home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Жорж Жак Дантон

Жоржа Жака Дантона, одного из крупнейших лидеров Великой французской революции, можно без преувеличения и тени иронии назвать «гигантом мысли и отцом французской демократии». Даже сейчас, через века, невозможно не поддаться обаянию личности этого человека, одного из самых способных политических деятелей за всю историю Франции.

Жорж Жак Дантон был, наряду с Робеспьером и Маратом, одним из лидеров партии якобинцев, тем, кто стоял у истоков первой Французской республики. Благодаря своей харизматичной внешности (высокому росту, резким чертам лица), ораторскому дару и знанию народного языка он приобрел необычайную популярность в массах.

При этом оценки личности Дантона в истории чрезвычайно противоречивы. Революция, в которой он прославился и проявил себя, была названа Великой профессиональным революционером В. И. Лениным. Французы же ее великой не называют. Они называют ее просто революцией. Французская революция конца XVIII века была великой трагедией! И в этой великой трагедии среди тех, кто был на первых ролях, был, безусловно, Жорж Дантон, выдающийся, великий актер этого кровавого спектакля.

Так кем же был Жорж Дантон? Благородным трибуном или циником и манипулятором народным мнением, революционером или тайным монархистом? Юрист и адвокат, сторонник реформ и правосудия (слово «правосудие» в его жизни очень важно), он стал одним из основателей революционных трибуналов, которые являют собой противоположность нормальному правосудию.

И наконец, народ в первую очередь интересуется: так крал он революционные бюджетные деньги или не крал? Брал взятки у всех, у кого можно, начиная с короля, или не брал? Откуда в пламенном революционере чисто мещанское стремление к материальным ценностям, особнякам, поместьям? И этот вопрос, надо сказать честно, по сей день в какой-то мере остается открытым.

Впрочем, в фигуре Дантона подкупает даже не величина его неоспоримых политических заслуг, а его чисто человеческая притягательность. Ну как без симпатии относиться к гиганту, в котором жизнь била через край? Как устоять перед символом жизнелюбия, в котором всего было чересчур: ума, таланта, силы, открытости, щедрости, великодушия, умения любить и прощать? Как не восхищаться человеком, который один мог бы послужить Дюма моделью сразу для всех четверых мушкетеров: острый ум и энергия д’Артаньяна соединялись в нем с силой и добродушием Портоса, изворотливость и дипломатический талант Арамиса – с благородством Атоса. Франция по праву гордится своим трибуном – таких ярких и харизматичных личностей, как Дантон, в мировой истории революций еще поискать.

И он оценил себя сам, великий мастер давать определения, совершенно правильно на пороге смерти. Сказал палачу: «Покажи мою голову народу после того, как она упадет с плеч, ибо она этого заслуживает». Он не сказал на прощание: «Я хороший или я плохой» – он сказал: «Я останусь в Истории». И не ошибся.


Детство будущий трибун провел в сельской обстановке, в Шампани.

Отцом родившегося 26 октября 1759 года и крещеного под именем Жоржа Жака мальчика был прокурор бальяжа Арси-сюр-Об Жак Дантон, предки отца – из крестьян Шампани, многие поколения трудолюбивых людей с мозолистыми, узловатыми руками, которые пахали эту землю, способную дать хороший урожай, только если вложить в нее много усилий.

Маленький, захолустный, ничем не приметный городишко Арси. Но к концу своей жизни Дантон все больше полюбил это место – именно за тихую речку, за красивые леса, за спокойствие. Последние пять лет своей жизни он видел мало покоя, и под занавес его тянуло к тишине.

Жорж Жак был четвертым ребенком в семье. Семья, конечно, даже не подозревала о великом будущем одного из своих отпрысков, ничего, как говорится, не предвещало… За маленьким Жоржем пока закрепилась одна слава: своим зычным голосом младенец мог поднять на ноги всю округу.

Когда Жорж немного подрос, проблем стало больше. Ребенок был балованным любимцем матери, истинным «дитятей природы», неуправляемым чертенком, целыми днями крутился на скотном дворе, играл с ягнятами, высасывал молоко прямо из вымени коров. Последнее обстоятельство довело до бешенства домашнего быка, и тот распорол рогом губы нахальному мальчишке. Маленький Жорж затаил обиду и через несколько лет попытался отомстить животному. Коррида закончилась для тореадора проломленным носом и твердым принципом: никому и никогда не мстить.

