home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 10

На следующее утро слово было предоставлено защите. Настроение собравшейся на галерее толпы было несколько необычным. Люди толкались и перешептывались, равнодушие время от времени сменялось вспышками интереса. Некоторые полагали, что все уже решено и действия защитника – простая формальность, предпринятая, чтобы избежать упреков в нарушении законной процедуры. Другие ожидали новых схваток, впрочем, совершенно бесполезных. К числу первых принадлежали поклонники Гильфетера, вторые же были сторонниками Аргайла. К одной из этих партий примкнул почти каждый из присутствующих, поскольку люди, равнодушные к обоим соперникам, настолько не сомневались в исходе процесса, что вообще не удосужились прийти на заседание.

Рэтбоун постоянно покашливал от возбуждения, так что в конце концов у него разболелось горло. Заснуть ему удалось лишь незадолго до того, как пришло время вставать, и сейчас он был настолько измучен, что с трудом двигался. Накануне вечером адвокат собрался было зайти к отцу, но, поняв, что слишком взволнован, предпочел не взваливать свои тревоги на других, особенно на Генри. Время с половины девятого почти до полуночи он провел в одиночестве, снова и снова перебирая в уме обстоятельства дела в поисках какой-нибудь зацепки, но понял, что это бесполезно, и принялся вспоминать все аргументы, представленные Гильфетером. Разумеется, они неубедительны! Эстер не совершала преступления! Но у нее была возможность убить Мэри Фэррелайн, и потому при отсутствии подозрений в адрес кого-то другого – подозрений серьезных, внушающих доверие – любой состав присяжных признает ее виновной.

Пускай Аргайл – лучший адвокат Шотландии, но одного мастерства здесь недостаточно. Недаром, сидя в переполненном зале суда, Оливер старался не встречаться взглядом с Эстер. Она могла прочесть на его лице отчаяние, и он пытался ее избавить хотя бы от этого.

Не выискивал юрист среди публики на галерее и прилизанную темноволосую голову Монка. Хотелось бы надеяться, что его там нет. Вдруг ему в голову пришла какая-то новая мысль, новый ход в поисках? Интересно, спрашивал он у аптекаря, не покупал ли кто-то еще дигиталис? Наверное, да. Это же элементарно. А Уилья-м не из тех, кто ограничивается обороной. Он нападает. Такой у него характер. Господи, да он весь в этом!

Своего отца Рэтбоун тоже не искал. Он вообще старался не смотреть на галерею. Объяснялось это не простой трусостью или, говоря мягче, самосохранением. Это был и тактический ход: вид толпы слишком волновал адвоката, а сейчас ему были необходимы ясная голова, острый ум и жесткая логика.

Судья держался холодно и был исполнен самодовольства. С его точки зрения, дело не представляло никаких трудностей. Он не сомневался, что обвиняемую признают виновной. Приговаривать женщину к виселице неприятно, но он уже делал это раньше – так что без колебаний сделает и теперь. Потом он отправится домой, к своей семье и хорошему обеду. А завтра будет вести очередное дело.

Публика же будет ему рукоплескать. Страсти на этом процессе уже накалились до предела. Существуют люди, высоко вознесенные в общественном мнении. Они пользуется особым уважением, им приписывают чувства более высокие, чем переживания толпы. К их числу принадлежат те, кто посвятил себя религии и медицине. Им оказывают наибольший почет, но и спрос с них особый. Падение такого человека оказывается особенно глубоким. Его осуждение сопровождается разочарованием толпы, подрывает ее веру. Она переживает подобные случаи с особой болью и горечью, испытывая гнев и жалость к себе, поскольку воспринимает происшедшее, как покушение на нечто самое драгоценное. Жертвой преступления пала не только Мэри Фэррелайн. Ведь если нельзя доверять даже сиделке, под угрозой оказывается весь мир! Никто не может чувствовать себя в безопасности. А потому кара за такое преступление должна быть ужасной.

То же самое Оливер читал и на лицах присяжных. Суд был испуган. А люди редко прощают тем, кто напугал их.

Зал наконец успокоился. Поднялся Аргайл. Наступила мертвая тишина. Все застыли в молчании.

– Милорд, господа присяжные! – заговорил Джейм-с. – Вы выслушали многочисленные показания о событиях, связанных со смертью Мэри Фэррелайн, и множество рассуждений о том, отчего это случилось. Гораздо меньше слышали вы о том, что это была за женщина. Защита менее всего намерена иронизировать над тем, что здесь было о ней сказано. Напротив, она хотела бы кое-что к этому добавить. Мэри Фэррелайн была оба-ятельна, умна, любезна и достойна всяческого уважения. Не утверждая, что она была совершенством – кто из нас, смертных, совершенен? – мы, однако, не видим в ней недостатков и не можем высказать в ее адрес ничего, кроме восхищения. Не только ее семья оплакивает ее.

Судья громко вздохнул, но публика на галерее не отрывала глаз от адвоката. Кое-кто из присяжных нахмурился, не понимая, к чему он клонит.

Аргайл же устремил на них сосредоточенный взгляд:

– Однако еще меньше мы слышали о личности обвиняемой, мисс Эстер Лэттерли. От членов семьи Фэррелайнов мы знаем, что она отвечала всем требованиям, необходимым для той небольшой работы, которую должна была для них выполнить, – и это все. Они смотрели на нее как на наемного работника, и их знакомство продолжалось менее одного дня. Узнать человека за такой срок невозможно.

Судья подался вперед, намереваясь что-то сказать, но раздумал. Он взглянул на Гильфетера. Тот, однако, сидел совершенно спокойно, и на его безмятежном лице сияла приветливая улыбка.

– Чтобы исправить это упущение, я намерен вызвать двух свидетелей, – продолжал защитник. – На случай, если один из них покажется вам ненадежным и, быть может, пристрастным. Для начала я приглашаю доктора Алана Монкриффа.

Когда привратник громко повторил это имя, в публике началось движение и легкая толкотня. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть вошедшего. Высокий худой человек необычайно привлекательной внешности, пройдя между галереей для публики и свидетельской кафедрой, взошел по ступенькам. Его привели к присяге, и он поднял глаза на Аргайла в ожидании начала допроса.

– Доктор Монкрифф! Знакома ли вам заключенная, мисс Эстер Лэттерли? – спросил его адвокат.

– Да, сэр, и притом очень хорошо. – Несмотря на шотландское имя, медик говорил на чистом английском языке, с великолепными модуляциями.

Рэтбоун выругался про себя. Неужели его коллега не мог найти свидетеля, чья речь была бы ближе к местному говору и не столь откровенно выдавала в нем чужака? Слушая Монкриффа, ни за что нельзя было угадать, что он родился и вырос в Эдинбурге. Об этом нужно было подумать заранее. Следовало его предупредить. Но теперь уже было поздно.

– Не расскажете ли вы суду, при каких обстоятельствах вы познакомились? – продолжал тем временем Джеймс.

– Во время последней войны я служил в армейском медицинском корпусе, в Крыму, – ответил Алан.

– В каких частях, сэр? – с невинным видом поинтересовался Аргайл.

– Это были Серые Шотландцы, сэр, – ответил Монкрифф, едва заметно вскинув голову и расправив плечи.

На мгновение в зале воцарилось молчание, а затем дружный вздох вырвался у того десятка зрителей, которому была знакома военная история их отечества. Под Балаклавой Серые Шотландцы, гвардейцы-драгуны, всего-навсего восемьсот человек, ворвались на поле боя в тот момент, когда армии союзников грозила полная катастрофа, и, сдержав натиск трехтысячного отряда русской кавалерии, за восемь минут кровопролитного сражения опрокинули силы русских и обратили их в бегство.

Один из присяжных громко высморкался, а другой откровенно заплакал, не стесняясь своих слез. На галерее раздался возглас: «Да здравствует королева!»

Защитник сохранял полную невозмутимость, словно ничего не слыша.

– Неожиданный выбор для англичанина, – заметил он.

Гильфетер сидел как каменный.

– Не сомневаюсь, что в ваши намерения не входило оскорбить меня, – спокойно отозвался врач. – Однако я – уроженец Стерлинга, а медицину изучал в Абердине и Эдинбурге. Некоторое время я жил в Англии, а также за границей. Вас смутил мой акцент, унаследованный от матери.

– Прошу прощения, сэр, – мрачно проговорил адвокат. – Это был поспешный вывод, исходя из вашей внешности и произношения. – Он не стал говорить, сколь неумна была с его стороны подобная предвзятость. В этом не было нужды. Главное, что присяжные запомнили: перед ними их соотечественник.

С галереи донесся одобрительный гул. Судья предостерегающе нахмурился. Рэтбоун невольно улыбнулся.

– Продолжайте, мистер Аргайл, – нарочито-скучающим тоном произнес судья. – Суду безразлично, где родился и где учился милейший доктор. Не будете же вы уверять нас, будто там он и познакомился с мисс Лэттерли? Вот и прекрасно! Давайте продолжим.

Джеймса эта тирада ничуть не смутила. Улыбнувшись судье, он вновь обернулся к Монкриффу:

– Пока вы были в Крыму, доктор, вам приходилось встречаться с мисс Лэттерли?

– Да, сэр, неоднократно, – отозвался свидетель.

– Вследствие того, что у вас общая профессия?

Насупив брови так, что лицо его стало казаться еще более длинным и худым, судья подался вперед:

– Сэр, суд настаивает, чтобы вы соблюдали порядок! Вы вводите присяжных в заблуждение. Вам прекрасно известно, что у доктора Монкриффа и мисс Лэттерли нет общей профессии. Если же вы этого не знаете, позвольте вам сообщить. Доктор Монкрифф – медик, посвятивший себя искусству врачевания, тогда как мисс Лэттерли – сиделка, в чьи обязанности входит помогать врачу в уходе за больными: накладывать повязки, поправлять постели, подавать и уносить еду. Она не ставит диагнозов, не прописывает лекарств и не проводит операций – даже самых пустячных. Она делает то, что ей поручают, и не более того. Я изъясняюсь достаточно ясно? – Он обернулся к присяжным. – Господа?..

По меньшей мере половина присяжных одобрительно закивала.

– Доктор, – вежливо обратился Аргайл к Алану. – Мне не хотелось бы затруднять вас юридической стороной вопроса. Давайте ограничимся вашим искусством – медициной – и вашими встречами с мисс Лэттерли.

В зале захихикали, а на галерее раздался громкий мужской хохот. Лицо судьи стало пунцовым, но власть над публикой была им уже утеряна. Он искал слова, чтобы призвать зрителей к порядку, и не находил их.

– Разумеется, сэр, – поспешно отозвался Монкрифф. – В юриспруденции я ничего не понимаю – не больше любого обывателя.

– Вам приходилось работать с мисс Лэттерли?

– Многократно.

– Каково ваше мнение о ее профессиональных качествах?

