.

На лице Чарльза отразилось облегчение, и это окончательно утвердило Эстер в мысли, что чем раньше она сама начнет зарабатывать себе на жизнь, тем лучше. При всей своей щедрости Чарльз был стеснен в средствах. Семья имела возможность держать лишь кухарку, судомойку и трех служанок, одна из которых была еще и камеристкой Имогены. Единственным мужчиной среди слуг был дворецкий. Ни лакея, ни даже чистильщика обуви. Башмаками приходилось заниматься судомойке.

Имогена уже не так регулярно обновляла свой летний гардероб, да и Чарльзу подчас приходилось пользоваться отремонтированной обувью. Серебряный поднос для приглашений и визитных карточек с некоторых пор исчез из передней.

Когда Чарльз вышел, Эстер поднялась по лестнице в бельевую и застала Имогену за осмотром наволочек и простыней. Даже при таком скромном хозяйстве поддерживать белье в должном виде было довольно утомительно, особенно если учесть отсутствие в доме прачки.

— Извини. — Эстер пришла на помощь невестке. — Я решила немного погостить у леди Калландры Дэвьет в загородной усадьбе. Думаю, она подскажет, что мне делать дальше… — И, видя удивление Имогены, пояснила: — Надеюсь, она поможет подыскать мне место.

— О… — На лице Имогены возникло смешанное выражение радости и растерянности. Она понимала, что Эстер необходимо на что-то решиться, но не хотела расставаться с ней. Уже при первой встрече обе почувствовали, что станут близкими подругами. — Тогда тебе стоит взять с собой Гвен. К аристократам неловко отправляться без камеристки.

— Ничего подобного, — немедленно возразила Эстер. — У меня никогда не было камеристки. Что же до леди Калландры, то она равнодушна к условностям.

Имогена взглянула на нее с сомнением.

— А как ты собираешься одеваться к обеду?

— О господи! Сама, конечно!

Лицо Имогены слегка вытянулось.

— Да, милая, я тебя понимаю! Тебе так понравилось быть сестрой милосердия и шокировать тупое армейское начальство…

— Имогена!

— Но прическа! — не унималась та. — Представь, что ты садишься за обеденный стол, а волосы у тебя — словно ветром растрепаны!..

— Имогена! — Эстер кинула в невестку кипой полотенец. Большинство из них просто попадало на пол, лишь одно слегка задело локон Имогены.

В ответ Имогена швырнула в подругу простыню, достигнув сходного результата. Они взглянули друг на друга — и расхохотались. Затем в изнеможении опустились на стопки хрустящего крахмального белья.

Дверь отворилась, и на пороге возник встревоженный Чарльз.

— Что происходит? — осведомился он, неверно истолковав всхлипы обеих. — Вам дурно? В чем дело?

Тут он заметил, что женщины скорее смеются, чем рыдают, понял свою ошибку — и рассердился.

— Имогена! Держи себя в руках! — резко отчитал он жену. — Какая муха тебя укусила?

Имогена продолжала хохотать, не в силах остановиться.

— Эстер! — Чарльз покраснел. — Эстер, прекрати! Прекрати немедленно!

Эстер взглянула на брата и нашла его весьма забавным.

Чарльз с досадой фыркнул, списал все на женские слабости и вышел, плотно прикрыв дверь, чтобы слуги, боже упаси, не стали свидетелями этой нелепой сцены.


Эстер было не привыкать к путешествиям, да и переезд из Лондона в Шелбурн вряд ли можно сравнить с плаванием через Бискайский залив. Средиземное море, Босфор и Черное море — к Севастополю. Перегруженные транспортные корабли, ржание испуганных лошадей, теснота, отсутствие элементарных удобств — все это весьма трудно представить обычному англичанину, а тем более — англичанке. Путешествие в вагоне поезда было просто развлечением, равно как и поездка на двуколке от железнодорожной станции до Шелбурн-Холла.

Вот и величественный фасад особняка с портиком и дорическими колоннами. Кучер не успел подать гостье руку, так как Эстер, привыкшая во всем полагаться исключительно на себя, спрыгнула на землю, стоило ему натянуть вожжи. Он нахмурился и пошел выгружать багаж, в то время как лакей распахивал перед Эстер парадную дверь. Другой слуга принял у кучера сундучок и понес его вверх по лестнице.

Войдя в гостиную, Эстер обнаружила там Фабию Шелбурн. Комната, где встретила ее хозяйка, была изумительно красива, но в прекрасный летний день, наполненный ароматом роз и благоуханием свежей зелени, роскошный мраморный камин казался совершенно лишним, а картины на стенах смотрелись замочными скважинами в чужой и ненужный мир.

Увидев Эстер, леди Фабия улыбнулась, но навстречу не встала.

— Добро пожаловать в Шелбурн-Холл, мисс Лэттерли. Надеюсь, поездка была не слишком утомительной. Ах, дорогая, вы так растрепались! Наверное, на улице сильный ветер? Когда вы переоденетесь и приведете в порядок прическу, прошу присоединиться к чаепитию. Наша кухарка славится неподражаемыми сдобными лепешками. — Она улыбнулась с холодной вежливостью во взгляде. — Полагаю, вы проголодались, так что это весьма кстати. За столом будут и леди Калландра, и моя невестка леди Шелбурн. Кажется, вы еще с ней не знакомы?

— Нет, леди Фабия, но рада буду познакомиться. — Эстер присмотрелась к бархатному платью хозяйки, не черному, но сумрачно-фиолетовых тонов, с легким намеком на траур. Она уже слышала от леди Калландры о смерти Джосселина Грея, хотя подробности были ей неизвестны. — Примите мои глубочайшие соболезнования. Я понимаю, насколько велико ваше горе.

Фабия приподняла брови.

— Понимаете? — произнесла она с явным сомнением.

Эстер почувствовала себя уязвленной. Видимо, эта женщина считала свои беды единственными в мире. Какой эгоцентричной может быть скорбь!

— Да, — ответила Эстер ровным голосом. — Я потеряла в Крыму старшего брата, а потом в течение трех недель ушли из жизни мои родители.

— О… — На миг Фабия лишилась дара речи. Какая неловкость! Она полагала, что темное платье их гостья надела лишь ради поездки. — Примите мои соболезнования.

Эстер тепло и искренне улыбнулась.

— Благодарю вас, — отозвалась она. — Когда я переоденусь, то с огромным удовольствием воспользуюсь вашим приглашением. Вы совершенно правы: стоило мне услышать о сдобных лепешках, как я почувствовала голод.