Когда Жоржу минуло три года, умер его отец, и семья оказалась в тяжелом финансовом положении. Новый муж матери Дантона, Жан Рекорден, был человеком добрым, но неудачливым, а потому не мог толком обеспечить семью. Тем более что пасынок создавал ему немало проблем. Жоржа как «лентяя и смутьяна» с треском выгоняли из всех пансионов, куда пристраивал его отчим.

В 1771 году его отдали в Духовную семинарию в городе Труа. Армия или духовенство – это был единственный реальный путь для мелких буржуа в то время во Франции сделать карьеру.

Семинария сделала Дантона закоренелым атеистом. Он потом говорил: «Попы всяческие меня раздражают, что протестантские, что католические». Не нравился ему, кстати, и культ Высшего существа, который насаждали некоторые деятели Французской революции, он был против любых культов и ритуалов.

Через год ему удалось добиться перевода в коллеж более светский. В семинарии, а потом и в светском пансионе в Труа он проникся интересом к Древнему миру. Он занялся античным красноречием и изучением жизни таких мыслителей, как Тит Ливий, Плутарх. Это оказало на него большое влияние, и то, что он добавил к своим природным данным приемы великой античной риторики, сыграло потом в его жизни очень заметную роль. Тут его уже никто не мог обвинить в недостатке знаний – «смутьян» Дантон был лучшим учеником по латыни и языкам, а его упражнения в области риторики – гневные речи против наказаний – учителей просто пугали.

Во время Французской революции, наряду со многим другим, что происходило во время этой революции, сложился культ ораторского искусства, которое представляло собой состязание ораторов. А Дантон был одним из самых лучших ораторов.

Получив образование, Дантон решил попробовать себя в юриспруденции. Готовясь к адвокатской профессии, он познакомился с литературой XVII–XVIII веков и стал масоном. Работу начинающий юрист собирался искать в Париже, где на первых порах позарез нужны были хоть какие-то деньги. Жорж мог потребовать от матери свою часть наследства – полдома и несколько тысяч ливров, оставленных ему отцом. Но эти деньги были вложены в и без того не процветающее дело отчима. Чтобы не разорить его совсем, Жорж сделал первый из последующих многочисленных подарков родне – отложил получение наследства на бесконечное «потом» и уехал в Париж с 25 ливрами в кармане.

В то время Дантон не был революционером, он просто хотел сделать нормальную для буржуа карьеру, стремился попасть в Королевский совет. Прибыв в Париж, где ему предложили быть переписчиком бумаг, он сразу проявил характер в королевской прокуратуре, заявив: «Что? Я появился в Париже не для того, чтобы переписывать бумаги». Его наниматель сказал: «Ох, люблю наглецов!» – и взял Дантона к себе на службу чуть-чуть более почетную, чем переписывание бумаг.

Довольно скоро Жорж понял, что надо продолжить самообразование. Его любимыми авторами стали Монтескье, Руссо, Дидро, особенно он любил последнего. Штудировал знаменитую энциклопедию Франции, очень любил Корнеля, Мольера, зачитывался Шекспиром, он «ваял себя». Но понял, что без университетского диплома ему ничего не светит.

Дантон готов был трудиться на службе короля, продвигаясь по служебной лестнице за счет своих личных талантов. И вот он уезжает в город, где короновали французских королей – Реймс, там Дантон, видимо, что-то предпринял и подозрительно быстро возвратился с университетским дипломом.

Преуспеть в столице молодому человеку, хоть и с дипломом, но без денег и связей, было делом почти нереальным. Но Дантону это удалось. Общительный, обаятельный и талантливый, он легко находил работу, еще легче – друзей, быстро завоевывая общие симпатии. Грубоватый гигант с некрасивым лицом, изуродованным шрамами и оспой, он преображался, когда говорил. Перед его юмором, красноречием и темпераментом устоять было невозможно.

Кафе «Парнас», куда юноша захаживал каждый день, преображалось с его появлением, а молоденькая дочь хозяина Габриэль расцветала от счастья, едва завидев своего громогласного ухажера.