Тут поднялся Гильфетер:

– Милорд, у нас нет сомнений в профессиональных качествах мисс Лэттерли. Обвинение не утверждает, что она допустила какую-то ошибку. Мы совершенно убеждены, что все ее действия были предельно точны, соответствовали ее намерениям и совершались с полным пониманием возможных последствий – по крайней мере, с медицинской точки зрения.

– Мистер Аргайл, придерживайтесь существа дела, – потребовал судья. – Суд желает услышать мнение доктора Монкриффа о личности подсудимой. Важно это для дела или нет, но она имеет право на то, чтобы оно было оглашено.

– Милорд, я полагаю, что добросовестное отношение к своим обязанностям и способность заботиться о других, рискуя собственной безопасностью, более того – жизнью, небезынтересны для понимания личности человека, – с улыбкой отозвался адвокат.

Над залом повисла напряженная тишина. Зрители на галерее замерли. Оливер, сам того не желая, бросил взгляд на Эстер. Бледная как полотно, она не отрывала от Аргайла глаз, в которых засветилась слабая надежда.

Рэтбоуна охватило такое отчаяние, что у него на мгновение перехватило дыхание, словно кто-то нанес ему удар в грудь. Наверное, причина этого была еще и в том, что дело вел не он сам, а Аргайл. Слишком больших усилий стоило ему держать себя в руках.

Взоры всех пятнадцати присяжных выжидающе обратились на судью. На этот раз их симпатии были явно на стороне защиты.

Судья в гневе стиснул зубы, но, зная закон, вынужден был уступить.

– Продолжайте, – отрывисто бросил он.

– Благодарю, милорд, – поклонился Джеймс и вновь обернулся к медику. – Доктор Монкрифф, я еще раз спрашиваю, каково ваше мнение о профессиональных качествах мисс Лэттерли, проявившихся в обстоятельствах, которые вам знакомы и о которых вы вправе судить?

– Они великолепны, сэр, – без колебаний ответил свидетель. – Мисс Лэттерли проявила поразительную смелость на войне, в окружении врагов, спасая раненых с риском для собственной жизни. Она трудилась по много часов, зачастую весь день и половину ночи, не обращая внимания на усталость, голод и холод. – По красивому лицу Монкриффа скользнула легкая улыбка. – И она исключительно активна. Порой я жалел, что женщин не принято обучать профессии врача. Многие сестры милосердия, если рядом не было хирурга, успешно делали операции по удалению ружейных пуль или осколков гранат и даже ампутировали конечности, серьезно поврежденные в бою. Мисс Лэттерли – в их числе.

Лицо Аргайла приобрело удивленное выражение:

– Вы хотите сказать, сэр, что она работала хирургом – там, в Крыму?

– В исключительных случаях – да, сэр. Хирургия требует твердой руки, точного глаза, знания анатомии и железных нервов. Всеми этими качествами женщина может обладать в той же мере, как и мужчина.

– Вздор и чепуха! – выкрикнул кто-то на галерее.

– О боже, сэр, что вы говорите! – воскликнул один из присяжных, покраснев.

– Это весьма необычное суждение, сэр, – отчетливо проговорил Джеймс.

– Война тоже необычное занятие, благодарение богу! – отозвался доктор. – Будь она более привычной, боюсь, человечество очень скоро истребило бы себя. Но вследствие своей ужасной природы она предоставляет нам возможность проявить качества, которых мы в себе иначе и не подозревали бы. Как мужчины, так и женщины поднимаются до таких небывалых высот храбрости, мастерства и выдержки, какие в мирное время для нас совершенно недоступны. Вы, сэр, просили меня оценить известные мне черты натуры мисс Лэттерли, – продолжал он. – Могу заверить вас, что считаю ее храброй, честной, преданной своему призванию и способной к состраданию без сентиментальности. Что же касается ее отрицательных сторон, то, чтобы вы не обвинили меня в предвзятости, скажу: она самоуверенна, иногда слишком поспешно осуждает тех, кого считает некомпетентными… – медик грустно улыбнулся, – …для чего, должен признаться, часто имеет все основания. Порой ей явно изменяет чувство юмора. Она бывает чересчур властной и требовательной, а в минуты усталости – раздражительной. Но никто не сможет назвать вам ни единого ее поступка, продиктованного личной корыстью или мстительностью, каковы бы ни были обстоятельства. Она нисколько не думает о себе. Господи, люди, да посмотрите вы на нее! – Перегнувшись через барьер свидетельской кафедры, Монкрифф протянул руку в направлении скамьи подсудимых. Головы всех присутствующих, повинуясь его словам, повернулись в ту же сторону. – Похожа эта женщина на человека, способного совершить убийство ради дорогой безделушки?

Даже Рэтбоун, не удержавшись, посмотрел на Эстер – худую, бледную как мел, с зачесанными назад волосами, в строгом, как униформа, серо-голубом платье.

Защитник улыбнулся:

– Нет, сэр, не похожа. Совершенно с вами согласен. И чуть больше внимания к себе ей бы не помешало. На мой взгляд, его явно недостаточно.

По залу прошел легкий шум. На галерее какая-то женщина сжала руку мужа. Оливер слабо улыбнулся. Монк стиснул зубы.

– Благодарю вас, доктор Монкрифф, – поспешил закончить Аргайл. – Это все, о чем я хотел вас спросить.

Медленно, как бы нехотя, со своего места встал Гильфетер.

Свидетель посмотрел на него выжидающе. Он был не настолько наивен, чтобы надеяться, что ближайшие минуты будут для него легкими. Предстоящая борьба обещала быть совсем не похожей на то, что было до сих пор, если не по смыслу, то по остроте и накалу. В лице адвоката он имел союзника, обвинитель же был его врагом.

– Доктор Монкрифф, – мягко начал тот. – Думаю, немногие из присутствующих могут представить себе те тяготы и лишения, которые вам и другим труженикам медицинской сферы пришлось испытать на войне. Они, без сомнения, ужасны. Вы говорили о голоде и холоде, об изнуряющем труде и страхе. Это в самом деле так? Здесь нет преувеличения?

– Ни малейшего, – без колебаний ответил врач. – Вы совершенно правы, сэр: тому, кто не пережил ничего подобного, представить это невозможно.

– И чтобы выдержать все это, людям требовались невероятные усилия?

– Да, сэр.

– Естественно, описать эту жизнь – мне, к примеру – вы в силах лишь весьма приблизительно…

– Это вопрос, сэр?

– Нет, если только вы не хотите возразить.

– Нет, я согласен. Человек способен передать лишь те впечатления, которые понятны слушателю и для описания которых существует общий язык. Бессмысленно описывать закат слепому.

– Совершенно верно. Поэтому вы, должно быть, чувствуете себя ужасно одиноким, доктор Монкрифф.

Алан промолчал.

– И вы ощущаете особое духовное родство с теми, кто делил с вами ужасы и страдания тех дней? – уточнил обвинитель.

У медика не повернулся язык возразить, хотя по лицу Гильфетера он видел, что тот заманивает его в ловушку. Присяжные, подавшись вперед, ждали ответа.

– Конечно, – признал свидетель.

– И одновременно – естественную неприязнь к тем слабым, непонятливым, возможно, на ваш взгляд, бесполезным женщинам, которые не мыслят для себя занятия более опасного, чем домашнее хозяйство?

– Это ваши слова, сэр, а не мои.

– Но разве это не так? Не забывайте, вы дали присягу. Разве вас постоянно не мучит желание поделиться воспоминаниями о том времени, которое вы так эмоционально нам здесь описали?

На лице Монкриффа не дрогнул ни один мускул:

– Я не испытываю такой потребности, сэр. Ни я, ни кто другой все равно не в состоянии передать свои переживания того времени. Для этого непригодны затасканные слова, предназначенные для слуха людей, ничего подобного не переживших. – Подавшись вперед, он впился руками в барьер кафедры. – И все же я не брошу камень в тех женщин, которые оставались дома, посвятив себя хозяйству и детям. У каждого из нас своя судьба и свое предназначение. Сравнивать их – занятие бесполезное. Наверное, женщины, отдавшие предпочтение домашнему очагу, точно так же не понимают тех, кто отправился в Крым, как покинувшие родной дом не представляют и не могут представить страданий остававшихся на родине.

– Прекрасно, сэр. Такое благородство делает вам честь, – процедил Гильфетер сквозь зубы и уже без улыбки. – И тем не менее особая близость между пережившими все это существует? Совместные воспоминания о том, что до сих пор переполняет ваши души, приносят облегчение?

– Без сомнения.

– Скажите, сэр, мисс Лэттерли всегда столь же невнимательна к своей внешности, как сегодня? Она молода и не лишена привлекательности. То, что ей пришлось пережить, вероятно, явилось для нее тяжким испытанием. Ее держали в заключении сперва в лондонской Ньюгейтской тюрьме, а теперь здесь, в Эдинбурге. Она находится под судом, от решения которого зависит ее жизнь. По ее сегодняшнему виду мы не можем верно судить, насколько она хороша собой.

– Это справедливо, сэр, – осторожно подтвердил врач.

– Вам она нравилась, доктор?

– На войне не успеваешь подружиться, мистер Гильфетер. Ваш вопрос великолепно иллюстрирует ваше собственное утверждение, что те, кто там не был, не могут и представить той жизни. Я восхищался мисс Лэттерли и, как уже говорил, считал ее великолепным помощником в работе.

– Послушайте, сэр! – Голос обвинителя вдруг стал резким и скрипучим, а в его тоне зазвучала суровость. – Не пытайтесь со мной лукавить! Вы надеетесь, что мы поверим, будто бы в течение всех двух лет войны вы днем и ночью настолько отдавались своей работе, что в вас никогда не просыпался обыкновенный мужчина? – Он с улыбкой развел руками. – Даже в минуты затишья между боями, когда летнее солнце ласкает землю и есть время для пикника? О, кое-что о происходившем там нам все же известно! Не забывайте, там были военные корреспонденты и даже фотографы! Вы хотите, чтобы мы поверили, сэр, будто за все это время вы ни разу не увидели в мисс Лэттерли молодую, достаточно привлекательную женщину?

Монкрифф улыбнулся:

– Нет, сэр, я вас об этом не прошу. Я как-то об этом не задумывался, но раз уж вы коснулись этой темы, должен сказать, что она немного похожа на мою жену – женщину, почти столь же храбрую и искреннюю.

– Но которая не была медицинской сестрой в Крыму, сэр, и не могла ответить на ваши порывы.

По-прежнему улыбаясь, свидетель возразил:

– Вы ошибаетесь, сэр. Она как раз была в Крыму и могла понять мои чувства лучше, чем кто-либо другой.

Гильфетер понял, что проиграл:

– Благодарю вас, доктор. У меня больше нет вопросов. Если мой просвещенный друг не желает ничего добавить, вы свободны.

– Нет, спасибо, – великодушно отказался Аргайл. – Благодарю вас, доктор Монкрифф.

Суд удалился на перерыв, а корреспонденты газет, отталкивая друг друга и от возбуждения сбивая людей с ног, бросились отправлять посыльных с сообщениями о последних новостях. Судья покинул зал в отвратительном состоянии духа.