Гостье отвели спальню в западном крыле особняка, неподалеку от апартаментов Калландры. Леди Калландра и ее старшие братья выросли в этом доме. Она покинула Шелбурн-Холл тридцать лет назад, выйдя замуж, но все же часто бывала здесь, да и овдовев, то и дело навещала родные места.

Комната Эстер досталась просторная, хотя и немного мрачная: одна стена была целиком закрыта гобеленом, три другие оклеены серо-зелеными обоями. Единственным ярким пятном была картина в резной позолоченной раме, изображавшая двух собак. Окна выходили на запад; меж кронами огромных буков закаты должны были смотреться особенно красиво. За фруктовым садом был виден обширный парк.

В большом бело-голубом китайском кувшине гостью уже ждала горячая вода. Здесь же были тазик и свежие полотенца. Не тратя зря времени, Эстер сбросила пыльную одежду и, вымыв лицо и шею, поставила тазик на пол, после чего с наслаждением погрузила в воду уставшие ноги.

Эстер была на верху блаженства, когда в дверь постучали.

— Кто там? — спросила она с тревогой, поскольку была неодета. Поскольку воду и полотенца уже принесли, то вряд ли за дверью стояла служанка.

— Калландра, — последовал ответ.

— О… — Калландру Дэвьет смутить чем-либо было трудно. — Войдите.

Калландра открыла дверь и с улыбкой застыла на пороге.

— Моя дорогая Эстер! Как я рада тебя видеть! Такое впечатление, что ты совсем не изменилась — во всяком случае внешне.

Она прикрыла за собой дверь и, пройдя в спальню, опустилась на один из стульев. Калландру никак нельзя было назвать красавицей: слишком широка в бедрах, нос — длинноват, а глаза — разного оттенка. Но лицо у нее было умное, насмешливое, волевое. Эстер очень нравилась ее старшая подруга, при одном взгляде на которую она испытывала прилив бодрости.

— Вполне возможно. — Эстер пошевелила пальцами ног в остывшей воде. Ощущение было изумительное. — Хотя за это время многое произошло, да и обстоятельства мои изменились.

— Ты мне об этом писала. Я искренне сожалею о твоих родителях.

— Спасибо, — проговорила Эстер с вымученной улыбкой.

Эстер предпочла бы обойти эту тему — боль была еще слишком остра. Имогена прислала письмо, где вкратце, не вдаваясь в подробности, сообщила о смерти отца. Его нашли в собственном доме застреленным из собственного дуэльного пистолета. Это вполне мог быть несчастный случай, кроме того, отец мог застать врасплох забравшегося в дом грабителя. Последняя версия, впрочем, не получила должных обоснований. Полиция предполагала, что отец стрелял в себя сам, но из уважения к родственникам не настаивала на том, что выстрел был предумышленным. Самоубийство считалось не только преступлением, но и тяжким грехом. Самоубийц хоронили за церковной оградой, а на семьи их ложилась несмываемая печать позора.

Поскольку следов грабителя так и не обнаружили, следствие зашло в тупик, а потом и вовсе было прекращено. Спустя пару недель Эстер получила еще одно письмо. У матери не выдержало сердце — и она тоже скончалась.

Калландра мельком взглянула на нее и, мгновенно поняв чувства Эстер, сочла за лучшее сменить тему.

— И что ты теперь собираешься делать? Только ради бога не вздумай выходить замуж!

Эстер была несколько озадачена таким неординарным советом, но ответила со всей прямотой:

— У меня просто нет такой возможности. Мне под тридцать, рост — что уж там говорить — высоковат, и у меня нет ни денег, ни связей. Найдись мужчина, желающий вступить со мной в брак, я могла бы заподозрить его в ложных побуждениях и отсутствии здравого смысла.

— Мужчины с подобными изъянами — не редкость, — улыбаясь, ответила Калландра. — Из твоих писем следует, что по крайней мере армия ими изобилует.

У Эстер слегка вытянулось лицо.

— Туше! — признала она. — Но как бы то ни было, каждый мужчина прежде всего печется о собственных интересах.

Ей вспомнился вдруг один военный хирург из госпиталя. Она вновь увидела его усталое лицо, внезапно озарявшееся улыбкой, его руки, поистине творившие чудеса. Ужасным утром во время осады они вышли вместе на редан. От запаха пороха и мертвечины пробирал озноб. Эстер до сих пор помнила, как болезненно сжалось у нее сердце, когда он впервые упомянул в разговоре о своей жене…

— Я должна быть либо очень красивой, либо очаровательно беспомощной, чтобы они начали толпиться у моей двери. Мне же не свойственно ни то, ни другое.

Калландра всмотрелась в ее лицо.

— Да ты никак себя жалеешь?

Эстер почувствовала, что щеки ее предательски зарделись.

— Научись с этим бороться, — молвила Калландра, устраиваясь поудобнее на стуле. Голос ее был мягок, в нем не слышалось ни нотки упрека. — Слишком много женщин всю жизнь оплакивают свою долю, потому что лишены чего-то, по общему мнению, стоящего. Почти все замужние дамы будут тебе рассказывать, как они счастливы в браке, и ты, конечно, невольно станешь им завидовать. Так вот, все это чепуха! Счастье зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от твоего собственного взгляда на жизнь.

Эстер нахмурилась, еще не зная, как отнестись к словам Калландры. А та уже выказывала признаки нетерпения: чуть подалась вперед и сдвинула брови.

— Эстер, милая моя девочка, ты что же, думаешь, что если женщина улыбается, то она счастлива? Ни один человек в здравом уме не захочет, чтобы его считали неудачником, и простейший путь избежать этого — скрывать свои горести под маской самодовольства. Прежде чем жалеть себя, приглядись к окружающим и поразмысли, с кем бы ты хотела поменяться местами и, главное, стоит ли ради этого идти против собственной природы.

Эстер молча обдумывала небольшую речь Калландры. Она машинально вынула ноги из тазика и начала вытирать их полотенцем.

Калландра встала.

— Ты будешь пить с нами чай в гостиной? Надеюсь, за время разлуки аппетит ты не утратила. Тогда продолжим наш разговор позже, а заодно прикинем, на каком поприще ты могла бы применить свои таланты. Скоро всюду начнутся перемены, и не хотелось бы, чтобы твой опыт и энергия пропали зря.

— Спасибо. — Эстер ощутила внезапное облегчение. Ноги были чистыми и свежими; аппетит разыгрался не на шутку; будущее постепенно выплывало из тумана неопределенности. — Конечно, буду.

Калландра взглянула на прическу Эстер.