Ее отец, г-н Шарпантье, был вовсе не против устроить счастье молодых. Но при условии, что «вольный» юрист Дантон купит себе хорошую должность. Должность вскоре нашлась: приятель Дантона, собираясь жениться, продавал свое место адвоката за 78 тысяч ливров. Родные Жоржа, покончившие с долгами, смогли наскрести только пять тысяч. Но будущий адвокат провернул гениальную комбинацию: он разбил выплату на несколько частей, а деньги на большую часть требуемого взноса занял у… невесты продавца, понимавшей, что если продажа затянется, то замуж она может и не выйти. Вторую часть суммы – в счет будущего приданого – Жорж занял у отца Габриэль, а третью отсрочил на четыре года. В результате в 1787 году молодой Дантон официально купил место адвоката при Совете короля. Они продавались, и это было легально.

Каков же был смысл его деятельности, которой он занялся буквально накануне штурма Бастилии? Все было очень буржуазно – помогать консультациями, подготовкой документов людям состоятельным, ведь крестьяне туда не обращались, ибо не имели никакой существенной собственности. А вот буржуа, которые хотели закрепить свою собственность, обращались, да и аристократы – подтвердить свои наследственные права, разрешить спор и т. д.

В общем, совершенно буржуазная деятельность «на страже режима», и, вступая в эту должность, Дантон произнес традиционную адвокатскую речь (это тоже была обычная практика), избрав такую тему: «О политическом и моральном положении страны в отношении к правосудию». Речь завершалась фразой: «Горе тем, кто провоцирует революцию. Горе тем, кто ее делает».

Итак, Дантон и не предполагал, вероятно, что вскоре будет вовлечен и с восторгом включится именно в революцию. А пока он получил хорошую должность, любящую жену и кучу долгов, с которыми он так до конца и не рассчитался.

Для успеха адвокатской практики демократ Дантон несколько «облагородил» свою фамилию, на время став мэтром д’Антоном. Впрочем, «дворянство» его просуществовало недолго – Жорж почувствовал приближение революции.

В Париже важнейшую роль играли органы районного самоуправления – дистрикты, позднее преобразованные в секции. В них часто происходили собрания, ставшие подлинной политической школой для столичного населения. Руководители буржуазного муниципалитета стремились уничтожить непрерывность заседаний дистриктов и секций и превратить их только в избирательные собрания, очень редко созываемые, но демократические элементы всячески этому противились. В дистрикте кордельеров Дантона единодушно выбрали председателем и капитаном батальона. Он очень быстро заговорил революционным языком, а не языком юриста, который стоит на защите законов.

Дантона избрали депутатом коммуны, он был вовлечен в этот водоворот и сделал это с удовольствием и верой в то, что здесь, в революции, родится, наверное, какая-то другая Франция, которая ему, Дантону, энергичному, умному, способному, умеющему в этой жизни продвигаться, вероятно, подойдет еще больше.

Это стало его роковой ошибкой, и дальше его жизнь становится неотделимой от основных этапов знаменитой и страшной революции.

В столице и в провинциальных городах возникли различные политические клубы. Наибольшее влияние имели клуб якобинцев-республиканцев и клуб кордельеров (corde – веревка). Официальное название якобинского клуба – «Общество друзей конституции», а клуба кордельеров – «Общество друзей прав человека и гражданина».

Состав якобинского клуба в 1789–1791 годах был довольно пестрым: клуб объединял буржуазных политических деятелей различных оттенков – от Мирабо до Робеспьера.

Клуб кордельеров, возникший в апреле 1790 года, служил политическим центром для простых людей, принимавших активное участие в событиях революции. В его составе было много «пассивных граждан», в его заседаниях участвовали также и женщины. Среди деятелей этого клуба выделялись блестящий оратор Жорж Дантон и талантливый журналист Камиль Демулен. С трибуны клуба кордельеров раздавалась резкая критика антидемократической политики Учредительного собрания и цензовой конституции 1791 года.

Дантон был безусловным авторитетом, которого слушали, поддерживали, любили, слову которого верили безоговорочно. В те времена, когда другие вожди революции еще занимались бесплодной риторикой в Национальном собрании, громовой голос трибуна уже имел огромную власть над Парижем. Даже «герой дня» Лафайет был вынужден считаться с авторитетным председателем дистрикта кордельеров, ведь он без труда был способен повести за собой массы!