Рэтбоуну хотелось поделиться с Джеймсом массой соображений, но кончилось все тем, что он не высказал ему ни одного: при ближайшем рассмотрении все они оказывались столь очевидными, что не заслуживали обсуждения, а только выдавали его собственную неуверенность.

Он не чувствовал голода и, обедая в гостинице, поглощал пищу совершенно машинально. В какой-то момент, опустив глаза к тарелке, английский адвокат обнаружил, что она пуста.

Наконец он не выдержал и заговорил:

– После перерыва – очередь мисс Найтингейл.

Аргайл, сидевший рядом с ним с вилкой в руке, поднял голову:

– Да. Потрясающая женщина, насколько я успел заметить. Правда, мои впечатления очень мимолетны – сегодня утром мы обменялись всего несколькими словами. Признаюсь, я не вполне представляю, надо ли направлять ее показания или достаточно лишь задать им нужный тон, а затем предоставить ей полную свободу громить Гильфетера, если тот будет столь опрометчив, что попробует напасть на нее.

– Вы должны сделать так, чтобы она своими показаниями вынудила его напасть, – убежденно заявил Рэтбоун, откладывая нож и вилку. – Гильфетер слишком опытен и не будет ее трогать, пока вы его не заставите. Он постарается не держать ее на кафедре ни одной лишней секунды, если только вы не наведете ее на какое-нибудь высказывание, которое он не сможет не оспорить.

– Да… – задумчиво проговорил шотландский юрист, отодвигая полупустую тарелку. – Пожалуй, вы правы. Но на какое? Ее показания никак не связаны с фактической стороной дела. Она никогда прежде не слышала о Фэррелайнах и ничего не знает о случившемся. Единственное, что она может, – это рассказать, какой искусной и старательной сестрой милосердия была Эстер Лэттерли на войне. Для нас представляют ценность только репутация мисс Найтингейл и то уважение, которым она пользуется у публики. Их-то уж Гильфетер оспаривать не станет!

Мысль Оливера напряженно работала. Флоренс Най-тингейл – не тот человек, чтобы кому-нибудь, хоть Аргайлу, хоть Гильфетеру, удалось втянуть ее в какие-то игры. Что же такое, вполне уместное на этом процессе, может она сказать, что заставит обвинителя броситься в спор? Ни мужество Эстер, ни ее мастерство медицинской сестры сомнению не подвергаются.

И вдруг в голове адвоката мелькнул слабый проблеск новой идеи. Очень осторожно, сознавая всю ее шаткость и тщательно подбирая слова, он стал излагать ее своему коллеге, обретая все большую уверенность по мере того, как в глазах Джеймса разгорался интерес.

К началу дневного заседания он сидел позади кресла Аргайла в той же позе, что и раньше, но охваченный возбуждением, которое очень легко было принять за вспышку надежды. И все же Оливер по-прежнему избегал смотреть на галерею и всего однажды бросил быстрый взгляд на Эстер.

– Приглашается Флоренс Найтингейл, – возгласил привратник, и невольный вздох вырвался у всего зала. Одна из зрительниц вскрикнула и тут же зажала рот руко-й.

Судья стукнул по столу молотком:

– Я требую соблюдения порядка в суде! Еще один такой случай, и я прикажу очистить зал. Понятно? Здесь суд, а не балаган! Мистер Аргайл, надеюсь, эта свидетельница будет говорить по существу дела, а не явилась сюда лишь ради того, чтобы красоваться перед публикой и искать ее расположения. Если так, то, могу вас уверить, это не пройдет. Здесь судят мисс Лэттерли, и репутация мисс Найтингейл тут ни при чем!

Защитник, не говоря ни слова, учтиво поклонился.

Все присутствующие, вытянув шеи и дрожа от нетерпения, устремили взгляды на дверь, в которых появилась стройная высокая фигура знаменитой сестры милосердия. Не глядя по сторонам, она пересекла зал и поднялась по ступеням свидетельской кафедры. В ее внешности не было ничего выдающегося. Это была вполне обыкновенная женщина с темными, прямыми, гладко зачесанными назад волосами, тонкими бровями и правильными чертами лица, чересчур решительного, чтобы его можно было назвать милым, и лишенного того внутреннего света и безмятежности, которые присущи истинной красоте. Было в этом лице что-то тревожащее, даже пугающее.

Назвав твердым четким голосом свое имя и место жительства, она умолкла в ожидании вопросов Ар-гайла.

– Спасибо, что вы предприняли столь дальнее путешествие, прервав вашу весьма важную деятельность ради того, чтобы выступить свидетелем на этом процессе, мисс Найтингейл, – серьезно произнес тот.

– Восстановление справедливости, сэр – вещь не менее важная, – ответила свидетельница, глядя прямо в лицо Джеймсу. – А в данном деле – это еще и вопрос жизни… – Она запнулась, но все-таки закончила фразу: – … и смерти.

– Вы правы.

Рэтбоун мысленно молил коллегу помнить, сколь опасно проявлять к этой даме излишнее снисхождение и чересчур откровенно поощрять ее. Господи, только бы он не забывал об этом!

– Мы все понимаем, мэм, что вам неизвестна фактическая сторона данного дела, – продолжал Аргайл. – Но вы прежде были хорошо знакомы с обвиняемой, Эстер Лэттерли, не так ли? И вы согласны охарактеризовать нам ее как человека?

– Я знакома с Эстер Лэттерли с лета тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, – ответила Флоренс. – И я готова ответить на любые вопросы о свойствах ее личности, которые вы захотите задать мне.

– Благодарю. – Адвокат принял более свободную позу и слегка склонил голову набок. – Мисс Найтингейл, существует несколько предубежденное отношение к молодым дамам благородного происхождения и достаточно образованным, избравшим занятие сиделки, то есть посвятившим себя работе, по большей части выполняемой людьми низкого звания и, честно говоря, достаточно примитивными.

Оливер напряженно выпрямился в кресле. В зале стояла тишина. Все присяжные не сводили глаз с Флоренс, словно она была здесь единственным живым существом.

– И действительно, пока вы не начали свою благородную и прежде невиданную деятельность, за подобный труд брались, как правило, женщины, не сумевшие найти себе места прислуги в приличных домах, – продолжал защитник. – Позволительно ли мне поинтересоваться, что заставило, к примеру, лично вас избрать эту тяжелую и опасную работу? Ваша семья была согласна с таким решением?

– Мистер Аргайл! – резко подавшись вперед, сердито вмешался судья.

– Нет, сэр, не согласна, – ответила свидетельница, не обращая на судью никакого внимания. – Они приводили серьезные возражения, и мне понадобилось много лет и длительные уговоры, прежде чем они смирились. Что касается причины, по которой я пошла против их воли, то есть долг более высокий, чем семейный, и он сильнее послушания. – Лицо ее выражало такую непреклонность, что даже судья, собравшийся было прервать ее, промолчал. Все присутствующие в зале – мужчины и женщины, присяжные и зрители – слушали ее с таким вниманием, что попробуй он вмешаться, его бы попросту не заметили, а это его никак не устраивало.

Джеймс терпеливо ждал, устремив на Найтингейл взгляд своих темных глаз.

– Может быть, поступить так велел мне глас божий, – обратилась к нему Флоренс. – И я готова посвятить этому всю свою жизнь до последней минуты. – Она слегка мотнула головой. – Нет, это неверно, говорить так – трусость. Я уверена, что это Он призвал меня. Думаю, и остальными двигало то же желание помочь своим согражданам и уверенность, что наилучший доступный способ сделать это – уход за ранеными. В такие дни нет призвания более высокого и потребности более настоятельной, чем утешение страждущих и, когда это возможно, спасение жизни и возвращение здоровья тем, кто сражался за свою страну. Вы не согласны, сэр?

– Согласен, мадам, и более того – убежден в этом, – искренне заверил ее Аргайл.

Гильфетер заерзал в кресле от желания вмешаться, но, понимая, что его время еще не пришло, с трудом сдержался.

Нечеловеческих усилий стоило сохранять выдержку и Рэтбоуну.

– И Эстер Лэттерли трудилась в госпитале в Скутари? – спросил защитник с выражением всего лишь легкого интереса. Какое бы предвкушение триумфа ни клокотало в его душе, угадать это по его лицу было невозможно.

– Да, она была одной из лучших медицинских сестер.

– Чем же она выделялась, мэм?

– Преданностью делу и мастерством. Там было слишком мало хирургов и очень много раненых. – Голос свидетельницы звучал холодно и сдержанно, но в нем чувствовалась такая убежденность, что весь зал ловил каждое ее слово. – Часто сестрам, чтобы спасти чью-то жизнь, приходилось делать то, что, по их представлениям, сделал бы в данной ситуации хирург: иначе этот человек был обречен.

Публика сердито загудела, возмущенная самой мыслью о такой самонадеянности, и по лицу судьи было понятно, что он отметил эту реакцию. Но Флоренс обратила не нее не больше внимания, чем на жужжание назойливой мухи.

– У Эстер хватало и смелости, и знаний, чтобы так поступать, – продолжала она. – Многие из живущих сегодня в Англии мужчин нашли бы в Крыму свои могилы, не будь она столь выдающейся женщиной.

Джеймс выждал несколько секунд, чтобы сказанное отчетливо запечатлелось в сознании присяжных, на чьих лицах отражалась борьба противоположных чувств. Они испытывали к мисс Найтингейл уважение, граничащее с религиозным поклонением, и в их сознании всплывали собственные воспоминания о войне и о связанных с ней потерях, о братьях и сестрах, павших в этой бойне или, возможно, спасенных усилиями подобных женщин. Но их возмущало попрание вековой традиции мужского превосходства, покушение на их неоспоримые до сих пор права. Эти колебания были для них мучительны.

– Благодарю вас, – наконец проговорил Аргайл. – Считаете ли вы ее человеком честным, правдивым и вместе с тем аккуратным в отношении прав и имущества других людей?

– Абсолютно и безоговорочно, – ответила Флоренс.

Адвокат заколебался.

Напряжение Оливера достигло предела. Он затаил дыхание. От решения, которое его коллеге предстояло сейчас принять, зависело, ждет их победа или поражение, жизнь или петля. Только они двое понимали все значение этого момента. Если Аргайлу удастся втянуть Гильфетера в спор с Найтингейл, та обрушится на него со всем пылом и страстью, на какую способна, и опрокинет все его аргументы и уловки. Если же у него хватит мудрости промолчать и отпустить ее, ценность ее показаний для защиты Эстер будет сведена на нет.

Как поведет себя Гильфетер? Достаточно ли Джеймс раздразнил его, упрятав крючок под приманкой?

Помедлив еще немного, защитник улыбнулся свидетельнице, еще раз поблагодарил ее за приезд на суд и уселся на место.

У Рэтбоуна бешено забилось сердце. Зал закачался у него в глазах. Секунды тянулись, как вечность.

Скрипнув креслом, Гильфетер поднялся с кресла.

