home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



5. Наша песня не нова, начинай сначала

На следующий день столбик термометра вновь находился на нижней точке, так что было ли это минус сорок или минус пятьдесят, сказать было невозможно. Мы решили не возвращаться вечером на Никольскую, благо в царском дворце были мои «апартаменты», где хватало место и на меня, и на Платона, и на Рината, и даже на Женю. Девушке я собирался отдать небольшую спаленку, а мы бы расположились втроем в горнице.

С Никольской мы вышли, как только стало хоть немного светать, предварительно намазавшись барсучьим жиром, и закутав лицо в меха. Обыкновенно, в это время уже работали лавки и мастерские, да и в крытых торговых рядах на Пожаре, как именовалась Красная площадь, уже стояли продавцы. Сегодня же у меня сложилось впечатление, что город затаился в ожидании потепления. Обыкновенно, по Пожару сновали мальчишки, пытаясь заманить покупателей в тот или иной лабаз, но и на рядах, и на лавках висели амбарные замки, и не было ни покупателей, ни зазывал. Разве что на дверях в Казанский собор и в храм Покрова, что на Рву, замков не было – но не было и попрошаек, вероятно, то ли они остались дома, то ли их пустили в притворы.

Мне из нищих знаком был лишь Никитка-юродивый, сидевший на Пожаре зимой и летом в одном и том же рубище. Может, когда-то юродивые и ходили голыми. Но в Москве времен Годунова я не видел ни единого. Как ни странно, когда Никита меня впервые узрел, он встал и облобызал меня, сказав, что Господь внял его молитвам, но отказался называть какие-либо подробности. Я протянул ему пригоршню денег[27], на что тот взял одну и сказал:

– Спаси тебя Господи, но другие тебе нужнее – вижу, ты пустишь их на благое дело.

С тех пор у нас так и повелось – я каждый раз подавал ему одну денгу и угощение с Никольской либо с царского стола, которым он, стоило мне отойти, делился со всеми другими нищими. Вот и сейчас я нес для него горячие пирожки (точнее, горячими они были при выходе из дома), но его впервые нигде не было видно. Потом я узнал, что люди Бориса по приказу царя пригласили его во дворец, как они не раз уже делали. К всеобщему удивлению, на сей раз он согласился, но отверг теплую спаленку, и поселился в холодном подвале.

Когда мы наконец дошли до дворца, наши физиономии успели принять легкий голубой оттенок, несмотря на все предосторожности. Но, к счастью, серьезных обморожений удалось избежать, тем более что приставленные ко мне слуги растерли нас «хлебным вином», сиречь водкой. Точнее, только нас с Платоном и Ринатом – Женю увела пожилая служанка.

Когда же я попытался вякнуть, что она заночует у нас в горнице, мне было вежливо, но категорично сказано, что царица-мать не допустит греха во дворце. На мои возражения, что, мол, у меня и в мыслях ничего подобного не было, та лишь сказала:

– Женись на ней, княже, тогда пусть ночует у тебя.

– Но я уже женат…

– Тогда и не думай.

Мы с Ринатом принялись за облачения, а Платон, которому, как секретарю, полагался лишь простой кафтан и сапоги, куда-то ушел и вернулся минут через двадцать. Время уже поджимало, и мы проследовали в зал, где уже находились Щелкалов и Третьяков. Увидев Платона, Василий Иванович нахмурился было, но когда я рассказал ему о том, зачем я взял с собой и его, лицо Щелкалова просветлело, и он лишь сказал:

– Мудр ты, княже.

– Да это не я, боярине, се мои люди.

– А подбирать мудрых людишек – тоже мудрость.

Я не стал говорить, что я их и не подбирал – они «сами пришли», а лишь добавил:

– Я тебе уже говорил, Василию, что ляхи какую-нибудь подлость готовят. Но вот какую?

– Ты поведал, что они у вас в истории самозванца привозили, коего царевичем Дмитрием нарекли.