Политическую картину во Франции подтолкнул к критической точке Вареннский кризис. Король и его окружение, не имея возможности действовать открыто, втайне готовили контрреволюционный переворот.

С первых дней революции началось бегство французской аристократии за границу. В Турине, а затем в Кобленце был создан центр контрреволюционной эмиграции, поддерживавший тесные связи с абсолютистскими правительствами Европы. В эмигрантской среде обсуждались планы интервенции иностранных держав против революционной Франции. Людовик XVI поддерживал через тайных агентов связь с эмигрантами и европейскими дворами. В секретных письмах на имя испанского короля и других европейских монархов он отрекался от всего, что вынужден был сделать после начала революции, он заранее санкционировал все, что его уполномоченные сочтут необходимым предпринять для восстановления его «законной власти».

Утром 21 июня 1791 года Париж был разбужен гулом набата. Набат возвещал: король и королева бежали. Негодование охватило народ. Перед лицом очевидной измены, чреватой опасными последствиями для революции, массы начали вооружаться.

Бегство короля составляло часть давно подготовленного и тщательно продуманного заговора. Король должен был бежать в пограничную крепость Монмеди, где стояли войска под командованием ярого монархиста маркиза де Буйе, а оттуда во главе контрреволюционных войск двинуться на Париж, разогнать Собрание и восстановить феодально-абсолютистский режим. Заговорщики рассчитывали также, что бегство короля из Парижа побудит иностранные державы осуществить интервенцию в целях восстановления во Франции старых порядков.

Однако когда карета короля была уже недалеко от границы, почтовый смотритель Друэ опознал Людовика XVI, переодевшегося лакеем, и, подняв на ноги местное население, бросился вдогонку.

В местечке Варенн король и королева были задержаны и взяты под стражу вооруженными крестьянами. Сопровождаемые несметною толпою вооруженных людей король и королева как пленники народа были возвращены в Париж.

Очевидная для всех измена короля породила острый политический кризис. И клуб кордельеров возглавил движение народных масс, настаивавших на отрешении короля-изменника от власти.

Требование республики, с которым и ранее выступали кордельеры, теперь приобрело много сторонников не только в столице, но и в провинции. Такое требование предъявили местные клубы в Страсбурге, Клермон-Ферране и в ряде других городов. В деревне снова усилилась борьба крестьянства против феодальных порядков. В пограничных департаментах крестьяне стали создавать добровольческие батальоны.

Стоявшая у власти крупная буржуазия не желала, однако, ликвидировать монархический режим. Пытаясь спасти и реабилитировать монархию, Учредительное собрание приняло решение, поддерживавшее лживую версию о «похищении» короля.

Кордельеры развернули агитацию против этой политики Собрания.

Якобинский клуб раскололся. Революционно-демократическая его часть поддержала кордельеров. Правая часть клуба – конституционалисты – 16 июля вышла из его состава и создала новый клуб – клуб фельянов, называвшийся так по имени монастыря, в котором происходили его заседания.

17 июля по призыву клуба кордельеров тысячи парижан, главным образом рабочие и ремесленники, собрались на Марсовом поле, чтобы поставить свои подписи под петицией, требовавшей низложения короля и предания его суду. Против мирной народной демонстрации была двинута национальная гвардия под командованием Лафайета.

И Лафайет приказывает расстрелять мирное шествие. Национальная гвардия открыла огонь, в результате – несколько сот раненых и много убитых.

Дантона там не было. Существует версия, что он в это время отправлялся в Англию. На полгода. Это было подозрительно, почему в Англию… Дантона даже подозревали в том, что он вел переговоры с противниками революции.

Но вернувшись, он снова включается в революционную деятельность, избран заместителем прокурора Коммуны, объявляет, что он за Конституцию и пока не против короля. Потому что Людовик XVI тоже «играет» с революцией в безнадежную игру: обещает, что он, король, станет сам гарантом новой революционной конституции. И пока Дантон против того, чтобы короля уничтожить, казнить. Он пока монархист.

Кстати, его всю жизнь подозревали в том, что в глубине своей души он монархистом так и остался. И это вполне может быть правдой: он остался умеренным монархистом, каковыми готовы были стать жирондисты, хотя Дантон – член якобинского клуба.