– Вы – одна из самых любимых и уважаемых в стране женщин, мадам, и мне не хотелось бы выглядеть исключением, – осторожно начал он. – Однако истина важнее желаний любого из нас, и у меня есть к вам несколько вопросов.

– Разумеется, – согласилась Флоренс, круто повернувшись к нему.

– Мисс Найтингейл, вы сказали, что мисс Лэттерли – прекрасная медицинская сестра и даже что она при необходимости проявляла мастерство, не уступающее искусству военных хирургов?

– Это правда.

– А также, что она старательна, честна и смела?

– Безусловно. – В тоне сестры милосердия не было ни тени сомнения, ни намека на неуверенность.

Обвинитель улыбнулся:

– В таком случае, мадам, почему же ей приходилось зарабатывать на хлеб не службой на каком-нибудь ответственном посту в больнице, а путешествуя ночным поездом из Эдинбурга в Лондон и просто подавая лекарство пожилой леди, здоровьем не уступавшей большинству своих сверстниц? Не правда ли, с этой задачей вполне могла справиться любая горничная? – Весь его облик выражал вызов и торжество.

Оливер сжал кулаки, так что ногти впились ему в ладони. Отреагирует ли мисс Найтингейл так, как он рассчитывал, как надеялся?

Сидевший впереди него Аргайл не пошевелился, и лишь тонкая жилка у него на виске слегка подрагивала.

Флоренс неприязненно взглянула на Гильфетера, и лицо ее стало жестким.

«Ну же, ну…!» – мысленно умолял Рэтбоун.

– Потому что она – женщина откровенная, и у нее, слава богу, больше смелости, чем такта, – резко ответила свидетельница. – Ей не понравились порядки в больнице, и она отказалась выполнять распоряжения людей, смысливших в медицине гораздо меньше, чем она, но слишком высокомерных, чтобы выслушивать замечания от подчиненных. Если это и неправильно, то по крайней мере честно.

Присяжные заулыбались. В публике какой-то мужчина одобрительно захлопал, и снова наступила тишина.

– И весьма решительно, – сделав шаг вперед, добавил Гильфетер. – Даже, пожалуй, самоуверенно. Разве не так, мисс Найтингейл?

– На мой взгляд, нет.

– А по-моему, так! Самоуверенно и непростительно дерзко. Нельзя чересчур переоценивать себя, ставя собственное мнение выше суждений людей, получивших специальное образование, разбирающихся в своем деле – том самом деле, которому она сама никогда не училась, а лишь постигала на опыте, в обстоятельствах чрезвычайных…

– Мистер Гильфетер, – решительно перебила обвинителя свидетельница, сверкнув глазами и дрожа от негодования. – Вы или пытаетесь разозлить меня, сэр, или слишком наивны для человека вашего возраста и положения! Имеете ли вы хоть малейшее понятие о тех «чрезвычайных обстоятельствах», о которых столь презрительно отзываетесь? Вы прекрасно одеты, сэр. У вас крепкое здоровье. Часто ли вы остаетесь без обеда? Представляете ли вы, что такое голод, когда человек готов глодать крысиные кости?

По залу прошел гул. Зрители подались вперед. Судья вздрогнул.

– Мадам… – запротестовал обвинитель, но Флоренс его не слушала.

– У вас целы руки и ноги, – продолжала она. – А приходилась вам видеть людей с отрезанными ногами? Знаете ли вы, насколько быстро убивает человека гангрена? Вы смогли бы нащупать в кровавом месиве раны артерию и тем самым спасти умирающего? Ваши нервы выдержали бы это? А желудок?

– Мадам!.. – снова попытался перебить ее Гиль-фетер.

– Не сомневаюсь, что вы прекрасный специалист в своем деле, – с напором продолжала дама, не наклонившись при этом к барьеру кафедры, как поступил бы в такой момент кто-либо другой, а стоя очень прямо, с высоко поднятой головой. – Но часто ли вам приходится трудиться день и ночь на протяжении многих дней? Или к вечеру вы непременно возвращаетесь домой, к мягкой постели, теплой и уютной, чтобы до утра наслаждаться спокойным отдыхом? Случалось ли вам лежать на холщовой подстилке, брошенной прямо на землю, когда холод не дает заснуть и в памяти оживает бред умирающих? Слышать вокруг предсмертные хрипы и знать, что то же самое будет и завтра, и послезавтра, и еще много-много дней, а в твоих силах только чуть облегчить их страдания – лишь на самую малость?

В зале стояла мертвая тишина.

– А если вы заболели, сэр, если вас мучит рвота и постоянный понос, и некому подать вам напиться, умыть вас, принести свежей воды, сменить подстилку? – наступала на него мисс Найтингейл. – От души надеюсь, сэр, что о вас есть кому позаботиться, ибо один бог ведает, сколько людей лишено всякой помощи, – потому, что лишь немногие из нас готовы оказать ее и далеко не у каждого хватает на это доброты и сил! Да, Эстер Лэттерли – необыкновенная женщина, взращенная обстоятельствами, которых большинство людей не может и вообразить. Пусть она упряма и иногда самонадеянна, но она способна на поступки, для которых у других не хватит мужества, энергии и любви к ближнему. – Она перевела дыхание. – Прежде чем вы спросите меня об этом, скажу: я допускаю, что она может убить человека, защищая свою жизнь или жизнь доверенного ей пациента. Мне не хотелось бы верить, что она способна совершить убийство из мести, как бы велико ни было причиненное ей зло, но я бы не решилась под присягой заявить, что такого совсем не может быть. – При этих словах женщина наконец подалась вперед, вонзив в Гильфетера горящий взгляд. – Однако я готова присягнуть перед богом, что она никогда не отравит пациента ради ничтожной безделушки, чтобы потом по собственной воле вернуть ее. Если вы способны поверить в это, значит, вы понимаете в людях меньше, чем следует человеку вашего звания, и не имеете права носить его!

Обвинитель открыл было рот, но тут же захлопнул его. Ему нанесли серьезный удар, и он понимал это. Посеяв ветер, он пожинал бурю.

– У меня больше нет вопросов, – мрачно проговорил он. – Благодарю вас, мисс Найтингейл.

Рэтбоун не отрывал глаз от Флоренс.

– Пойдите и помогите ей! – шепнул он Аргайлу.

– Что?

– Поддержите ее! – злобно прошипел он. – Вы только взгляните на нее!

– Но она же… – начал было Джеймс.

– Сильная? Да нет же! Бегите к ней!

Ярость, звучавшая в голосе Оливера, заставила его коллегу вскочить. Он бросился вперед как раз в тот момент, когда свидетельница добралась до нижней ступеньки кафедры, почти теряя сознание.

На галерее зрители в волнении вытянули шеи. Какой-то мужчина поднялся с явным намерением бежать ей на помощь.

– Разрешите, мадам, – проговорил Аргайл, подхватывая даму под руку, чтобы помочь ей. – Мы, кажется, вас утомили.

– Нет, ничего, – возразила она, одновременно так ухватившись за адвоката, что он ощутил немалый вес ее крупного тела. – Просто немного запыхалась. Похоже, я не так сильна, как воображала. – Не спрашивая позволения у суда, Джеймс под неотрывными взглядами затаивших дыхание зрителей проводил ее к выходу и возвратился на свое место, сопровождаемый дружным вздохом почтительного одобрения.

– Благодарю вас, милорд, – вежливо обратился он к судье. – В качестве следующего свидетеля защита вызывает подсудимую, мисс Эстер Лэттерли.

– Уже поздно, – резко возразил судья, и лицо его скривилось от плохо скрываемого гнева. – На сегодня заседание окончено. Вы можете вызвать своего свидетеля и завтра, мистер Аргайл. – И он стукнул молотком по столу так, словно собирался переломить его руко-ятку.


Эстер поднялась по ступеням кафедры и повернулась лицом к суду. Она мало спала в эту ночь, и к тому же короткие минуты забытья были полны кошмаров, поэтому сейчас все происходящее казалось ей нереальным. Она ощущала под руками барьер, деревянные перила которого были до блеска отполированы сжатыми ладонями тысяч прошедших через этот зал людей, но судья с его длинным узким лицом и глубоко посаженными глазами воспринимался ею как продолжение ночного кошмара. В ушах у обвиняемой стоял невнятный гул, бесформенный и бессмысленный. Был ли то говор людей, собравшихся на галерее, или просто кровь стучала у нее в висках, заглушая все прочие звуки?

Вопреки всем данным самой себе обещаниям, Лэттерли бросила взгляд на публику в поисках сурового лощеного лица Монка, но вместо него увидела Генри Рэтбоуна. Тот смотрел прямо на нее, и хотя на таком расстоянии Эстер не могла разглядеть его достаточно отчетливо, ей показалось, что никогда прежде его ясные голубые глаза не были полны такой доброты и тревоги за нее, и это невольно взволновало девушку. Она была знакома с Генри очень мало. Однажды они с Оливером провели несколько минут в его доме на Примроуз-роуд – это был спокойный ужин (подгоревший, поскольку они опоздали) летним вечером в саду, напоенном ароматом жимолости, при свете звезд, мерцавших сквозь ветви яблонь. Это воспоминание было столь живым и сладким, что ей стало невыносимо больно. Лучше бы она не заметила Генри. И все же она не могла отвести от него глаз.

– Мисс Лэттерли!

Голос Аргайла вернул ее к действительности и к начавшемуся наконец заседанию суда.

– Да… сэр? – Вот она, возможность рассказать все самой, единственная возможность, которая будет у нее от этой минуты вплоть до самого момента объявления приговора. Ей следует быть предельно точной в своем поведении. Она не имеет права допустить ни одной ошибки, ни одного слова, взгляда или жеста, которые могут быть неправильно истолкованы. От таких мелочей зависит, жить ей или умереть.

– Мисс Лэттерли, почему вы откликнулись на объявление мистера Фэррелайна о поисках кого-нибудь, кто смог бы сопровождать его мать от Эдинбурга до Лондона? – начал допрос ее адвокат. – Ведь это была работа на краткий срок и для нее требовалась квалификация гораздо ниже вашей. Она необычно высоко оплачивалась? Или вы находились в столь критических финансовых обстоятельствах, что готовы были принять любое предложение?

– Нет, сэр, я приняла его, потому что решила, что это интересно и вполне меня устраивает. Я прежде не бывала в Шотландии, а все, что слышала о ней, звучало очень заманчиво. – Воспоминание вызвало у девушки бледную улыбку. – Я ухаживала за многими ранеными из шотландских полков и прониклась к ним глубоким уважением.

Она уловила легкий шум в зале, но не была уверена, правильно ли поняла его смысл. Размышлять об этом не было времени. Все ее внимание было приковано к Джеймсу.

– Понятно, – мягко отозвался он. – А вознаграждение – оно было приемлемым?

– Прекрасным, если исходить из простоты поручения, – честно призналась Эстер. – Правда, следует учесть, что, принимая его, человек жертвовал другими предложениями – возможно, на более продолжительный срок. Это немаловажно.

