home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Щеголь Павловских времен. Иван Брызгалов

Обычно щеголем называют человека, который рядится в платье самого новомодного фасона, да и сам механизм моды традиционно связывают с принципом новизны в культуре. А что сказать о франте, который разодет по последнему слову моды… «времен Очаковских и покоренья Крыма» или иной седой старины и следует ее правилам неукоснительно, с педантической точностью?

В 1810-е – 1830-е годы на улицах северной столицы мелькала презабавная фигура бригадира Ивана Семеновича Брызгалова (1753–1841), одетого в строгом соответствии с дресс-кодом давно почившего в бозе государя Павла I. Можно было бы считать такую блажь делом его личного вкуса (прославленный фельд-маршал Михаил Каменский тоже носил косу и армейский мундир прусской формы, в котором был отставлен при Павле), однако Брызгалов беззастенчиво и с нарочитой помпой всячески сие афишировал.

Он устраивал пешие выходы, на которые сбегались и стар и млад. И было чему дивиться: все носили английские фраки и круглые цилиндрические шляпы, а тут является этот Брызгалов в прусском мундире малинового цвета, напудренном парике с длинною косою, в шляпе с белым плюмажем и широкими галунами, с огромными ботфортами и шпорами. В правой руке он держит огромную бамбуковую лакированную трость, обвитую яркими узкими лентами. Он исполнен величия, шествует чинно, и для пущей торжественности всегда в сопровождении двух сыновей-инвалидов с громадными головами (их называли «головастиками брызгаловской Кунсткамеры»), заплетающимися ногами, волочившимися по земле руками. Сии великовозрастные молодцы в белых канифасных панталончиках и в желтых гусарских сапожках вооружены были бумажными саблями, а в руках держали игрушечные деревянные ружья. А когда уличные мальчишки особенно докучали им приставаниями и подначками: «Брызгалята, у, у!» или «Бригадирские щенки!», те по команде милого родителя «пали!» стреляли в озорников горохом.

Примечательно, что А. С. Пушкин посчитал феномен Брызгалова значимым в истории отечественной культуры. «Полоумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами», – записал поэт в своем дневнике и сделал характерное пояснение: «Замеч[ание] для потомства». Так чем же интересен нам, потомкам, этот реликт павловских времен, чей наряд еще в пушкинскую эпоху воспринимался как шутовской? Почему дресс-код Павла I, насаждаемый грубыми полицейскими мерами (гауптвахтой, розгами, ссылкой в Сибирь и т. д.), нашел в его лице столь фанатичного ревнителя? Почему наш бригадир положил остаток жизни на то, чтобы всем и каждому напоминать о «мрачном» царствовании Павла, словно о золотом веке? И знал ли Пушкин о том, что под малиновым мундиром Брызгалова билось сердце злодея?

Сама фамилия Брызгалов – говорящая, ибо в старину прозвание «Брызгало» давали человеку упертому, который, не выслушав собеседника хорошенько, готов был спорить и скандалить – что называется, слюной брызгать в запальчивости. И впрямь, стоило только кому-то высказать при Иване Семеновиче что-то не вполне лестное в адрес императора Павла, тот тут же бросался на обидчика, как на заклятого врага, и с пеной у рта защищал его благословенную память. А все потому, что годы его царствования были для него, бригадира Ивана Брызгалова, желанным и счастливым времечком, когда, казалось, и карьера его задалась, и капризница Фортуна улыбнулась так широко и безмятежно.

Сын зажиточного дворцового крестьянина Тверской волости, он достиг Северной Пальмиры и по протекции дальнего родственника был принят на службу в Гатчинский дворец Павла Петровича, тогда цесаревича, сперва в качестве придворного истопника. Надо сказать, что должность истопника – лакея, следившего за чистотой покоев, существовала еще в Московской Руси и всегда пользовалась особым доверием царя. Она часто служила трамплином для дальнейшего карьерного роста. Новоиспеченный истопник никакими способностями не отличался, в грамоте был не силен, да и красотой не блистал. Вот как живописует его современник: «Физиономия Брызгалова была крайне невзрачная: сухая, морщиноватая, буро-красная, с крючковатым, узким, тонким носом в виде птичьего клюва, белесоватыми глазами, выглядывавшими почти всегда сердито из-под черных широких и густых бровей, слегка напудренных. Прибавьте к этому необыкновенно продолговатый, костлявый, узкий, выдающийся подбородок, всегда тщательно выбритый, да во рту у него торчало несколько зубов желто-бурого цвета, узкие же губы всегда были искусаны, в ранках, иссиня-фиолетовые, точившие из себя кровь, какою нередко была испачкана нижняя часть этого далеко не интересного и не привлекательного облика». Однако великий князь Павел Петрович, которого называли «врагом мужской элегантности», разглядел в Иване Семеновиче скрытые от прочих достоинства и возвысил его, назначив камер-лакеем, а затем и гоф-фурьером своего двора. Когда же сей государь в 1796 году взошел на престол, Брызгалов был пожалован чинами обер-гоф-фурьера и статского советника. Он тогда и женился по уму, взяв себе в супруги дочь придворного служителя Зимнего дворца со знатным приданым. В 1798–1799 годах наш герой в чине полковника командует Санкт-Петербургским гарнизонным полком. Наконец в ноябре 1799 года – пик карьеры Брызгалова! – его производят в бригадиры и назначают кастеляном внутренних дворов с обязанностью наблюдать за поднятием и опусканием мостов, коими был окружен Михайловский замок.