— Я пришлю тебе свою горничную Эффи. Пусть мой внешний вид тебя не обманывает, у нее золотые руки.

С этими словами она вышла из комнаты и двинулась по коридору, напевая что-то вполголоса. В ушах Эстер еще долго звучало ее глубокое контральто.


К чаепитию собрались одни дамы. Розамонд явилась из будуара — дамской комнаты, где она писала письма. Угощала леди Фабия, хотя, конечно, присутствовала и служанка, подававшая чашки, бутерброды с огурцом, а чуть позже — сдобные лепешки.

Разговор велся светский и, стало быть, почти бессмысленный. Говорили о модах, о том, какие оттенки будут носить в этом сезоне, обсуждали уровень талии, количество кружев и размер пуговиц. Гадали, больше или меньше станут шляпки, позволительно ли людям с хорошим вкусом носить зеленое. Сошлись на том, что самое главное — цвет лица.

Какое, вы сказали, мыло способствует сохранению свежего румянца? А пилюли доктора такого-то в самом деле помогают при женских хворях? Миссис Уэллингс утверждает, что они творят чудеса! Но миссис Уэллингс, знаете ли, склонна к преувеличениям.

Временами Эстер встречалась взглядом с Калландрой и тут же отводила глаза, чтобы — боже упаси! — не захихикать. Не хватало еще оскорбить своим поведением хозяйку. В свете такое не прощается.


Обед проходил в совершенно иной обстановке. Присланная Калландрой Эффи оказалась приятной деревенской девушкой с облаком вьющихся каштановых волос и болтливым острым язычком. В комнату она впорхнула всего на пять минут, но ей и этого было достаточно, чтобы привести в порядок наряд гостьи. У Эстер даже дух захватило при виде того, с каким проворством служанка управлялась с ее платьем (там взобьет, тут подколет), не забывая при этом тараторить без умолку. Оказывается, недавно в усадьбу явились двое полицейских — в связи с убийством в Лондоне бедняжки майора. Один — мрачный такой мужчина, лицо — смуглое, а уж вел себя так важно, что только детей им пугать. Он говорил с хозяйкой, а потом его пригласили пить чай в гостиную, будто джентльмена.

А второй, наоборот, такой душка, страсть какой изящный! Сын священника — и, подумать только, работает в полиции! А ведь мог подобрать себе куда более приличное занятие: например, учить детей из хороших семей или что другое!

— Хотя, сдается мне, — она схватила гребень и критически оглядела прическу Эстер, — самые приятные люди иногда поступают очень странно. Кстати, кухарка была от него без ума. О боже! — Ее взгляд упал на затылок гостьи. — Вам так совсем не идет, мэм, если мне будет позволено заметить. — И Эффи принялась расчесывать, укладывать прядки, вонзать шпильки. — Ну вот, другое дело! У вас хорошие волосы, только им уход нужен. Вы уж простите, мэм, но горничная ваша ни на что не годится — так ей и передайте. Теперь, надеюсь, вы довольны?

— О, вполне! — отозвалась Эстер. — У вас действительно золотые руки.

Эффи порозовела от удовольствия.

— Леди Калландра говорит, что я слишком много болтаю.

Эстер улыбнулась.

— Это верно, — согласилась она. — Впрочем, я тоже. Спасибо вам за помощь… Скажите, пожалуйста, леди Калландре, что я весьма ей благодарна.

— Да, мэм.

Эффи чуть присела в реверансе, сгребла свои подушечки для булавок и выпорхнула в коридор, забыв прикрыть за собой дверь.

Эстер и впрямь выглядела эффектно. Эффи каким-то чудом удалось исправить и смягчить несколько диковатый стиль Эстер, которого та придерживалась ради удобства. Как ни странно, даже рост гостьи превратился из недостатка в очевидное преимущество. Вполне довольная собой, Эстер спустилась по главной лестнице.

В гостиной ее представили Лоуэлу и Менарду, после чего все направились в обеденный зал, где расположились за длинным полированным столом, сервированным на шесть персон. При желании за ним могла разместиться добрая дюжина гостей, а то и две дюжины — если присоединить к столу добавочные крылья, для чего в нем были предусмотрены специальные замки.

Эстер окинула взглядом белоснежные хрустящие салфетки с вышитым фамильным гербом, мерцающее серебро, столовые приборы, хрустальные бокалы, в которых свет канделябра дробился на мириады искр, стеклянную горку, напоминавшую небольшой айсберг. В центре стола в трех вазах стояли цветы из сада и оранжереи.

Беседа крутилась вокруг поместья и государственной политики. Лоуэл провел весь день в ближайшем городе, обсуждая там земельные вопросы, а Менард посетил одну из отданных в аренду ферм, проследив за продажей барана-производителя и, конечно, за началом жатвы.

За столом прислуживали два лакея и служанка, на которых никто не обращал ни малейшего внимания.

Уже подали жареное седло барашка, когда Менард, приятный мужчина лет тридцати, наконец обратился непосредственно к Эстер. Как и у брата, волосы у него были каштановые, а цвет лица — от постоянного пребывания на свежем воздухе — красновато-смуглый. Он был страстный любитель псовой охоты, хотя не упускал случая и пострелять фазанов. Улыбка крайне редко появлялась на его лице.

— С вашей стороны было крайне любезно посетить тетушку Калландру, мисс Лэттерли. Надеюсь, вы не сразу нас покинете?

— Благодарю вас, мистер Грей. — вежливо ответила она. — Вы весьма добры. Ваша усадьба — прелестный уголок, и я с радостью проведу здесь некоторое время.

— Вы давно знаете тетушку Калландру?

— Пять или шесть лет. Иногда она дает мне прекрасные советы.

Леди Фабия сдвинула брови. Мысль о том, что Калландра может дать кому-то прекрасный совет, плохо укладывалась в ее голове.

— В самом деле? — недоверчиво пробормотала она. — Какого же рода советы, скажите на милость?

— Как мне лучше использовать свое время и способности, — ответила Эстер.

Розамонд выглядела несколько озадаченной.

— Использовать? — тихо переспросила она. — Что-то я не совсем понимаю.

Она в замешательстве взглянула на Лоуэла, затем — на свекровь. В ее красивых карих глазах мелькнул интерес.

— Я вынуждена зарабатывать себе на жизнь сама, леди Шелбурн. — с улыбкой пояснила Эстер. В памяти внезапно возникли слова Калландры о счастье.

— О, прошу прощения, — пробормотала Розамонд, потупившись. Ей было неловко от собственной неделикатности.