– Разумеется. Но вы не испытывали крайней нужды?

– Нет. У меня тогда только что закончилась очень выгодная работа – пациент настолько поправился, что больше не нуждался в сиделке, – а немного позже мне предстояло перейти на новое место. Предложение мистера Фэррелайна прекрасно заполняло образовавшийся промежуток.

– Нам приходится поверить вам на слово, мисс Лэттерли.

– Это очень легко проверить, сэр. Мой пациент…

Жестом руки адвокат остановил подзащитную:

– Я так и сделал. – Аргайл повернулся к судье: – Имеется подтверждение от предыдущего пациента мисс Лэттерли, милорд, а также другое – от дамы, которая ожидала ее приезда и была, разумеется, вынуждена нанять кого-то другого. Полагаю, они будут оглашены в ходе процесса.

– Да, да, конечно, – согласился судья. – Продолжайте, прошу вас.

– Вы слышали о семействе Фэррелайнов когда-нибудь прежде, до этого предложения? – вновь повернулся защитник к медсестре.

– Нет, сэр.

– Они приняли вас любезно?

– Да, сэр.

Шаг за шагом, вдаваясь в детали, Джеймс вместе с Эстер восстановил тот день, который она провела в доме Фэррелайнов, не упоминая при этом тех членов семьи, которые не имели прямого отношения к ее передвижениям. Он расспросил о гардеробной, в которой горничная укладывала багаж, заставил подробно описать все, что она могла вспомнить, включая аптечку и показанные ей флакончики, а также пересказать полученные ею точные указания. Мысли мисс Лэттерли были настолько заняты припоминанием всего этого, что в ее голосе совсем не слышалось страха. Но он продолжал жить в ее душе, подобно мощной волне, готовой в любой момент обрушиться и затопить все вокруг.

Затем Аргайл перешел к путешествию в поезде. Эстер говорила, запинаясь, с глубокой печалью и не сводя с него глаз. Словно забыв обо всех остальных сидящих в зале, она рассказала ему, как они беседовали с Мэри, как та вспоминала путешествия времен своей молодости, людей, шутки, события, вещи, которые любила… Рассказала, как не хотелось ее подопечной заканчивать разговор, и только строгое предостережение Уны об опасности для нее позднего бдения заставило сиделку в конце концов настоять на своем. Тихим ровным голосом, но едва сдерживая слезы, обвиняемая описала, как, открыв аптечку, обнаружила, что один флакончик пуст, как, дав Мэри лекарство из другого пузырька и уложив ее поудобнее, убрала аптечку на место и заснула сама.

Потом, тем же голосом и лишь чаще запинаясь, девушка рассказала, как, проснувшись утром, нашла пожилую даму мертвой.

На этом месте защитник прервал ее:

– Вы абсолютно уверены, мисс Лэттерли, что не допустили ошибки, когда давали Мэри Фэррелайн лекарство?

– Совершенно уверена. Я дала ей содержимое одного флакона. Она была очень разумной женщиной, мистер Аргайл, не слабоумной и не сумасшедшей. Если бы я сделала что-то не так, она бы это непременно заметила и отказалась принимать лекарство.

– Тот стакан, который вы использовали, мисс Лэттерли, был приготовлен для вас?

– Да, сэр. Он составлял часть набора в аптечке, вместе с флакончиками.

– Понятно. В нем может поместиться содержимое только одного флакона или больше?

– Одного, сэр. Для этого он и предназначен.

– Вот как! И чтобы дать двойную дозу, вам пришлось бы использовать его дважды?

– Да, сэр.

Больше ничего добавлять не требовалось. По лицам присяжных Джеймс понял, что они уловили смысл сказанного.

– Теперь что касается броши с серым жемчугом, – продолжал он. – Видели вы ее хоть раз до того, как нашли в своем багаже по приезде в дом леди Калландры Дэвьет?

– Нет, сэр. – Эстер чуть не прибавила, что Мэри упоминала о ней, но вовремя спохватилась. При мысли о том, какую ошибку она едва не совершила, вся кровь бросилась ей в лицо. Боже правый, сейчас все увидят, что она лжет! – Нет, сэр. Чемоданы миссис Фэррелайн были в багажном вагоне, как и мой саквояж. У меня не было случая увидеть какую-либо из ее вещей после того, как я покинула гардеробную дома на Эйнслай-плейс. Да и там я заметила только платья, лежавшие поверх всего остального.

– Благодарю вас, мисс Лэттерли. Пожалуйста, оставайтесь на месте. У моего просвещенного друга, без сомнения, тоже есть к вам вопросы.

– Разумеется, есть! – тут же вскочил Гильфетер. Но прежде, чем он успел начать, судья объявил перерыв, и лишь во второй половине дня обвинение начало свою атаку. Это была настоящая битва. Обвинитель стоял, подавшись всем телом к свидетельской кафедре, и его развевающиеся волосы создавали вокруг головы подобие ореола. У этого крупного, неповоротливого человека, обычно достаточно добродушного на вид, глаза сейчас горели, и в них светился боевой азарт.

Эстер смотрела на него, и сердце у нее колотилось так, что дрожь сотрясала все тело и у нее перехватывало дыханье. Она даже испугалась, что, когда придется говорить, не сможет вымолвить ни слова.

– Мисс Лэттерли, – мягко начал Гильфетер, – защита обрисовала вас как добродетельную, героическую и самоотверженную женщину. Учитывая обстоятельства, приведшие вас сюда, вам придется приложить усилия, чтобы развеять мои сомнения в точности подобной характеристики. – Он скорчил легкую гримасу. – Человек того типа, который обрисовал мой ученый друг, не способен внезапно настолько пасть, чтобы совершить убийство, тем более – убийство доверенной его попечению пожилой леди ради брошки с несколькими жемчужинами. Вы согласны? Насколько я понимаю, – продолжал юрист, не сводя с медсестры пристального взгляда, – смысл его доводов сводится к тому, что человек не в состоянии вдруг настолько измениться, а следовательно, вы не можете быть виновной. Разве не так?

– Не я выбирала аргументы для защиты, сэр, и потому не берусь говорить за мистера Аргайла, – сдержанно ответила девушка. – Но, полагаю, вы правы.

– То есть вы согласны с такой гипотезой, мисс Лэттерли? – настаивал обвинитель.

– Да, сэр, согласна, хотя случается, что мы неверно судим о людях и не в силах правильно понять ход их мыслей. Иначе мы никогда не оказывались бы захваченными врасплох.

По залу пробежал смешок. Некоторые из зрителей согласно кивнули.

Рэтбоун затаил дыхание, снедаемый тревогой.

– Очень изощренный довод, мисс Лэттерли, – признал Гильфетер.

Эстер увидела лицо Оливера и поняла, почему он смотрит на нее с таким осуждением. Следовало исправить ошибку.

– Нет, сэр, – смиренно возразила она. – Это обыкновенный здравый смысл. Думаю, любая женщина сказала бы вам то же самое.

– Что ж, мэм, возможно. – Обвинитель переменил тему: – Но вы должны признать вескими причины, по которым мне приходится не согласиться с прозвучавшими здесь лестными словами в ваш адрес.

Сиделка промолчала, ожидая продолжения. С легкой гримасой Гильфетер кивнул.

– Мисс Лэттерли, почему вы отправились в Крым? Подобно мисс Найтингейл – по зову свыше, ради того, чтобы послужить богу? – В его тоне не было сарказма или снисходительности, вопрос звучал вполне невинно, и все же зал притих, заранее готовый отнестись к ее словам с недоверием.

– Нет, сэр. – Девушка старалась говорить как можно спокойнее и мягче. – Я сделала это ради наших сограждан, считая, что это – лучший из доступных мне способов быть им полезной, и думаю, что поступила правильно. У каждого из нас всего одна жизнь, и мне бы не хотелось в последний час, оглядываясь назад, сожалеть обо всех упущенных возможностях принести пользу там, где это было в моих силах.

– Значит, вы – женщина, склонная к риску? – не сумев скрыть улыбку, спросил Гильфетер.

– К физическому, сэр, но не к моральному. На мой взгляд, оставаться дома, в безопасности и праздности – значило рисковать морально, а я к этому не была готова.

– Неплохое объяснение, мадам!

– Я борюсь за свою жизнь, сэр. Вы полагаете, что другой на моем месте был бы менее настойчив?

– Нет, мадам. Раз уж вы спросили, могу сказать: я уверен, что вы приложите все старания и доводы, все ухищрения и уловки, какие только в состоянии изобрести ваш ум и на какие способна ваша изворотливость.

Эстер посмотрела на обвинителя с отвращением. Все предостережения Рэтбоуна вспомнились ей с такой отчетливостью, словно он только что произнес их, но она больше не желала их слушать. Все равно ей суждено проиграть. Но она встретит свое поражение, оставаясь честной и, насколько возможно, не теряя достоинства.

– Вы говорите так, сэр, словно мы с вами – два диких зверя, старающихся одолеть друг друга, а не ра-зумные человеческие существа, стремящиеся выяснить истину и прилагающие все усилия во имя торжества справедливости, – сказала она. – Вы хотите узнать, кто убил Мэри Фэррелайн, мистер Гильфетер, или просто повесить кого-нибудь, ну, хотя бы меня?

На мгновение юрист остолбенел. Ему и прежде случалось встречать в суде отпор, но не столь решительный.

Зал охнул. Один из журналистов сломал свой ка-рандаш.

– О боже! – беззвучно прошептал Оливер.

Судья судорожно шарил пальцами в пустоте в поисках своего молотка.

Стоявший на галерее Монк улыбнулся, но сердце его сжалось от горя.

– Нет, мисс Лэттерли, только того, кого следует, – гневно возразил Гильфетер. – Но все указывает на то, что это именно вы! Если это не так, прошу вас, назовите виновного!

– Не знаю, сэр, иначе давно бы назвала, – ответила Эстер.

Теперь наконец поднялся Аргайл:

– Милорд, если у моего просвещенного друга есть вопросы к мисс Лэттерли, пусть спрашивает. Если же нет – хотя она, похоже, прекрасно справляется с собственной защитой, – эта травля непристойна и в суде неуместна.

Бросив на него недовольный взгляд, судья обратился к обвинителю:

– Мистер Гильфетер, попрошу вас держаться ближе к делу. Что вы желаете спросить?

Тот взглянул на своего оппонента, потом на судью и лишь затем повернулся к Эстер:

– Мисс Найтингейл изобразила вас сущим ангелом, отдающим все силы уходу за больными, невзирая на собственные страдания. – На этот раз он и не пытался скрыть сарказма. – Ей очень хотелось, чтобы мы представили вас беззвучно снующей между койками госпиталя, утирающей горящие в лихорадке лбы, перевязывающей раны, а то и смело отправляющейся в действующую армию, чтобы самой при мерцающем свете факела оперировать раненых. – Он возвысил голос. – Но скажите честно, мадам, разве эта жизнь, проходившая по большей части среди солдат и лагерной обслуги – женщин низкого происхождения, – не груба?