– Именно так. Причем неизвестно, кем он был на самом деле. Говорили, что он – Гришка Отрепьев, беглый монах Чудова монастыря. Только вот почему тогда никто из Чудова монастыря не опознал его? Но он и не Димитрий. А даже если и Димитрий, то не наследник он престола, не наследник. Бо брак Иоанна с его матерью, Марией Нагой, не был признан, и Димитрий не считается законным.

– Так-то оно так, – посмурнел тот, – да вот многим боярам и такой сгодился бы. Ведь они вознадеются, что вернет им сей Димитрий привилеи, кои Федор и Борис отобрали. А после можно его и незаконным объявить.

– Ну и дураки, – вырвалось у меня. – Сколько раз за всю историю выбирали человека послабее, чтобы через него править, а потом локти кусали.

– Локти кусали? – засмеялся Василий. – Добре ты придумал, надо будет запомнить.

– Так у нас говорят, – потупился я. – Как бы то ни было, надо ожидать чего-нибудь такого от поляков. Просто интересно, кого они нам подсунут под именем Димитрия… Либо не Димитрия, но кого тогда?

Вскоре объявили о приходе поляков. Те были обряжены даже пышнее, чем мы – у нас хоть хватило ума прийти не в шубах, хотя на нас и красовались меховые «горлатные» шапки. Что поделаешь, таковы здесь правила. Но держали мы их в сгибе левой руки, ведь натоплено было знатно. А поляки явились в бобрах да с соболиными воротниками, и в соболиных же малахаях – представляю себе, как они во всем в этом потели. Впрочем, увидев, что мы всего лишь в парче, они, не сговариваясь, после первых же приветствий сняли сначала шапки, а потом, через некоторое время, один за другим, и шубы. Тогда и мы сложили шапки на один из столиков.

Первые их требования были очень уж похожи на то, что в свое время мы услышали от Любомирского – возвращение к старой границе, освобождение безо всякого выкупа всех польских пленных, признание польского суверенитета над Черниговской землей и Посеймьем. Щелкалов выслушал их вежливо, несмотря на то, что он видел, как у меня все кипело, но потом елейным голосом спросил, не слишком ли им холодно было по дороге. На недоуменный вопрос Сапеги, какое это имело значение, тот ответил:

– Приехали к нам столь знатные ляхи, чтобы по морозу, да не солоно хлебавши, возвратиться в свои земли. А зачем ехать-то было? Ведь князь Николаевский предупреждал графа Любомирского – Киев-то тоже русский город, да еще и мать городов русских. Негоже, чтобы он был у иноверных. То же и с Полоцком, и с Гомелем, и с другими русскими городами… Это если не договоримся.

Начался возмущённый галдеж. Лишь Любомирский не участвовал в нем, сидя с выражением лица, которое можно было лишь интерпретировать как «я же вам говорил». Но Щелкалов чуть повысил голос:

– Ну что, гости дорогие, вам решать, хотите ли вы мира либо войны.

– Мира, конечно, – поспешил заверить нас Сапега. – Вот только скажите нам, какие вы предлагаете условия.

– А и говорить ничего не нужно, – голос Щелкалова стал еще строже. – Вам же передал наши условия князь Николаевский. И граф Любомирский ездил, чтобы ознакомить с ними круля вашего и двор его. А вы баете, что не ведаете ничего.

– Дайте нам еще два дня, – попросил Любомирский. – Мы все обсудим.

– Добро, – отрезал Василий, несмотря на то, что я чуть приподнялся, собравшись возразить. – А теперь, гости дорогие, попрошу вас к столу.

И хлопнул в ладоши три раза. Открылись двери, и в зал начали вносить одно кушанье за другим. Я увидел, что поляки стали похожи на гончих псов, завидевших дичь…


4.  Новые европейцы | Голод и тьма | 6.  Польские сети