— Право, не стоит, — поспешила успокоить ее Эстер. — Я уже успела приобрести незабываемый опыт, коему я обязана вдохновением, и смотрю в будущее с надеждой.

Она хотела еще добавить, что приносить пользу людям — высшее счастье, но вовремя сообразила, что фраза в данных обстоятельствах прозвучала бы несколько жестоко.

— Вдохновение? — Лоуэл нахмурился. — Вы религиозны, мисс Лэттерли?

Калландра закашлялась в салфетку, видимо, поперхнувшись. Фабия протянула ей стакан воды. Эстер поспешно отвела глаза.

— Нет, лорд Шелбурн, — произнесла она как можно более сдержанно. — Я была сестрой милосердия в Крыму.

На секунду за столом воцарилась тишина, прекратилось даже звяканье серебра по фарфору.

— Мой деверь, майор Джосселин Грей, служил в Крыму, — проговорила Розамонд. Голос ее был тих и печален. — Он погиб вскоре после возвращения с войны.

— Это мягко сказано, — добавил Лоуэл. Лицо его застыло. — Он был убит в собственном доме, в Лондоне, о чем вы уже, несомненно, знаете. Полиция ведет расследование, но пока еще никто не арестован.

— Какой ужас! — Эстер и впрямь была потрясена. Теперь она вспомнила: Джосселин одно время лежал у них в госпитале. Рана его была достаточно серьезна, хотя, если учесть, что его соседи по палате умирали от гангрены, ему, безусловно, повезло. Да, конечно, это был он: белокурый молодой человек с широкой подкупающей улыбкой. — Я знала его… — Эстер связала эту весть с рассказом Эффи о визите полиции.

Розамонд уронила вилку; кровь бросилась ей в лицо и тут же отлила. Фабия закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Лоуэл смотрел в тарелку. Один Менард глядел на Эстер, и во взгляде его читались скорее усталость и затаенная боль, нежели удивление.

— Поразительно, — медленно произнес он. — Однако, я полагаю, вам довелось видеть сотни раненых, если не тысячи. Я слышал, наши потери были огромны.

— Да, — угрюмо согласилась она. — Больше восемнадцати тысяч, и многие из них погибли совершенно бессмысленно. Восемь девятых не пали на поле боя, а скончались в госпиталях от ран и болезней.

— Так вы помните Джосселина? — жадно спросила Розамонд, пропустив мимо ушей страшные цифры. — Он был ранен в ногу. Даже вылечившись, он прихрамывал и часто ходил, опираясь на трость.

— Только когда сильно уставал, — вмешалась Фабия.

— Или хотел вызвать к себе сочувствие, — негромко добавил Менард.

— Это низко! — Голос Фабии был угрожающе мягок; на миг неприязненный взгляд голубых глаз остановился на Менарде. — Будем считать, что я ничего не слышала.

— О мертвых не принято говорить плохо, — с несвойственной ему иронией отозвался Менард. — И это сильно затрудняет беседу.

— Я никогда не понимала твоих шуток, Менард, — прошептала Розамонд, не поднимая глаз от своей тарелки.

— Потому что его шутки редко бывают смешными, — бросила Фабия.

— Да где уж мне до Джосселина! — Менард был взбешен и даже не пытался этого скрыть. — Умение развеселить приносит подчас чудесные плоды: за милые остроты ты прощала ему все!

— Я любила его. — Фабия взглянула в глаза сыну. — Я наслаждалась общением с ним. И все остальные — тоже. Конечно, я люблю и тебя, но подчас ты наводишь на меня тоску.

— Однако прибыли, которые мы получаем благодаря мне, тоску на тебя не наводят! — Лицо его горело, глаза гневно сверкали. — Пока Лоуэл заседал в палате лордов, решая со своими пэрами государственные дела, а я вел хозяйство и увеличивал наше состояние, Джосселин же только и делал, что шатался по клубам и транжирил деньги за карточным столом!

Кровь отлила от лица Фабии; она судорожно сжала нож и вилку.

— Почему ты никак не можешь успокоиться? — Голос ее был чуть громче шепота. — Он воевал, рисковал жизнью во имя королевы и родной страны, он видел кровь и смерть. А когда он вернулся домой израненный, ты позавидовал тому, что брат иногда развлекается с друзьями?

Менард хотел ответить, но, прочитав на лице матери горе не менее сильное, чем его собственный гнев, прикусил язык.

— Меня лишь беспокоили его особенно крупные проигрыши, — мягко произнес он. — Вот и все.

Эстер взглянула на Калландру и увидела смесь сдерживаемой злости, жалости и уважения на выразительном лице старшей подруги. Похоже, уважение адресовалось Менарду.

Лоуэл невесело улыбнулся.

— Боюсь, миссис Лэттерли, что полиция все еще рыщет где-нибудь неподалеку. Сюда уже присылали одного грубияна. Совершенно невозможный тип, хотя, надо полагать, другие полицейские еще хуже. Мне показалось, что он сам не знает, что делать. Задавал какие-то дикие вопросы… Если он вас побеспокоит, прикажите ему убраться и сообщите мне.

— Обязательно, — отозвалась Эстер. С полицейскими ей общаться еще не приходилось, да она и не горела желанием. — Должно быть, он причинил вам много хлопот?

— Совершенно верно, — согласилась Фабия. — Но выбора у нас нет, приходится терпеть. Кажется, Джосселин был убит кем-то из своих знакомых.

Эстер тщетно попыталась найти подходящие слова.

— Спасибо вам за совет, — обратилась она к Лоуэлу, после чего вновь занялась едой.

Отведав десерт, женщины удалились, а Лоуэл и Менард еще около получаса угощались портвейном. Затем Лоуэл, облачившись в смокинг, направился в курительную комнату. Менард же скрылся в недрах библиотеки. После десяти все разошлись по спальням, единодушно полагая, что день выдался крайне утомительным.


Завтрак был по обыкновению обилен: овсянка, бекон, яйца, почки с пряностями, отбивные котлеты, копченая рыба, поджаренные хлебцы, масло, абрикосовый компот, джем, мед, чай и кофе. Эстер едва притронулась к еде; от одной только мысли, что все эти яства придется отведать, можно было растолстеть. Розамонд и Фабия завтракали у себя. Менард уже поел и отбыл по делам, а Калландра еще почивала. Компанию Эстер составил лишь Лоуэл.

— Доброе утро, миссис Лэттерли. Надеюсь, вы хорошо спали.

— Отлично, благодарю вас, лорд Шелбурн. — Она положила себе горячего и села за стол. — Надеюсь, и вы тоже?

