home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



8. Уральские пельмени

Следующие дни я крутился, как белка в колесе. Новости из Невского устья были обнадеживающими – все шло, как и положено. И на Валаам, и в ладожский Успенский монастырь, и в другие места все, что было обещано и запланировано, было завезено. Дороги, мосты строились, стены городов и крепостей ремонтировались, новые пушки уже были произведены и доставлены в Нарву с крепостями, Ревель, и на западную границу. Агрономы сообщили, что посев озимых культур идет полным ходом – яровые следующим летом просто не успеют вызреть. Картофель собран практически везде, хоть и весьма мелкий практически повсеместно. Ведь было известно, что первый снег выпадет пятнадцатого августа по старому стилю.

Донесения из Чернигова и Курска также радовали – строились пограничные крепости, массово строились деревни, а особенно плотно была заселена новая граница – районы Любеча и Козлограда, который государевым указом переименовали в… Алексеев. Ребята еще издевались – мол, теперь понятно, кто у нас козел.

А вот погода ухудшилась – теперь температуры в Москве были в пределах шести-семи градусов, дул сильный холодный ветер, дождь лил, не переставая, и многие дороги попросту размокли. Конечно, их усиленно мостили – камнем, где он имелся, а в большинстве своем досками – ведь теперь многие запасы были съедены, и народ перебивался грибами, рыбой там, где она была, и заработками – их выплачивали частично серебром, но в основном натурой, зерном, солениями, теми же грибами и рыбой. Хуже всего, по рассказам переселенцев, было там, где рядом не было ни дорог, ни крупных рек, ни монастырей – туда просто не могли вовремя доставить достаточные объемы продовольствия. Мне вспомнилось, что в девятнадцатом веке во время неурожаев голодали в первую очередь там, куда не шли железные дороги. Примерно то же происходило и у нас. Пусть количество жертв исчислялось не миллионами, а тысячами, но меня свербило осознание того, что я не справился со своей целью – спасти свой народ от голода.

Наши летучие отряды действовали и в таких местах – доставляли продовольствие, а также проверяли купцов, помещиков и монастыри на предмет утайки излишков. Уже не одна сотня помещиков и игуменов была доставлена в Постельничий приказ или воеводам на местах, и не один из них провел день привязанным к новосозданному Позорному столбу на Пожаре, либо в других крупных городах. Но сведения о голодных смертях приходили со всех сторон, и многие деревни обезлюдели – население их стремилось кто в города, кто в Невское устье, кто на юг. О массовой смертности среди монахов докладывали и из некоторых монастырей; туда мы направляли продовольствие в первую очередь, ведь это означало в частности, что монастыри раздали все, что имели сами.

Патриарх издал указ, на два года освобождающий всех мирян от обязательных постов, кроме Великого, и разрешающий даже монахам вкушать рыбу во все дни, кроме Сочельника и Страстной седмицы, тогда как Борис разрешил охоту во всех лесах, включая царские, всем сословиям. Конечно, эти меры должны были помочь, равно как и усиленные доставки продовольствия через Новгород, Чернигов, и Невское устье.

Приходили и караваны из Крыма, но их было все меньше – все, что нам пообещали по результатам мирного договора, было доставлено в сроки, а новые поставки были весьма и весьма недешевыми, да и, как мне сообщили, поляки перекупали все, что могли – у них тоже был голод, причем масштабы его были, несмотря на более мягкий климат, не меньше нашего – ведь там никто не кормил людей бесплатно, а личной свободы у крестьян не было и уйти они никуда не могли. Более того, в Алексеев – и частично через Днепр – то и дело приходили беженцы с той стороны, рассказывавшие, что многим их помещикам было просто наплевать на крестьян – «бабы еще нарожают». Докладывали мне и о том, что некоторые крымские караваны разграблялись при проходе через Речь Посполитую.