Яркие воспоминания волной нахлынули на медсестру.

– Среди лагерной обслуги, сэр, много солдатских жен, и их невысокое происхождение – такое же, как у их мужей, – ответила она сердито. – Они обстирывают их, ухаживают за ними, когда те больны. Кто-то же должен делать все это! И если их мужья достаточно хороши для того, чтобы умирать за нас в кровавых сражениях, то и они заслуживают доброго слова от нас, живущих в безопасности у себя дома. А если вы воображаете, что мисс Найтингейл или кто-то из ее медицинских сестер были полковыми шлюхами, то…

С галереи донесся негодующий рев. Какой-то мужчина, вскочив, погрозил Гильфетеру кулаком.

Судья неистово застучал своим молотком, но на него никто не обращал внимания.

Оливер вжался как можно глубже в кресло и схватился за голову, не слыша, что говорит обернувшийся к нему Аргайл, на лице которого было написано сердитое недоумение. Генри Рэтбоун, закрыв глаза, шептал про себя молитвы.

Прекратив атаку на этом фронте, обвинитель решил предпринять новую:

– Сколько вы видели мертвецов, мисс Лэттерли? – стараясь перекричать общий гвалт, обратился он к Эстер.

– Тихо!!! – яростно завопил судья. – Я требую порядка в зале! Тихо! Или я прикажу очистить галерею!

Шум почти тотчас стих. Никому не хотелось быть изгнанным из зала.

– Сколько человек, мисс Лэттерли? – повторил Гильфетер, когда тишина была наконец восстановлена.

– Отвечайте, – потребовал судья, прежде чем девушка успела открыть рот.

– Не знаю, – проговорила она. – Мне не приходило в голову считать. Каждый из них был человеком, а не номером.

– И все же – очень много? – настаивал обвинитель.

– Боюсь, что да.

– Значит, вы – человек, привычный к смерти. Она вас не пугает или, во всяком случае, не потрясает так, как большинство людей?

– Все, кто ухаживает за больными, в какой-то мере привыкают к смерти, сэр. Но никого из них это не спасает от горя.

– Вы очень находчивы, мадам! Вам совершенно не присущи мягкость манер и деликатность, как и скромность, служащая главным украшением вашего пола!

– Возможно, – отозвалась медсестра. – Но вы пытаетесь внушить людям, что человеческая жизнь для меня не имеет цены, что я так или иначе привыкла к чужим смертям, а это неправда. Я не убивала миссис Фэррелайн и никого другого. Для меня ее смерть – гораздо большее горе, чем для вас.

– Я вам не верю, мадам. Вы показали суду свою сущность. Вам неведомы ни робость, ни чувство приличия, ни вообще скромность. Есть все основания считать вас женщиной, готовой взять от жизни все, что пожелает, убрав с дороги каждого, кто попытается помешать ей. У несчастной Мэри Фэррелайн не оставалось никаких шансов на спасение с того самого момента, как она оказалась на вашем пути.

Эстер уставилась на обвинителя с изумлением.

– Я кончил! – нетерпеливо бросил тот, взмахом руки отпуская ее. – Какой смысл присяжным слушать и дальше, как я задаю вам вопрос за вопросом и как вы все отрицаете? Все и так ясно. Вы намерены повторно допрашивать вашу свидетельницу, мистер Аргайл?

Джеймс с откровенным сарказмом поблагодарил его и обернулся к Лэттерли:

– Миссис Фэррелайн была чувствительной старой дамой, легко расстраивающейся, пугливой?

– Ничуть, – слегка успокоившись, ответила обвиняемая. – Как раз наоборот: она была разумной, уравновешенной и достаточно властной. Она прожила очень интересную жизнь, много путешествовала, была знакома со многими замечательными людьми и стала свидетельницей интересных событий. – По лицу Эстер скользнула тень улыбки. – Она рассказывала мне, как танцевала всю ночь напролет на большом балу накануне битвы при Ватерлоо. Мне она показалась смелой, мудрой, занятной, и я… я восхищалась ею.

– Благодарю вас, мисс Лэттерли. Да, у меня сложилось о ней такое же мнение. Думаю, она сочла вас тоже достойной восхищения. Это все, о чем я хотел у вас спросить. Вы можете пока вернуться на место.

Судья закрыл заседание. Журналисты, отталкивая друг друга, бросились к выходу. На галерее поднялся невероятный шум, и надзирательницы, плотно обступив Эстер с обеих сторон, поспешили отвести ее в глубь здания, чтобы надежно запереть там, прежде чем суматоха достигнет предела.


Монк отправился бродить по улицам. Оливер разговаривал с Аргайлом, и они засиделись далеко за полночь. Калландра и Генри перебрали все возможные темы для беседы. Но каждый из них думал только об Эстер и о том, что принесет им завтрашнее утро.

Джеймс встал:

– Я вызываю свидетеля Гектора Фэррелайна.

Публика оживилась. Элестер попытался возражать, но его усадили на место. Спорить было бесполезно, и Уна, во всяком случае, понимала это. Вид у Элестера стал совершенно подавленный.

Появился Гектор. Он шел очень медленно, неуверенной походкой, и взгляд его бессмысленно блуждал по залу. Добравшись до свидетельской кафедры, он остановился.

– Вам помочь, мистер Фэррелайн? – спросил судья.

– Помочь? – Майор нахмурился. – В чем?

– Подняться по ступенькам, сэр. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, сэр. А вы?

– В таком случае займите свое место и принесите присягу. – Судья с явным неодобрением взглянул на Аргайла. – Вы уверены, сэр, что это необходимо?

– Совершенно, – заверил его адвокат.

– Ну, что ж, приступайте.

Взобравшегося по ступенькам Гектора привели к присяге, и он выжидающе обернулся к Джеймсу.

Гильфетер насторожился.

– Майор Фэррелайн, – вежливо начал защитник, – вы были дома в момент приезда мисс Лэттерли?

– Что? А… да. Конечно, был. Я там живу.

– Вы были свидетелем ее приезда?

Обвинитель встал:

– Милорд, стоит ли обсуждать приезд мисс Лэттерли? Это не имеет никакого смысла и только отнимает у суда время.

Судья, подняв брови, посмотрел на Аргайла.

– С позволения моего просвещенного друга, милорд, я подхожу к сути вопроса, – заверил его тот.

– Хорошо, только покороче, – приказал судья.

– Да, милорд. Майор Фэррелайн, вы видели, как мисс Лэттерли в тот день передвигалась по дому?

Гектор растерялся:

– Передвигалась? Что вы имеете в виду? Ходила вверх и вниз по лестнице, что ли?

В беседу опять вмешался Гильфетер:

– Милорд, свидетель явно не… нездоров. Он не в состоянии сообщить нам что-либо существенное. Разумеется, мисс Лэттерли передвигалась по дому! Могла ли она при этом ни с кем не встретиться? Мой просвещенный друг тянет время!

– Это вы тянете время! – возразил его оппонент. – Если бы меня постоянно не перебивали, я бы давно добрался до сути.

– Тогда поторопитесь, сэр, – потребовал судья. – Пока я тоже не потерял терпение. Я склонен согласиться, что майор Фэррелайн не в том состоянии, чтобы быть полезным суду.

Аргайл стиснул зубы.

Оливер, как и раньше, подался вперед, сжав кулаки.

– Майор Фэррелайн, на протяжении всего дня случалось ли вам встречать мисс Лэттерли одну и беседовать с ней о делах семьи и о принадлежащих ей ценностях? – спросил Джеймс.

– Что?

– О, господи! – взорвался Гильфетер.

– А, ну да, – в минутном просветлении отозвался Гектор. – Да. Насколько я припоминаю, это было на лестнице. Мы немного поговорили. Славная девушка. Мне понравилась. Жаль ее.

– Вы говорили ей о растрате средств фирмы?

Пожилой джентльмен уставился на адвоката с таким видом, словно его стукнули.

– Нет… Конечно, нет! – Он перевел взгляд с Аргайла на галерею и, отыскав Уну, посмотрел на нее умоляюще. Та сидела бледная, с широко открытыми глазами.

– Майор Фэррелайн, – строго окликнул его Джеймс.

– Милорд, это недопустимо! – запротестовал обвинитель.

Аргайл не обратил на него внимания.

– Майор Фэррелайн, вы – офицер одного из самых прославленных и доблестных полков Ее Величества, – продолжал он, глядя на свидетеля. – Не забывайте, сэр, что вы дали присягу! Говорили вы мисс Лэттерли, что в Печатной компании Фэррелайнов кто-то совершил хищение?

– Это чудовищно! – вскричал Гильфетер, яростно замахав руками. – И абсолютно бессмысленно! Мисс Лэттерли обвиняется в убийстве Мэри Фэррелайн. Дела фирмы не имеют к этому никакого отношения!

Элестер попытался встать, но тут же снова упал в кресло с выражением муки на лице.

– Нет, не говорил! – неожиданно внятно произнес Гектор. – Теперь я вспомнил. А вот мистеру Монку говорил! Он отправился выяснять это у Макайвора, но ничего не узнал. А теперь и концов не найдешь!

На мгновение зал замер. Оливер облегченно откинулся в кресле, а на смуглом лице его шотландского коллеги мелькнула усмешка.

Судья был в ярости.

Уильям снова и снова ожесточенно колотил сжатым кулаком по ладони, пока на руках у него не выступили синяки.

– Благодарю вас, майор Фэррелайн, – спокойно проговорил Аргайл. – Вы, разумеется, правы. Это был мистер Монк, а не мисс Лэттерли. Простите мою ошибку.

– Это все? – поинтересовался Гектор.

– Да, спасибо.

Гильфетер, оглядев весь зал – публику и присяжных, – обернулся к свидетелю. Тот негромко икнул.

– Мистер Фэррелайн, сколько стаканов виски вы выпили за сегодняшнее утро? – спросил обвинитель.

– Не помню, – вежливо отозвался Гектор. – Вроде бы я пил не из стакана. Кажется, одну фляжку. А что?

– Да нет, ничего, сэр. Это все, благодарю вас.

Майор начал спускаться по ступеням.

– Ах да… – спохватился Гильфетер.

Гектор остановился на третьей ступеньке снизу, ухватившись за перила.

– Вы занимаетесь счетами фирмы, мистер Фэррелайн? – задал обвинитель еще один вопрос.

– Я? Нет, конечно. Это дело молодого Кеннета.

– Когда вы видели счетные книги в последний раз, майор? Примерно недели две назад?

– Нет. Вряд ли.

– Вы способны разобраться в счетах фирмы?

– Никогда не пробовал. Мне неинтересно.

– Понятно. Помочь вам спуститься?

– Не нужно, сэр. Я сам. – При этих словах свидетель поскользнулся и, съехав по трем последним ступенькам, упал на пол. Самостоятельно поднявшись, он неуверенно, медленной походкой добрался до галереи, где его тут же усадили на стул.

– Милорд, – обратился к судье Аргайл, – в свете показаний майора Фэррелайна я хотел бы пригласить Кеннета Фэррелайна.