По кончине императора Павла Иван Семенович всю оставшуюся жизнь только и делал, что неустанно курил ему фимиам. Он серьезно утверждал, что дожидается возвращения сего государя из дальнего путешествия и что тогда напляшутся те, кто считал его умершим. Он не пропускал ни одной панихиды по Павлу и падал ниц перед его саркофагом. Весь дом его полнился картинами, гравюрами, бюстами, статуями и статуэтками державного кумира. Казалось, время остановилось для Брызгалова и он замурован в нем, как сонная муха в янтаре. Все-то он мерил старым аршином! По старой памяти ему оказывал покровительство всесильный Алексей Аракчеев и в день ангела Брызгалова, 25 июня, всегда посылал в подарок пакет с ассигнациями. А когда Ивану Семеновичу случалось проходить по Литейной мимо дома этого временщика, он, бывало, спрашивал привратника:

– А что, барон дома?

Ему отвечали, что его сиятельство граф у себя.

– Никакого александровского графа я знать не знаю, я ведаю лишь павловского барона Аракчеева, Алексея Андреевича.

И Аракчеев, хотя и тяготился назойливой фамильярностью экс-кастеляна, принимал его ласково, приказывал подавать водку с закуской и напоследок говорил:

– Не забывай, Семеныч, меня и мою тминную!

Однако наиболее наглядно истовая преданность императору материализовалась в павловском платье Брызгалова, которое тот не снимал сорок лет кряду. О том, что же побуждало Ивана Семеновича рядиться таким экстравагантным образом, мнения разнились. Кто-то видел в этом искреннее проявление любви к императору, иные объявляли Брызгалова помешанным и отказывались искать логику в таких его «диковатых» выходках. Большинство, однако, сходилось на том, что он лишь симулировал юродство и тем самым ловко устраивал свои дела. И были правы: при всей фанатичной любви к Павлу Брызгалов все же стремился извлечь из всего, что связано с памятью о нем, материальные выгоды.

Надо заметить, что бессеребренник – это не про Ивана Семеновича сказано. Он знал, что фасон его мундира оживлял у вдовствующей императрицы Марии Федоровны память о горячо любимом муже, а для Александра I служил немым укором из-за его невольной вины в убийстве отца. И он не преминул этим воспользоваться – добился того, что эти августейшие особы изъявили готовность определить детей Брызгалова в самые престижные учебные заведения Петербурга. При этом оборотистый бригадир, прикинувшись нежным родителем (каковым никогда не был), объявил, что расстаться с детишками никак не сможет, и получил на их «надлежащее воспитание» весьма внушительную сумму. Однако денежки на попечительство прикарманил, а воспитание чад ограничил начатками русской грамоты, которые сам же втемяшивал в их большие и на диво бестолковые головы при посредстве своей знаменитой трости, которую изящно называл «портером»[5].

Брызгалов не гнушался и тем, что давал деньги в рост, а в те времена это почиталось делом презренным. Был он одержим и какой-то неукротимой страстью к попрошайничеству. Причем выпрашивал даже предметы, вовсе ему не надобные. Читать он не любил, а вот у своего давнего знакомца, действительного статского советника Михаила Киселевского, клянчил то книгу, то журнал, то афишку, то какой-нибудь печатный придворный церемониал – откроет титул, глянет на гравированные картинки, прошелестит страницами, и на полку! А как-то выпросил у него «Историю государства Российского» почтенного Николая Карамзина, просмотрел том, да и вернул обратно, сказав, что сказку об Илье Муромце он, «по чувствиям своим, более одобряет».