— Что? О… да, благодарю. Сон у меня всегда отменный. — Он вновь занялся едой, затем поднял глаза. — Кстати, не обращайте внимания на вчерашнее поведение Менарда. У каждого свое горе. Менард потерял недавно лучшего друга, с которым он вместе учился в школе, а потом — в Кембридже. Он тяжело это переживает. Но Джосселина он, уверяю вас, очень любил, просто, будучи старшим братом, он… э…

Лоуэл не мог подобрать нужного слова.

— Чувствовал за него ответственность, — пришла на помощь Эстер.

Лицо собеседника озарилось признательностью.

— Совершенно верно. Иногда Джосселин играл больше, чем следовало, и тогда Менард… э…

— Я понимаю.

Она искренне желала поскорее вывести Лоуэла из затруднительного положения и прекратить этот неприятный разговор.


Позже, когда прекрасным солнечным утром Эстер вышла с Калландрой прогуляться в тени деревьев, она услышала много нового.

— Вздор и чепуха! — резко заявила Калландра. — Джосселин был плут. Причем всегда, чуть ли не с колыбели. Не удивлюсь, если выяснится, что Менарду постоянно приходилось улаживать его дела, чтобы избежать скандала. Менард вообще помешан на вопросах фамильной чести.

— А лорд Шелбурн? — Эстер была удивлена.

— Вряд ли у Лоуэла хватило воображения представить, что Джосселин то и дело хитрит, — прямодушно ответила Калландра. — Это лежит за гранью его понимания. Джентльмен не может быть плутом, а Джосселин — его брат и, разумеется, джентльмен. Выходит, плутом он быть не может. Все просто!

— А вы, я смотрю, не очень-то любили Джосселина.

Эстер попыталась заглянуть в лицо Калландре.

Калландра улыбнулась.

— Не очень, хотя временами он был весьма остроумен и действительно умел занять людей. Он прекрасно музицировал, а мы склонны прощать многое тем, кто способен усладить наш слух. Впрочем, сам он, насколько мне известно, не сочинял.

Сотню ярдов они прошли в молчании, слушая шум ветра в кронах огромных дубов. Шум этот напоминал то журчание бурного ручья, то гул морского прибоя. Вслушиваясь в эти поистине прекрасные звуки, Эстер чувствовала, как очищается ее душа.

— Ну? — заговорила наконец Калландра. — Что ты решила, Эстер? Я уверена, ты хотела бы по-прежнему ухаживать за больными — в военном госпитале или в какой-нибудь из лондонских больниц, если туда рискнут принять на работу женщину.

Энтузиазма в ее голосе, однако, не чувствовалось.

— Но? — продолжила за нее Эстер.

Большой рот Калландры дрогнул в подобии улыбки.

— Но я думаю, что ты способна на большее. У тебя есть административные способности и боевой характер. Ты не отступишь ни перед какими трудностями и постараешься выиграть любое сражение. В Крыму ты овладела новыми приемами ухода за больными. Если ввести их здесь, в Англии, покончить с перекрестным распространением инфекций, с антисанитарией, с безграмотностью больничного персонала, с условиями, которые приведут в ужас любую домохозяйку, — ты сможешь сберечь гораздо больше жизней.

Эстер еще не рассказала подруге о крымской корреспонденции, подписанной именем Алана Рассела, но теперь Калландра направила мысли подруги в совсем другое русло.

— И как же это сделать?

Статьи в газеты подождут. Конечно, Эстер уже слышала, что мисс Найтингейл со свойственной ей страстью пытается провести радикальные реформы в сфере медицины. Но даже она, героиня, обожаемая всей страной, мало что могла сделать в одиночку. Меркантильные интересы оплели коридоры власти, как корни векового дерева. Чиновники дорожили своим положением, а то и просто боялись перемен, которые неминуемо выявили бы их глупость и некомпетентность.

— Как мне получить подходящее место?

— У меня есть друзья, — доверительно сообщила Калландра. — Я стану писать письма: буду просить их об одолжении, апеллировать к совести и чувству долга, а в случае отказа угрожать личным и общественным осуждением! — Глаза ее улыбались, но голос звучал весьма решительно.

— Спасибо, — кивнула Эстер. — Я постараюсь, чтобы ваши усилия не пропали даром.

— Конечно, — согласилась Калландра. — В противном случае я бы и пытаться не стала.

И они двинулись дальше сквозь тенистый парк.


Два дня спустя был зван к обеду генерал Уодхем с дочерью Урсулой, невестой Менарда Грея. Гости прибыли довольно рано и, пока не позвали к столу, беседовали с остальными в гостиной.

Так вышло, что тактичность Эстер именно в этот день подверглась серьезному испытанию. Хорошенькую Урсулу весьма красили пышные светлые волосы с рыжеватым отливом и тронутая загаром кожа, свидетельствовавшая о частых прогулках под открытым небом. В разговоре выяснилось, что ее любимыми развлечениями были верховая езда и охота. Она явилась в голубом вечернем платье, слишком ярком, по мнению Эстер. Это особенно бросалось в глаза на фоне лавандового оттенка шелков Фабии, темно-синего одеяния Розамонд и скромного лилового платья самой Эстер.

Калландра облачилась в черный с белым наряд — эффектный, но немного устаревший. Впрочем, за модой она никогда и не следила.

Генерал Уодхем был высокий крепкий мужчина со встопорщенными баками и водянистыми голубыми глазами. Эстер никак не могла понять, близорукостью он страдает или дальнозоркостью; в любом случае, во время разговора он ни разу не остановил взгляд на собеседнице.

— Изволите гостить, мисс… э… мисс…

— Лэттерли, — подсказала она.

— Ах да… конечно… Лэттерли.

Генерал до смешного напоминал ей тех вояк среднего возраста, которых они с Фанни Болсовер выбирали объектами своих насмешек. Усталые и напуганные, провозившись всю ночь с очередной партией раненых, они падали на соломенный тюфяк и, прижавшись друг к другу в поисках тепла, принимались перемывать косточки офицерам. Обе смеялись, лишь бы не расплакаться, и потешались над начальством, потому что верность, сострадание и ненависть — это слишком сильные чувства, а у девушек уже не оставалось ни физических, ни душевных сил.

— Подруга леди Шелбурн, если не ошибаюсь? — проговорил генерал. — Очаровательно, очаровательно…

— Нет, — поправила она. — Я — подруга леди Калландры Дэвьет. Мне посчастливилось познакомиться с ней несколько лет назад.

— В самом деле?