Его противник вскочил. Он хотел протестовать, но в последний момент заколебался.

Судья вздохнул:

– У вас есть возражения, мистер Гильфетер? Возникли некоторые вопросы, касающиеся растраты, действительной или воображаемой.

Джеймс удовлетворенно улыбнулся. Сделает ли его оппонент вид, что будет счастлив выслушать объяснения Кеннета, чтобы рассеять все сомнения присяжных, или, еще того лучше, будет возражать против его приглашения?

– Возражений нет, милорд, – заявил Гильфетер. – Желательно устранить все неясности. – Он натянуто улыбнулся Аргайлу. Тот кивнул в знак признательности.

Вызвали Кеннета Фэррелайна, который с несчастным видом занял место на кафедре. Он не мог не ощущать царившего в зале напряжения и был напуган поведением адвоката, воззрившегося на него с видом готового к нападению медведя.

– Мистер Фэррелайн, по словам вашего дяди, майора Фэррелайна, вы ведете счетные книги компании? Это соответствует действительности?

– Милорд, с точки зрения дела это несущественно, – запротестовал Гильфетер.

Судья заколебался.

– Милорд, вряд ли можно считать несущественным, если происходит растрата средств фирмы, а глава семьи убит, – возразил Джеймс. – Налицо великолепный мотив преступления, никак не связанный с мисс Лэттерли.

С явной неохотой судья был вынужден признать его правоту:

– Но вы этого еще не доказали, сэр. Пока что это – всего лишь предположение, если не пустая болтовня, к тому же пьяная. Если вы не предъявите более серьезных доказательств, в следующий раз мне придется согласиться с мистером Гильфетером.

– Благодарю вас, милорд. – Аргайл вновь обернулся к Кеннету: – Мистер Фэррелайн, были ли вашей матери известны подозрения майора Фэррелайна относительно подделки счетов?

– Я… Мне… – Кеннет в полной растерянности устремил на адвоката мутный взгляд, словно мечтая куда-нибудь сбежать.

– Сэр? – поторопил его Джеймс.

– Понятия не имею! – отрезал свидетель. – Это… – он судорожно сглотнул. – Чушь. Полная чушь. – Он посмотрел на Аргайла с некоторым вызовом. – Никакие деньги там не пропадали.

– А случись нечто подобное, вы, как человек, ведущий счетные книги, знали бы об этом?

– Без сомнения.

– Но вам легче, чем другим, было бы и скрыть происшедшее?

– Но это… – Молодой человек снова сглотнул. – Это клевета, сэр, и ничем не заслуженная.

Защитник изобразил на лице наивность:

– Вам было бы не легче, чем другим?

– Ну… Легче, конечно. Но там ничего не пропадало, вообще ничего!

– И ваша мать была на этот счет совершенно спокойна?

– Я уже сказал – да!

В публике послышался недоверчивый ропот.

Гильфетер встал. Его оппонент улыбнулся. Кеннет не годился в свидетели: создавалось впечатление, что он лжет, даже когда это было не так.

– Ну, что ж, тогда еще один вопрос, – продолжил Джеймс. – Мистер Фэррелайн, вы женаты?

– Милорд, это несущественно! – опять запротестовал обвинитель.

– Мистер Аргайл! – устало произнес судья. – Я больше не намерен терпеть этих хождений вокруг да около. Я проявлял достаточно терпения, но вы им злоупотребили.

– Это существенно, милорд, уверяю вас, – возразил адвокат.

– Непохоже.

– Вы женаты, мистер Фэррелайн? – повторил Аргайл.

– Нет.

– Ухаживаете за кем-нибудь?

– Н-нет…

– А любовница у вас есть? Такая, которую ваша семья не одобряет?

Гильфетер хотел вскочить, но понял, что возражать бессмысленно. Весь зал ждал ответа. Женщины ерзали на своих местах. Был слышен только скрип стульев и потрескивание огня в одном из каминов.

– Нет, – выдавил Кеннет.

– А если я приглашу для допроса мисс Аделину Баркер, она подтвердит ваши слова, мистер Фэррелайн?

Свидетель побагровел:

– Да… То есть нет! Я… Черт возьми, это не ваше дело! Я не убивал свою мать! Она… – Он вдруг умолк.

– Так как же? – продолжал напирать адвокат. – Знала она об этом? Или не знала?

– Больше я ничего не скажу. Я не убивал свою мать, а остальное вас не касается!

– На содержание дамы, питающей слабость к дорогим вещам, – продолжал Джеймс, – вряд ли хватает жалования счетовода, даже если он служит в компании Фэррелайнов.

– Никакие деньги там не пропадали! – угрюмо повторил Кеннет. – Можете пересчитать сами! – Теперь в его голосе звучала уверенность, что никто не в силах доказать его вину.

Аргайл заметил это:

– Допустим, сейчас недостачи нет, но всегда ли так было?

Уверенность свидетеля снова испарилась. Теперь он защищался:

– Разумеется. Говорю вам, я ничего не брал и к смерти матери не причастен. Я знаю только о мисс Лэттерли и об этой проклятой брошке!

– Это мы уже слышали, сэр, – вежливо улыбнулся защитник. – Благодарю вас, мистер Фэррелайн, у меня больше нет вопросов.

Гильфетер пожал плечами:

– Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю. Насколько я могу судить, он вообще не имеет отношения к данному делу!

Рэтбоун, снова наклонившись вперед, тронул Аргайла за руку:

– Вызовите Квинлена Файфа! – горячо зашептал он.

– Мне не о чем его спрашивать, – не оборачиваясь, бросил тот через плечо. – Выдав свою беспомощность, я только все испорчу!

– Придумайте что-нибудь! – настаивал Оливер. – Заставьте его…

– Ничего не выйдет! Даже если ему известно, кто убил Мэри, он не собирается об этом рассказывать. Он человек умный и крайне выдержанный. Дергаться он не станет. Это не Кеннет. И припугнуть его мне нечем.

– Есть чем! – Заметив, что судья смотрит на него, а присяжные ждут продолжения допроса, Рэтбоун еще ниже наклонился вперед. – Сыграйте на его чувствах! Он человек гордый, тщеславный. У него красавица жена и зять, влюбленный в нее. Он ненавидит Макайвора. Воспользуйтесь его ревностью!

– Каким образом?

Мысль английского адвоката бешено работала:

– Речь все о тех же счетах фирмы. Айлиш с помощью Байярда постоянно таскает книги для своей школы. Держу пари, Файф об этом не знает! Бога ради, вас же считают лучшим адвокатом в Шотландии! Скрутите его! Сыграйте против него на его же чувствах!

– И предать Айлиш? – с сомнением отозвался Джейм-с. – Монк будет взбешен!

– К дьяволу Айлиш! – огрызнулся его коллега. – И Монка тоже! Речь идет о жизни Эстер!

– Мистер Аргайл! – окликнул судья. – Вы закончили допрос свидетелей?

– Нет, милорд. Если у суда нет возражений, защита вызывает Квинлена Файфа.

Судья нахмурился:

– С какой целью, мистер Аргайл? Мистер Гильфетер, вам что-нибудь известно об этом?

Обвинитель, казалось, был удивлен, но одновременно и заинтересован – и при этом ничуть не огорчен. Он слегка пожал плечами:

– Нет, милорд, но если суд согласен ждать, пока за мистером Файфом пошлют, у меня нет возражений. Полагаю, он окажется столь же бесполезным для защиты, как и мистер Фэррелайн.

– Приглашается мистер Квинлен Файф! – возгласил привратник. Его слова повторил клерк у входа, и за свидетелем тотчас отправили посыльного. В суде тем временем был объявлен перерыв.

Когда час спустя все возвратились в зал, Квинлен поднялся на кафедру и был приведен к присяге, после чего обернулся к Джеймсу с вежливым, но холодным и едва ли не дерзким видом.

– Мистер Файф, – осторожно начал тот, тщательно подбирая слова, – вы – один из ведущих служащих в руководстве Печатной компании Фэррелайнов, не так ли?

– Да, сэр.

– Какова сфера вашей деятельности?

Гильфетер хотел встать, но передумал.

– Это имеет отношение к делу, мистер Аргайл? – со вздохом спросил судья. – Если вы намерены разбирать вопрос о счетах фирмы, то вынужден предупредить, что пока вы не представите реальных доказательств растраты, я не позволю вам развивать эту тему.

Адвокат заколебался.

– Пропавшие книги, взятые Айлиш! – яростно зашептал за его спиной Оливер.

– Нет, милорд, – кротко отозвался Джеймс, невинно улыбаясь. – В данный момент я намерен коснуться другого предмета.

Судья снова вздохнул:

– Тогда я вообще не понимаю, что вам нужно! Я полагал, что вы именно для того и пригласили этого свидетеля!

– Да, милорд, но мне необходимо задать несколько предварительных вопросов.

– Так приступайте же, мистер Аргайл, приступайте! – раздраженно рявкнул судья.

– Благодарю, милорд. Мистер Файф, так какова сфера вашей деятельности в Компании Фэррелайнов?

– Я руковожу всеми печатными работами и принимаю все решения, связанные с печатным делом, – ответил Квинлен.

– Понятно. Известно ли вам, сэр, что за последний год или чуть больше в фирме было украдено несколько книг?

Публика задвигалась, заинтересованная. Свидетель недоверчиво поднял брови:

– Нет, сэр. Мне это неизвестно. И, говоря откровенно, я не склонен этому верить. Такая пропажа тут же была бы обнаружена.

– Кем, сэр? – поинтересовался Джеймс. – Вами?

– Нет, сэр, не мной, а… – Секунду или две Файф колебался, а потом в глазах его вспыхнула какая-то мысль. – Байярдом Макайвором. Он ведает в фирме этими делами.

– Совершенно верно. А он вам не сообщал о такой пропаже?

– Нет, сэр, не сообщал.

Гильфетер снова приподнялся, но судья жестом вернул его на место.

– Возможно, вас заинтересует, – мягко продолжал защитник, – что их взяла ваша жена при содействии мистера Макайвора?

Публика зашумела. Некоторые из присяжных посмотрели на Айлиш, а затем на Байярда.

Квинлен не шевелился. Кровь бросилась ему в лицо и тут же отхлынула. Белый как мел, он попытался что-то сказать, но голос его не слушался.

– Вы ничего не знали, – без особой необходимости отметил Аргайл. – На первый взгляд, это может показаться несущественным, но у нее была очень серьезная причина…

По залу пронесся вздох, и вновь наступила тишина.

Файф поднял взгляд на Джеймса, ответившего ему едва заметной улыбкой. Глаза адвоката сияли.

– Она обучала людей грамоте, – отчетливо произнес он. – Взрослых людей, днем работающих и приходивших к ней по ночам, чтобы научиться прочитать и написать собственное имя, читать названия улиц, вывески, всякие инструкции, а со временем, возможно, даже книги, в том числе Священное Писание.