Когда 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось наводнение, ему удалось спасти почти все свое имущество, в том числе и парадный малиновый мундир. Между тем он подал прошение императору Александру I, в коем исчислил свои якобы невосполнимые потери, присовокупив к ним и помянутый мундир, за который просил немалую сумму. И обернул дело так, что будто бы он, Брызгалов, еще и о государственной экономии печется и даже выступает в роли филантропа: «Всепокорнейше прошу повелеть выдать мне на мундир лишь две сотни рублей, – настаивает он, – обходится же он ежегодно казне в три сотни, и таким образом одну сотню я жертвую людям, потерпевшим от ярости водной стихии».

Надо сказать, Иван Семенович часто напускал на себя личину благотворителя и человеколюбца – и все корысти ради. Рассказывали, что он выманил из деревни свою единокровную родню – престарелую тетушку, сестер и племянниц – и поселил их в своей квартире, оказалось, для того, чтобы сэкономить на прислуге, ибо все эти жилицы были разом обращены в кухарок, прачек, посудомоек. И не дай бог такой «нахлебнице» пожаловаться на судьбину: новоявленный их «благодетель» тут же пускал в ход свой «портер». Если же бунтовщица выказывала особую непокорность, то была сопровождаема в полицейский участок. Разумеется, Брызгалов выставлял здесь ослушницу не сродницей вовсе, а своей крепостной. Понятное дело, стражи порядка его высокородию бригадиру верили на слово, так что несчастную после порки посредством «портера» наказывали еще и розгами.

А для владельцев домов, где нанимал квартиры Брызгалов, он был и вовсе сущею язвою – кляузничал, затевал длительные судебные тяжбы, бомбардировал начальство. Его бесконечное ябедничество, доносы так умучили обер-полицмейстера Петербурга Сергея Кокошкина, что тот сделал его имя нарицательным. Это с легкой руки Кокошкина человека скандального, назойливого и придирчивого стали называть «Брызгалов № 2».

Лишь однажды в жизни обратился он из аспида в саму услужливость и предупредительность. И виной тому не оставившая его и в старческие годы изрядная похотливость, что называют, «бес в ребро», в жертву чему он готов был принести все свои дряхлеющие силы. Этот видавший виды амурщик присмотрел себе дочь купца-лабазника, аппетитную пухленькую девицу, годившуюся ему в правнучки, и объявил ее отцу о самых серьезных намерениях. Лабазник был крайне польщен, что дочь его станет почти генеральшею, и охотно благословил сей неравный брак. Жажда собственника настолько овладела Брызгаловым, что он оковал молодуху цепью таких несусветных запретов, перед коими и домостроевские порядки показались бы кодексом женской эмансипации. Он следил за каждым ее шагом, запирал на ключ, не подпускал к ней и женскую прислугу, работу коей, даже самую черную, выполнял сам (очевидцы видели, как его высокородие выносил за женой ночную вазу). И при этом подобострастничал перед ней и отвратительно сюсюкал, вызывая у нее стойкое чувство гадливости. Такое затворничество, отравляемое еще докучливыми ласками сладострастного старца, превратило цветущую деву в подобие мумии и уже через год свело ее в могилу.

Шло время, вот уже сменились три поколения петербуржцев, а Брызгалов продолжал мозолить всем глаза своими шутовскими выходами. Когда же встречал насмешки, грозил своей увесистой тростью и что-то злобно бормотал. Не удивительно, что комически-карикатурный бригадир стал объектом шаржей и карикатур петербургских рисовальщиков.

Известны два портрета Брызгалова, выполненные знаменитым художником Александром Орловским. Один живописует его в маленькой треуголке, с косой, с кульмским крестом на груди; на небритом подбородке волоса стоят щетиной. Второй, рисунок (литография Карла Беггрова), изображает обращенного к зрителю спиною сутуловатого старика, прогуливающегося по Адмиралтейской площади. На нем мундир павловских времен, на голове перевязанная лентою длиннейшая коса, тянущаяся до талии во всю спину; на ногах – ботфортища невероятного размера. Под рисунком надпись: «Всем в Петербурге известный малиновый мундир времен Павловских, коса которого лучше его рожи изображает его персону».

Портрет-шарж Брызгалова с такой надписью (ее, по слухам, придумал известный остроумец князь Василий Мещерский) имел любопытную историю. Книгопродавец Иван Заикин выставил его на продажу, и от покупателей не было отбоя. Видя, что товар ходкий, картинку выставили в рамке под стеклом у входа в лавку, и все только и спрашивали: «Подай-ка Брызгалова в его малиновом мундире!» Торговля шла весьма бойко, пока в лавку Заикина не заглянул сам оригинал портрета – Иван Семенович Брызгалов собственной персоной. Вот уж досталось тогда незадачливому купчишке! Отчаянно размахивая тростью, Иван Семенович, осыпав Заикина площадными ругательствами, потребовал изъять «проклятый портрет» из продажи, а на рисовальщика грозился подать в суд за оскорбление этой самой «персоны». Он напирал на то, что верой и правдой служил императору Павлу, а ныне царствующий государь, как любящий сын своего отца, не отдаст его, Брызгалова, на посмеяние и обиду каким-то там прощелыгам. В довершение ко всему он запечатал сургучом тюк со всеми экземплярами портрета, строго наказав печатей не трогать.