Ничего не прибавив, он повернулся к Розамонд, которая была куда привычнее к светским беседам.

Когда позвали к столу, для Эстер не нашлось пары, и она охотно двинулась в обеденный зал бок о бок с Калландрой. Зато сидеть ей пришлось прямо напротив генерала.

Подали первые блюда, и все приступили к трапезе: леди — с изяществом, мужчины — с аппетитом. Поначалу разговор не клеился, когда же с супом и рыбой было покончено и первый голод утолен, Урсула принялась рассказывать об охоте и сравнивать достоинства различных скакунов.

Эстер не вмешивалась. Верхом ей доводилось ездить лишь в Крыму. Внезапно ей представились искалеченные войной голодные животные. Воспоминание оказалось столь болезненным, что Фабии пришлось трижды окликнуть Эстер по имени, прежде чем та поняла, что к ней обращаются.

— Прошу прощения! — смущенно извинилась она.

— Кажется, вы говорили, что мельком виделись с моим покойным сыном, майором Джосселином Греем?

— Да, к сожалению, лишь мельком. Раненых было очень много. — Она упомянула об этом лишь из вежливости, но перед глазами снова предстал госпиталь и сотни людей — искалеченных, обмороженных, умирающих от холеры, дизентерии, голода. И крысы, кругом крысы…

Но самое страшное — это, конечно, земляные укрепления вокруг осажденного Севастополя; жестокий мороз; множество тусклых ламп в грязи. Свет одной из них, сжатой в трясущейся руке самой Эстер, падает на лезвие пилы, пока хирург проводит ампутацию. Она вспомнила, как впервые увидела рослую фигуру Ребекки Бокс, когда та выносила раненых с территории, уже захваченной войсками противника. Как бы далеко ни находился несчастный, Ребекка всегда доставляла его в палатку полевого госпиталя.

Все молча смотрели на Эстер, ожидая от нее добрых слов о покойном. Ведь, в конце концов, он тоже был солдат — майор кавалерии.

— Он действительно выделялся своим обаянием. — Эстер не лгала. — У него была чудесная улыбка…

Фабия с облегчением откинулась на спинку стула.

— Так похоже на Джосселина. — подтвердила она, и голубые глаза ее затуманились. — Веселый и храбрый даже в самых трудных обстоятельствах. Мне до сих пор не верится, что его уже нет. Я все жду, что вот сейчас откроется дверь и он войдет, извинится за опоздание и скажет, что умирает от голода.

Эстер невольно оглядела уставленный яствами стол. Как они легко произносят эти слова: «Умирает от голода».

Генерал Уодхем промокнул губы салфеткой.

— Настоящий мужчина, — негромко произнес он. — Вы должны гордиться им, дорогая. Жизнь солдата зачастую бывает слишком короткой, но его честь дороже жизни. Он навсегда останется в нашей памяти.

За столом воцарилось молчание, нарушаемое лишь звяканьем серебра о фарфор. Нужные слова никому не приходили в голову. Лицо Фабии было исполнено горя. Розамонд смотрела куда-то вдаль. Даже Лоуэл имел несчастный вид, хотя трудно сказать, была ли тому причиной скорбь по покойному брату или же какие-то собственные неприятности.

Менард на редкость тщательно пережевывал кусок, словно никак не решался его проглотить.

— Славная кампания, — снова заговорил генерал. — Она войдет в анналы истории. Беспримерный героизм.

Эстер вдруг почувствовала, что ее душат слезы. Гнев, боль и ненависть слились воедино. Гораздо яснее, чем фигуры за столом и блеск хрусталя, ей представились холмы за рекой Альмой. Она видела ощетинившийся вражескими пушками бруствер на том берегу, большой и малый редуты, баррикады из ивняка, наполненные землей и камнями. А за ними — пятьдесят тысяч человек под командованием князя Меншикова. Эстер вспомнила запах морского ветра. Она стояла среди сопровождавших армию женщин и смотрела на выпрямившегося в седле лорда Реглана.

В час дня протрубил горн; пехота плечом к плечу двинулась на жерла русских пушек — и была выкошена, как трава. Полтора часа продолжалась бойня. Наконец был отдан приказ — в бой вступили гусары, уланы и фузилеры.

— Смотрите хорошенько, — обратился какой-то майор к одной из офицерских жен. — Королева Англии пожертвовала бы всем, лишь бы увидеть это зрелище.

Падали люди. Высоко поднятые знамена были изорваны пулями. Стоило упасть знаменосцу, древко подхватывал его товарищ, чтобы минуту спустя самому рухнуть лицом на землю. Один приказ противоречил другому, войска то наступали, то отходили. В атаку волной медвежьих шапок ринулись гренадеры, затем — Хайлендская пехота.

Драгуны были оттянуты в тыл и так и не приняли участия в битве. Почему? Когда об этом спросили лорда Реглана, он ответил, что в те минуты думал о своей Агнес.

Эстер вспомнила поле после сражения: земля, пропитавшаяся кровью, искалеченные тела с оторванными руками и ногами. Сестры милосердия работали до изнеможения, теряя рассудок от страшных картин и нечеловеческих стонов. Раненых складывали на повозки и везли в палатки полевого госпиталя. Эстер работала вместе со всеми всю ночь и весь день — с перекошенным от ужаса и пересохшим от жажды ртом. Когда санитары пытались остановить кровотечение, обезболивающим служили несколько капель драгоценного бренди. Ах, туда бы содержимое подвалов Шелбурн-Холла!..

Вокруг журчала застольная беседа — легкая, вежливая, бессмысленная. Перед глазами плыли букеты летних садовых цветов и орхидей из стеклянных теплиц. Эстер вспомнила, как она шла жарким полднем по траве мимо карликовых роз и дельфиниума, разросшегося на полях Балаклавы, а в кармане у нее лежали письма из дома. Год миновал после самоубийственной атаки Легкой бригады. Эстер направлялась в госпиталь, чтобы написать о том, как все произошло на самом деле, рассказать о смерти, дружбе, мужестве, о Фанни Болсовер… И сейчас Эстер отчетливо слышала скрип пера по бумаге.

— Настоящий мужчина, — говорил тем временем генерал Уодхем, разглядывая свой стакан с бордо. — Один из героев Англии. Лукан и Кардиган — родственники, полагаю, вы знаете? Лукан женился на сестре лорда Кардигана — каково семейство! — Он покачал головой. — И какое чувство долга!

— Поразительный пример! — с горящими глазами подтвердила Урсула.

— Терпеть они друг друга не могли, — вставила Эстер, не успев вовремя прикусить язык.

— Простите?