Одиннадцатое августа по новому стилю в город через Покровские ворота въехал вестовой, потребовавший, чтобы его доставили к «князю Николаевскому». Я как раз был с инспекцией в Покровской школе, которая первого сентября по новому стилю должна была открыться на новый учебный год, и мне сообщили с Никольской о скором прибытии Никиты Строганова. Я и встретил его прямо у ворот.

– Никита Григорьевич, здоров буди!

– И ты будь здоров, княже! А я к тебе, как и обещал.

Я пригласил его к нам на Никольскую, а он ответствовал:

– Лучше ко мне в Котельники – ближе будет. Да и подустал я. Зато угощу тебя блюдом из наших мест – ты такового никогда не видел.

– Неужто пельмени? – спросил я, а у Строганова глаза на лоб вылезли.

– Откель ведаешь?

– Слыхал я о них, – нашелся я, ведь мне рассказывали, что пельмени первоначально были известны лишь на Урале и из Сибири, а в центральную Россию попали, вероятно, где-нибудь в начале девятнадцатого века.

Лицо Строганова разгладилось, в глазах появилась хитринка:

– Ну вот и попробуешь у меня. Кстати, твои рудознатцы тоже со мной приехали, приедут чуть позже, не умеют быстро верхом ездить. Я скажу, чтобы Игоря и Леньку твоих тоже позвали.

– Добро! А другим пусть передадут, дабы на Никольскую ехали.

Обыкновенно стол был бы завален едой. Но Строганов мне подмигнул:

– Сначала мои пельмени попробуешь.

Были они выше всяких похвал – слепленные вручную, побольше, чем обычно у нас, а еще посыпанные перцем – такое себе мог позволить лишь богатый человек. К ним принесли два кувшина персидского вина «из города Шираза», которое слуги споро разлили нам по редким и очень дорогим в этих краях бокалам венецианского стекла. Тосты еще известны не были, но я поднял бокал и сказал:

– Твое здоровье, Никита Григорьевич!

Купец удивился, но ответил в такт:

– И твое, княже!

Он осушил свой стакан до дна, а я лишь отпил несколько глоточков, наслаждаясь и правда изысканным вкусом вина – намного лучше, чем то, что я пил в Испании и даже здесь, при царском столе.

Я не удержался и спросил:

– Никита, а сметана у тебя есть?

– Есть, конечно, как же не быть, – сказал он удивленным тоном, но приказал слугам принести сметаны. Была она мало похожа на ту, к которой я привык в будущем, не столь однородная, зато весьма густая и очень вкусная. Я поругал себя мысленно за то, что ни разу ее не ел, пока был здесь; впрочем, на дворянских столах ее, как правило, не подавали.

Я зачерпнул ее ложкой и добавил к пельменям, затем перемешал. Строганов смотрел на меня с недоумением, затем и сам попробовал.

– А се тебе откель ведомо? – спросил он строго.

– Тоже слыхал от человека, на Урале побывавшего. – Увидев, что Строганов еще более изумился, поправился: – На Камне.

– А кто он?

– Да не знаю, встретил по дороге. Купец некий. Ходил к персам.

– Тогда розумею. И вкусно-то как получается. Теперь сам тоже буду так есть.

Вскоре прибыли мои ребята – Игорь Леднёв, главный геолог, и Миша Ткаченко, «купец», посланный с геологами. Вечер продолжался – рябчики, оленина, осетр… было пусть не так изысканно, как у Бориса, зато, если честно, намного вкуснее. И лишь потом, когда все наелись, Строганов сказал мне:

– Спаси, Господи, тебя княже, за рудознатцев. Нашли они и медь, и серебро, и железную руду, и каменья разные – красные, зелёные. А еще они научили моих людей строить печи для выплавки железа, серебра и меди, да и иному многому. Каленое железо[31] у них знатное получилось.

Вот только Мишка твой из меня все жилы вынул, раздел меня догола. Десятая часть всего каленого железа и всей меди – твоя. То же и с серебром, и с каменьями. Не бойся, все честь по чести будет.