В публике началось движение. Айлиш сидела бледная, с широко открытыми глазами.

Судья, нахмурившись, подался вперед:

– Полагаю, столь необычное утверждение требует доказательств, мистер Аргайл.

– Мне хотелось бы уточнить смысл слова «утверждение», милорд. – Защитник бросил выразительный взгляд на присяжных. – Речь ни в коей мере не идет об обвинении. По моему мнению, это весьма похвальный поступок.

Квинлен, склонившись над барьером свидетельской кафедры, впился руками в ее перила:

– Может быть, это и так. Но каков Байярд! Я всегда знал, что он ухлестывает за ней. – Он перешел на крик. – Этот негодяй давно мечтал совратить ее! Но пытаться купить ее расположение таким способом!.. Этому нет прощения!!!

По залу прошел шепот. Судья резко стукнул молотком по столу.

Аргайл поспешил вмешаться, пока не прозвучал окрик судьи или протест Гильфетера.

– Стоит ли так спешить с выводами, мистер Файф? – с нарочитым удивлением, рассчитанным прежде всего на судью, заметил он. – Я лишь сказал, что мистер Макайвор доставал для нее книги – и не более того.

Свидетель, по-прежнему смертельно бледный, посмотрел на него с откровенным презрением в сузившихся до сверкающих щелочек глазах:

– Знаю, что вы сказали! Не держите меня за дурака, сэр! Много лет я наблюдал, как он глазеет на нее, под любым предлогом ищет с ней встреч, шепчется, острит или внезапно многозначительно умолкает, пребывает в тоске, когда она его не замечает, и впадает в восторг, если она вдруг обратит на него внимание. – Голос его сорвался. – Когда человек влюблен и уже не в силах сдерживать свою страсть, это сразу заметно. Вот он наконец и нашел, как завоевать ее доверие и бог знает что еще!

– Мистер Файф… – начал Джеймс, не слишком, впрочем, стараясь остановить его.

– Но теперь-то я знаю то, что прежде только подозревал, – продолжал Квинлен, обращаясь к адвокату и словно не замечая остальных присутствующих. – Просто смешно, насколько слепым может быть человек, пока кто-то не ткнет его носом в больное место!

Обвинитель наконец встал:

– Милорд, все это весьма прискорбно, и я не сомневаюсь, что суд глубоко сочувствует несчастьям и переживаниям мистера Файфа, но они не имеют никакого отношения к вопросу о том, кто же убил Мэри Фэррелайн. Мой просвещенный друг только тянет время в надежде отвлечь внимание присяжных от существа дела.

– Согласен, – заявил судья и поджал губы.

Но не успел он объявить свое решение, как Квинлен обернулся к нему с горящими глазами:

– Не имеет отношения, милорд?! Поведение Байярда Макайвора имеет к этому самое прямое отношение!

Гильфетер снова попытался возражать. Аргайл сделал руками жест, специально рассчитанный на то, чтобы его не приняли во внимание.

Рэтбоун-младший напряженно замер и до боли стиснул кулаки. Он беззвучно шептал молитвы, не решаясь взглянуть на Эстер, а о Монке попросту забыл, словно того и вовсе не существовало.

Файф выпрямился на кафедре. Лицо его было бледным, а на лбу обозначились две резкие морщины.

– Семейный поверенный попросил меня разобраться в бумагах миссис Фэррелайн, связанных с ее имуществом… – начал рассказывать он.

– В самом деле, сэр? – перебил его судья.

– Обычно я занимался ее финансовыми делами, – пояснил свидетель. – Мой шурин Элестер слишком загружен собственными обязанностями.

– Понятно. Продолжайте.

– Кое-что из обнаруженного мной поразило и напугало меня. И вместе с тем объяснило многое, непонятное прежде. – Квинлен словно проглотил комок в горле. Все присутствующие в зале ловили каждое его слово, и он понимал это.

Гильфетер хмурился, не пытаясь, однако, прервать его.

– И в чем же состояло ваше открытие, мистер Файф? – поинтересовался Аргайл.

– У моей тещи была кое-какая собственность, семейное наследство, далеко на севере – ферма или, точнее, небольшое имение – в Россшире. Не бог весть какое богатство – всего акров двадцать пять и дом – но вполне достаточное, чтобы обеспечить приличное существование для одного-двух человек.

– Я не вижу в этом ничего поразительного или пугающего, мистер Файф, – неодобрительно заметил судья. – Поясните вашу мысль, сэр.

Бросив на него короткий взгляд, свидетель снова обернулся к залу:

– На протяжении по меньшей мере шести последних лет этот участок сдавался в аренду при посредничестве Байярда Макайвора, но на счета миссис Фэррелайн за это не поступило ни гроша.

Зал взволнованно зашумел. Один из присяжных вздрогнул. Другой глазами поискал на галерее Байярда. Третий, прикусив губу, бросил взгляд на Эстер.

– Вы в этом уверены, мистер Файф? – спросил адвокат, стараясь не выдать охватившее его возбуждение. – Полагаю, вы не стали бы бросать такое обвинение, не располагая документальными доказательствами?

– Конечно, я ими располагаю! – оскорбленным тоном отозвался Квинлен. – Могу показать эти бумаги кому угодно. Даже Байярд не станет отрицать, что устроил это дело. Ничего у него не выйдет. Какой была арендная плата, остается тайной. Имение приносит несколько фунтов в год. А на счета его хозяйки не поступило ничего. Для нее его как бы и не существовало.

– Вы потребовали у мистера Макайвора объяснений, мистер Файф? – спросил Джеймс.

– Разумеется! Он заявил, что таков был договор между ним и тещей и что меня это не касается.

– И это объяснение вас не удовлетворило?

Квинлен поднял на Аргайла удивленный взгляд:

– А вас, сэр, оно бы удовлетворило?

– Нет, – согласился тот. – Нет, конечно. Все это слишком необычно, чтобы принять столь простое объяснение.

Файф скорчил презрительную гримасу.

– И что же эта история объясняет? – продолжал защитник. – Вы упомянули что-то, остававшееся для вас непонятным до этого открытия.

– Его отношения с миссис Фэррелайн, – ответил Квинлен, и глаза его сверкнули. – Незадолго до того, как он получил от нее право устроить дела с этой фермой, он выглядел очень подавленным – ходил мрачный, в дурном настроении, по много часов проводил в одиночестве и явно был чем-то расстроен.

Зал слушал, замерев в полной тишине.

– Потом вдруг его настроение переменилось, – продолжал свидетель. – После долгих бесед с миссис Фэррелайн. Теперь понятно, что Байярд вынудил ее передать ему право распоряжаться ее имуществом и воспользовался им, чтобы выпутаться из какой-то неприятности.

Поднялся Гильфетер. Судья кивнул ему и обратился к Квинлену:

– Мистер Файф, это всего лишь ваше предположение, и оно может быть верным или неверным. В любом случае вам не следует его касаться: вы должны представить присяжным лишь те реальные сведения, которыми располагаете.

– Это документы, милорд, – отозвался тот. – Акты, связанные с собственностью на ферму, письменное разрешение миссис Фэррелайн на получение для нее арендной платы, данное мистеру Макайвору, и тот факт, что он по той или иной причине ни разу не отдал ей этих денег. Разве это не доказательства?

– Для большинства людей – да, – согласился судья. – Но я не вправе оценивать их весомость – это дело присяжных.

– Это еще не все, – продолжал Квинлен с видом человека, лицом к лицу встретившегося со смертью. – Я, как и все, верил, что матушку убила сиделка, мисс Лэттерли, чтобы скрыть совершенную ею кражу жемчужной броши. Но теперь я вижу, насколько трудно доказать это обвинение. Похоже, это женщина исключительно смелая и добродетельная, чего я раньше, конечно, не знал. – Он глубоко вздохнул. – Я не придал значения тому, что видел, как мой шурин, Байярд Макайвор, в день, когда у горничной был выходной, во-зился в нашей домашней прачечной с кувшинами и флакончиками с какой-то жидкостью. Мне не пришло в голову связать одно с други-м.

В зале поднялся невероятный шум. Байярд, побледнев, вскочил. Уна попыталась удержать его, схватив за руку. Элестер вскрикнул от изумления.

– В тот момент это совсем не привлекло моего внимания, – отчетливо и безжалостно продолжал свидетель. – Боюсь, что теперь я сообщил вам нечто ужасное, а моя неспособность понять смысл увиденного раньше обрекла мисс Лэттерли на невообразимо тяжелое испытание – обвинение в убийстве своей пациентки – и могла стоить ей жизни.

Лицо ошеломленного Аргайла пылало.

– Понятно, – проговорил он сдавленным голосом. – Благодарю вас, мистер Файф. Вам, конечно, нелегко было давать показания, фактически направленные против вашей собственной семьи. Суд признателен вам за эту откровенность. – Если в его словах и содержался сарказм, то едва заметный.

Квинлен промолчал.

Тут же поднялся обвинитель. Он подверг свидетеля бешеной атаке, поставив под сомнение точность его показаний, его побуждения и его честность, но не добился ровным счетом ничего. Тот был спокоен, суров и непоколебим в своих утверждениях. Гильфетер быстро понял, что подобная борьба лишь ослабляет его позицию, и, сердито махнув рукой, вернулся на свое место.

Оливер едва мог держать себя в руках. Ему хотелось так много сказать Джеймсу о его предстоящем заключительном слове – о чем следует говорить и, главное, о чем умолчать. В общем, это нетрудно: нужно сыграть на чувствах, на любви к смелым и честным, и при этом не злоупотребить отношением публики к мисс Найтингейл. Но у адвокатов не было возможности поговорить, и, по некотором размышлении, Рэтбоун решил, что это, возможно, к лучшему. Его коллега все знает и сам.

Выступил защитник Эстер блестяще. В его речи звучали все уместные в тот момент чувства, но в меру приглушенные, скорее скрытые, чем откровенно проявляемые. Юрист раскрывал перед присяжными не свои, а их собственные переживания, и когда он уселся на место, в зале не было слышно ни звука, кроме скрипа его стула. Судья, выпрямившись, предложил присяжным удалиться для вынесения вердикта.

Прошел мучительный, непереносимый час.

Они вернулись в зал бледные, не глядя ни друг на друга, ни на Аргайла или Гильфетера. Никто из них не взглянул и на Эстер, отчего у Оливера упало сердце, и он едва не задохнулся.

– Вынесли вы вердикт, джентльмены? – обратился судья к старосте присяжных.

– Да милорд, – отозвался тот.

– Вы были единодушны?

– Да, милорд.

– Признаете вы подсудимую виновной или не виновной?

– Милорд, мы сочли, что преступление не доказано.

В зале наступила гробовая тишина, от которой звенело в ушах.

– Не доказано? – недоверчиво повторил судья.

– Да, милорд, не доказано.

Судья с недовольным лицом медленно обернулся к Эстер:

– Вы слышали вердикт, мисс Лэттерли. Вас не оправдали, но вы свободны.


Глава 9 | Сборник "Чужое лицо" | Глава 11