Генерал вперился в нее холодным взором, вздернув клочковатые брови. Не говоря уже о том, что женщина была настолько бестактна, что вмешалась в беседу, она, кажется, еще и осмелилась ему возразить.

Эстер была уязвлена. Из-за таких вот слепых, высокомерных дураков армия и несла столь сокрушительные потери во время войны. Из-за этих самодовольных тупиц, не умеющих оценить обстановку и склонных впадать в панику при неблагоприятном развитии событий.

— Я сказала, что лорд Лукан и лорд Кардиган возненавидели друг друга с самой первой встречи, — отчетливо выговорила она в полной тишине.

— Полагаю, вам трудно судить о таких вещах, мадам.

Он взглянул на нее с нескрываемым презрением. В его глазах она была мельче подчиненного, мельче какого-нибудь штатского, лишь женщиной!

— Я была на полях сражений при Альме, при Инкермане и при Балаклаве. А также при осаде Севастополя, сэр, — ответила она, не дрогнув под его взглядом. — А где были вы?

Его лицо побагровело.

— Воспитание и уважение к хозяевам не позволяют мне ответить вам как должно, — процедил он. — Но поскольку с едой покончено, может быть, леди удалятся в гостиную?

Розамонд сделала движение, послушно собираясь встать. Урсула отложила салфетку, хотя на ее тарелке еще лежала нетронутая груша.

Фабия осталась сидеть, на щеках ее вспыхнул румянец. Калландра с легкой улыбкой взяла персик и принялась очищать его от кожуры ножиком для фруктов.

Никто не шевелился. Молчание становилось все тягостнее.

— Кажется, зима в этом году предстоит суровая, — произнес наконец Лоуэл. — Старый Бекинсейл говорит, что это будет стоить ему половины урожая.

— Он говорит это каждый год, — проворчал Менард и, подняв свой бокал, залпом допил вино.

— Множество людей повторяют каждый год одно и то же. — Калландра принялась аккуратно резать очищенный персик на дольки. — С тех пор как мы разбили Наполеона под Ватерлоо, прошло уже сорок лет, а кое-кто до сих пор думает, что наша армия все та же и что те же самые дисциплина, тактика и храбрость позволят нам вновь завоевать пол-Европы и ниспровергнуть любую империю.

— И видит бог, это правда, мадам! — Генерал так шлепнул ладонью по столу, что посуда подпрыгнула. — Британский солдат — лучший солдат в мире!

— Я в этом не сомневаюсь, — кивнула Калландра. — Но кроме солдат, есть еще британские генералы, показавшие себя полными ослами на поле боя.

— Калландра! Ради бога! — взмолилась Фабия.

Менард закрыл лицо руками.

— Конечно, окажись там вы, генерал Уодхем, все было бы иначе, — продолжала Калландра, глядя в глаза собеседнику. — Вам, по крайней мере, свойственно определенное воображение.

Розамонд зажмурилась. Лоуэл застонал.

Эстер подавила истерический смешок, вовремя прижав к губам салфетку.

Генерал Уодхем произвел на удивление изящный отступательный маневр. Он принял колкость как комплимент.

— Благодарю вас, мадам, — чопорно произнес он. — Возможно, мне бы удалось предотвратить разгром Легкой бригады.

На том и порешили. Фабия, поддерживаемая почтительным Лоуэлом, встала и вышла в гостиную. Дамы последовали за ней. Завязалась беседа о музыке, моде, высшем свете, предполагаемых браках и прочем.

Когда гости откланялись, Фабия повернулась к своей золовке и смерила ее таким взглядом, что кто угодно содрогнулся бы.

— Калландра! Я никогда тебе этого не прощу!

— Поскольку ты уже сорок лет не можешь мне простить, что при первой нашей встрече на мне было платье точно такого же цвета, как и у тебя, — ответила Калландра, — полагаю, я стоически перенесу и эту размолвку.

— Ты невыносима! Боже мой, как мне не хватает Джосселина! — Она медленно встала, и Эстер из вежливости последовала ее примеру. Фабия двинулась к двустворчатой двери. — Я ложусь спать. Увидимся завтра.

С этими словами она вышла.

— Вы невыносимы, тетя Калландра, — подтвердила Розамонд с несчастным и растерянным видом. — Не понимаю, как вы могли сказать такое.

— Неудивительно, — мягко ответила Калландра. — А все потому, что ты ничего не видела в жизни, кроме Миддлтона, Шелбурн-Холла и лондонского общества. Эстер знает куда больше моего, но она — гостья. Наша военная мысль после Ватерлоо окостенела. — Она поднялась и оправила юбки. — Нам все кажется, что достаточно надеть красный мундир и выполнять требования устава — и победы нам обеспечены. Бог знает, сколько достойных людей лишились жизни из-за этого глупого заблуждения. А мы, женщины и политики, сидим себе в безопасности и лелеем его, понятия не имея, как на самом деле обстоят дела.

— Джосселин погиб, — напомнила Розамонд, устремляя взгляд на задернутые шторы.

— Я знаю, милая, — ответила Калландра. — Но он погиб не в Крыму.

— Но он мог бы там погибнуть!

— Конечно, мог, — согласилась Калландра, и лицо ее несколько смягчилось. — Я понимаю, тебе он очень нравился. Он был обаятелен и умел веселить людей, чего, к сожалению, не могут ни Лоуэл, ни Менард. Думаю, мы исчерпали тему, да и сами сильно устали. Доброй ночи, милая. Поплачь, если хочется, не стоит сдерживать слезы слишком долго.

Она обняла родственницу за изящные плечи, затем оглянулась на Эстер и кивнула в сторону двери, давая понять, что пора оставить Розамонд в одиночестве.


Следующим утром Эстер проспала и поднялась с головной болью. На завтрак идти не хотелось, мысль о том, что за столом она увидит все те же лица, была ей неприятна. Эстер всегда ужасали тщеславие и бездарность, царящие в армии, и все же она сознавала, что вчера повела себя не слишком тактично.

Чтобы поднять себе настроение, Эстер решила прогуляться по парку. Она оделась, накинула шаль и, выйдя из дома около девяти часов, зашагала по мокрой от росы траве.

Заметив впереди мужскую фигуру, Эстер сперва почувствовала раздражение — ей хотелось побыть одной среди огромных деревьев, ветра, бездонного неба и шелестящей травы. Однако незнакомец имел вполне безобидный вид; к тому же, он явно шел по делу, а не праздно слонялся по округе.

Когда они поравнялись, мужчина остановился и заговорил с ней. Он был смуглым, ясноглазым, а на его лице застыло надменное выражение.