– А я и не боюсь. Слово ты дал, Никита, а слово твое крепкое, – сказал я. – А что еще?

– Договорились мы, что район Екатеринбурга…

– Это где это такой? – у меня сложилось впечатление, что еще немного, и у Строганова разовьется хроническое пучеглазие.

– Ну, от реки Тагил и далее к полудню, – сказал Мишка. – Так вот, всё, что там в земле – все наше. Руду – серебряную, медную, железную – к Никите Григорьевичу на заводы, а после выплавки половина его, половина наша. А можем свои заводы на этих землях ставить.

– Добро! – Я еле-еле совладал с собственным лицом. Значит, нашими будут богатейшие залежи Среднего и Южного Урала. Я обратил внимание, что про золото и самоцветы нет ни слова. Конечно, Борису придется о том рассказать, тем более, что после нашего ухода я хочу бОльшую часть отправить в казну, лишь на поддержание Невского устья и других наших владений пойдут некоторые суммы, и руда для наших заводов.

– И, кроме того, – вновь заговорил Никита, – я привез, как и обещал, соль, сушеную и соленую рыбу, и товары от персов – зерно, кишмиш, сушеные плоды, масло смоковницы, и вино, такое, каковое мы с тобой пьем. Да и твою долю серебра, меди и железа, все как обещано. Часть уже здесь, а другое было по воде доставлено в Тверь, где я купил две фактории – одну тебе, одну мне.

А еще я доставил в монастыри в Казань, в Нижний Новгород, и в иные города, рыбы и персидских товаров, дабы раздали голодным. И сказал монахам, чтобы слабым и немощным отдавали за так, а другим – за работу.

– Благодарю тебя, Никита!

– И, как ты мне и говорил, я принимаю переселенцев – мне людишки нужны на добычу, на заводы, на иное… Много пришло, и еще идут.

– Добро, Никита. Спаси тебя Господи!

– А я, чай, не русский человек-то? Русский и христианин. Токмо вот что еще. – Он смутился, а я понял, что последует причина сего аттракциона невиданной щедрости. Ведь он не только сделал все, что обещал, но и еще много чего.

Чуть помедлив, он выпалил:

– Серебро нужно в казну сдавать, ведаешь ли?

– Ведаю. Чтобы сделали из них монеты.

– А, может, государь даст мне привилей, дабы сам деньги чеканил из добытого-то серебра? Все будет честь по чести, денга, копейка… мыслю и другие «монеты» сделать, так их именуют немцы – может, вплоть до рубля. Ты же меня знаешь, я не обману, веса в них будет ровно столько, сколько нужно. А казне – одна монета от десяти. И тебе – одна из двадцати.

Я вспомнил Акинфия Демидова, который в восемнадцатом веке якобы чеканил «свои» монеты, а, когда его Анна Иоанновна спросила про них, сказал: «Матушка государыня, все мы твои, и все, что у нас есть – твое, и работа наша – тоже твоя». Легенда, конечно, ведь при жизни Анны Иоанновны на землях Демидова еще не нашли серебро, но хороший монетный двор Руси не помешает, а то все эти «чешуйки»[32] – несерьезны. И почему бы Никите не заняться тем же самым, но с разрешения властей?

– Поговорю я с государем. Вот только, мыслю, одной монетой от десяти ты не отделаешься.

– Да ведомо мне, – улыбнулся Строганов. – Но купец я, к торгу приучен. А твой Игорь мне все уже рассказал про то, как монеты делают – и про монетные прессы, и про гурт, дабы никто не отпиливал кусочек, и про изображения на монетах.

Уже становилось темно, и я обнялся со Строгановым, пообещав ему, что, как только поговорю с Борисом, дам ему знать и приглашу его на трапезу к себе. И мы отправились домой, взяв с собой эскорт из его людей – а то мало ли что.


7.  Дочь Малюты | Голод и тьма | 9.  Первый месяц зимы,