Между тем Орловский заручился поддержкой обер-полицмейстера Петербурга, генерала Ивана Горголи, а тот распорядился снять с тюка печати и, хотя не выставлять портрет на витрине лавки, но продавать всякому, кто пожелает. Но Брызгалова не проведешь: он явился опять и закричал благим матом, мол, никакого такого Горголи он знать не хочет, а знаком был коротко с прежним градоначальником Федором Эртелем, вот тот такого злодейского приказа нипочем бы не отдал. И опять про то, что сам царь-батюшка его, бывшего кастеляна, ценит и любит и неправды не попустит; да и на супостата, этого рисовальщика, в суд подано, а пока дело не решено, продавать его мерзостный пасквиль строго возбраняется.

Словом, вышел целый скандал: к дверям лавки набежала целая толпа, которую тщетно пытались успокоить городовые и будочники. В результате все интересанты, включая и «виновника торжества», отправились на дрожках прямиком к обер-полицмейстеру для увещевания. И не единожды Горголи вызывал к себе Брызгалова и пытался утишить его гнев. Наконец, спустя две недели споров и препирательств, было достигнуто соломоново решение: насмешливая надпись, столь оскорбительная для бригадира, была зачернена, сам же портрет-шарж дозволялось продавать в книжных лавках обеих столиц (экземпляр его хранится ныне в Русском музее).

Нельзя не сказать и об одной тщетной потуге Брызгалова быть востребованным в новое время, за которым он решительно не поспевал. В 1829 году, во время первой турецкой кампании, Иван Семенович сочинил прожект о Крестовом походе России против Турции для отвоевания Гроба Господня из рук неверных. Для этого он предлагал сформировать специальный Российский полк, которому, по его разумению, надлежало идти в бой с басурманами под святыми хоругвями, и уже одно это будто бы приблизит час победы.

Не говоря о вопиющих огрехах слога и грубых нарушениях правил грамматики в сем сочинении, поражает, с какой скрупулезной точностью Брызгалов исчисляет личный состав воинства: «Во всем полку назначено быть строевых чинов: генералов, штаб- и обер-офицеров и унтеров и рядовых строевых 34 356 человек, нестроевых разных чинов 7191 человек, попов всяких и прочего духовенства 192, лекарей и медицинских чинов 77, при медицинских госпиталях разных чинов 1074, мастеровых 4320, при обозе разных чинов 5020» и т. д. Откуда эти конкретные цифры? Нет ответа. И быть не может, поскольку взяты они с потолка, причем человеком вздорным, к тому же никогда пороху не нюхавшим. Кроме того, для успеха операции он предлагал взять в поход двух своих сыновей (инвалидов с заплетающимися ногами!): «пущай идут с вами в Иерусалим, выгоняют Турков и зо всеи Греции». И ведь Брызгалов придавал этому проекту огромное значение – он предназначался для государя Николая I, у которого бригадир добивался личной аудиенции «для пополнения словесно о важнейших обстоятельствах всему прожекту принадлежащих»! Стоит ли пояснять, что император прожектера не принял…

Зато о бригадире вспоминали всякий раз, когда при дворе затевали балы-маскарады в мундирах времен Павла I. Например, 6 февраля 1835 года государь, как бывало при живом родителе, нарядился в форму полковника Измайловского полка, статс-секретарь Виктор Панин был одет дитятей рубежа веков, а шталмейстер двора граф Алексей Бобринский щеголял именно в мундире `a la Брызгалов.

Казалось, павловский кастелян настолько сросся с той эпохой, что и спустя десятилетия оставался живым и каким-то ее необходимым воплощением. И похоронен был Иван Семенович в том же малиновом бригадирском мундире, в каком обыкновенно шествовал по петербургским улицам. Согласно духовному завещанию Брызгалова, миниатюрный портрет Павла I, выполненный из слоновой кости, был положен с ним в гроб.

«Время, все истребляющее, все более и более покрывает забвением странности сего несчастного царствования», – говорит о времени Павла I литератор Филипп Вигель и называет «шутовской наряд» Брызгалова «последним его памятником». И в этом, думается, и состоит отмеченный А. С. Пушкиным живой интерес к этому историческому феномену.


Тирания моды. Павел I | Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи | Галстук от Горголи. Михаил Магницкий. Иван Горголи