— Доброе утро, мэм. Полагаю, вы из Шелбурн-Холла…

— Какая проницательность! — язвительно отозвалась она, окидывая взглядом безлюдный парк. Интересно, откуда еще она могла появиться? Выпрыгнуть из-под земли?

Незнакомец уловил сарказм в ее голосе.

— Вы член семейства?

Он слишком пристально изучал ее. Такое поведение можно было назвать оскорбительным.

— Какое вам дело? — холодно осведомилась она. Он всмотрелся в лицо Эстер — и, казалось, в его глазах мелькнуло узнавание. Сама Эстер так и не смогла припомнить, где они виделись прежде.

— Я расследую убийство Джосселина Грея. Возможно, вы знали его.

— Боже правый! — вырвалось у нее невольно. Затем она взяла себя в руки. — Меня саму подчас обвиняют в бестактности, но вы, по-моему, в этом смысле просто неподражаемы. А если бы я оказалась невестой Грея и упала бы после ваших слов в обморок?

— В таком случае, вы были помолвлены тайно, — отрезал он. — А если ваш роман не подлежал огласке, то вы должны были подготовиться к подобным ударам.

— Которые вы наносите просто мастерски! — Вне всякого сомнения, она видела этого человека впервые.

— Так вы были знакомы? — настаивал незнакомец.

— Да!

— Как долго?

— Недели три, насколько я помню.

— Как можно за такой срок узнать человека?

— А сколько, по-вашему, требуется, чтобы кого-либо узнать? — спросила она.

— Три недели — это очень мало, — тщательно подбирая слова, проговорил он. — На друга семьи вы не похожи… Вы познакомились незадолго до его смерти?

— Нет. Я познакомилась с ним в Крыму.

— Где?

— Вы что, плохо слышите? Я познакомилась с ним на Крымской войне!

Она вспомнила вдруг возмутительный покровительственный тон генерала, свойственный большинству офицеров, видящих в женщине лишь изящный предмет обстановки, но никак не разумное существо.

— А, понимаю, — незнакомец нахмурился. — Он ведь был ранен. Вы были там со своим мужем?

— Нет! — Почему же ее так задел этот вопрос? — Я была там сестрой милосердия — вместе с мисс Найтингейл.

Эстер не заметила, чтобы на лице ее собеседника при упоминании имени Флоренс Найтингейл отразилось уважение, граничащее с благоговением, как это нередко случалось с другими. Эстер была несколько озадачена. Похоже, полицейского интересовало в этой жизни только убийство Джосселина Грея.

— Вы ухаживали за майором Греем в госпитале?

— Как и за другими ранеными. Вы не возражаете, если я продолжу прогулку? Здесь становится прохладно.

— Конечно. — Мужчина повернулся, и они двинулись в сторону дубравы по едва различимой среди травы тропинке. — И каковы ваши впечатления о нем?

Внезапно Эстер обнаружила, что ей уже весьма трудно отличить собственные воспоминания от того, что она слышала о Джосселине в Шелбурн-Холле.

— Ногу его я запомнила лучше, чем лицо, — откровенно призналась она.

Он вперил в нее раздраженный взгляд.

— Мадам, сейчас меня не интересуют ни женские фантазии, ни ваш специфический юмор! Ведется расследование поистине зверского убийства!

Эстер немедленно вспылила.

— Вы некомпетентный идиот! — крикнула она. — Напыщенный кретин! Я обрабатывала его раны! Меняла ему повязки! Вы что, забыли? Он был ранен в ногу, а не в лицо! Для меня его лицо ничем не выделялось среди тысяч лиц других раненых и убитых. Я бы вряд ли узнала его, если бы мы встретились снова.

Мужчина заметно помрачнел.

— Маловероятно, мадам. Он мертв вот уже восемь недель — его превратили в кровавое месиво.

Если он рассчитывал, что она ужаснется, то напрасно.

Эстер проглотила комок в горле и взглянула ему в глаза.

— Звучит не страшнее, чем донесение с поля боя под Инкерманом, — спокойно заметила она. — Правда, там мы знали, что случилось, хотя так и не поняли, почему.

— Мы тоже знаем, что случилось с Джосселином Греем. Неизвестно только, кто это сделал. К счастью, за Крымскую войну я не в ответе. Я отвечаю лишь за расследование убийства Грея.

— Кажется, пока вы не очень-то преуспели, — недобро заметила Эстер. — Впрочем, я мало чем смогу вам помочь. Вот все, что я о нем помню: он терпеливо сносил боль и, как только пошел на поправку, стал передвигаться от койки к койке, ободрять и утешать других раненых. Думаю, он был замечательный человек. Раньше я как-то о нем не вспоминала. Он особенно заботился о тех, чьи раны были смертельны: брал у них адреса и писал письма их родным и близким, возможно, пытаясь как-то смягчить страшную весть. Несчастный, выжить в Крыму, чтобы быть убитым дома!

— С особой жестокостью. Кто-то сильно его ненавидел. — Мужчина взглянул на Эстер, и она наконец заметила, что у него умное лицо. — Мне думается, что убийца хорошо знал майора. К незнакомцам такой ненависти не питают.

Эстер содрогнулась. Была все же ощутимая разница между бессмысленной бойней во время войны и яростью одиночки, выплеснутой целенаправленно на Джосселина Грея.

— Простите, — она несколько смягчилась. — Мне на самом деле больше нечего вам сказать. Правда, в госпитале велась перепись раненых и больных. Вы могли бы затребовать ее и выяснить, кто лечился в одно время с майором. Но ведь вы, надо полагать, уже и сами догадались… — По лицу его пробежала тень, и Эстер поняла, что ему это и в голову не приходило. Терпение ее лопнуло. — Чем же вы тогда занимались эти восемь недель?

— Пять из них я сам валялся на больничной койке, — огрызнулся он. — А потом восстанавливал силы. Вы слишком много на себя берете, мадам! Вы заносчивы, плохо воспитаны, и у вас дурной характер! Ваши заключения поспешны и беспочвенны. Боже! Как я ненавижу умных женщин!

Она оцепенела на миг, затем ответ сам сорвался у нее с языка:

— Зато я люблю умных мужчин! — Эстер смерила его презрительным взглядом. — Как видите, нам обоим не повезло.

Подобрав юбки, она зашагала в сторону дубравы, то и дело цепляясь за кусты ежевики.

— А пропади ты пропадом! — выругалась она в бешенстве. — Болван!


Глава 5 | Сборник "Чужое лицо" | Глава 7