Впрочем, существует и другая точка зрения: революционная позиция Дантона была непоколебимой. Он активно внедрял крайне революционные и республиканские идеи в собраниях и клубах, играл видную роль в событиях 17 июля 1791 года, он всюду и всегда был против двора, министерства, Национального собрания, на Марсовом поле призывал народ подписывать петицию о низложении короля.

В конце сентября 1791-го, исчерпав свои полномочия, Учредительное собрание разошлось. 1 октября того же года открылось Законодательное собрание, выбранное на основе цензовой избирательной системы. После подавления выступлений народа на Марсовом поле Дантон недель на шесть скрылся в Англии и вернулся только к выборам в Законодательное собрание. В депутаты он избран не был, но стал в Париже готовить низложение короля – то в качестве администратора департамента, то в звании товарища прокурора Парижской коммуны, то в клубах, то в отрядах народного войска.

В Законодательном собрании сразу началась жесткая политическая борьба. Расстановка сил была такова: левое меньшинство – 136 депутатов (в основном якобинцы), правые – 264 депутата (фельяны), центр – 346 депутатов (независимые депутаты).

Фельяны – это партия крупных финансистов и негоциантов, судовладельцев-работорговцев и плантаторов, владельцев копей и крупных земельных собственников, промышленников, связанных с производством предметов роскоши. Эта часть крупной буржуазии и примыкавшее к ней либеральное дворянство были заинтересованы в сохранении монархии и Конституции 1791 года. Опираясь на многочисленную группу депутатов центра, фельяны первое время играли в Законодательном собрании руководящую роль.

Левая часть собрания, связанная с якобинским клубом, вскоре раскололась на два лагеря. Один из них получил название клуба жирондистов (наиболее видные депутаты этой партии были избраны в департаменте Жиронда).

Жирондисты представляли торгово-промышленную и новую землевладельческую буржуазию, главным образом южных, юго-западных и юго-восточных департаментов, заинтересованную в коренном буржуазном переустройстве общества. Они были настроены более радикально, чем фельяны. На первых порах они также поддерживали Конституцию 1791 года, но в дальнейшем перешли на республиканские позиции и превратились в буржуазных республиканцев. Виднейшими ораторами жирондистов были журналист Бриссо и Верньо.

В якобинском клубе политика жирондистов подвергалась критике со стороны Робеспьера и других деятелей, представлявших интересы наиболее демократических слоев тогдашней Франции. Их поддерживала крайне левая группа депутатов в Законодательном собрании. Эти депутаты получили название монтаньяров, так как в Законодательном собрании, а позднее в Конвенте они занимали места на самых верхних скамьях в зале заседаний, на «горе» (от франц. гора – l’amontagne). Партию Горы представляли крайне левые; Робеспьер, Дантон, Марат, Сен-Жюст. Они выступали за дальнейшее углубление революции. С течением времени термин «монтаньяры» стал отождествляться с термином «якобинцы». И Дантон был их признанным лидером.

Жирондисты и монтаньяры вначале выступали совместно против контрреволюционной партии двора и против правящей партии фельянов, но потом между жирондистами и монтаньярами начались разногласия, перешедшие в открытую борьбу.

В ноябре 1791-го под давлением левых Законодательное собрание принимает декреты, призванные пресечь деятельность эмигрантов и не присягнувшего духовенства на западе страны (провинция Вандея; восставшие крестьяне – шуаны) и на юге (Илон, Марсель, Тулон). Выдвигается лозунг «Мир хижинам, война дворцам!»

В конце 1791 – начале 1792 годов уже бурлит вся Франция. В городах разворачивается «битва за хлеб», поскольку крестьяне не хотели поставлять свои продукты из-за высокой инфляции и несоизмеримых цен. Вооруженные горожане устанавливают на рынках твердые цены, заставляя крестьян продавать зерно только по ним. Крестьяне не согласны продавать результаты своего тяжелого труда себе в убыток.

Главное требование горожан к правительству: установить твердые цены («максимум цен»). Крестьяне, потерявшие возможность свободной торговли, вымещают злобу на оставшихся в деревнях дворянах («война против замков» – центр и юг Франции). Вооруженные крестьяне нападают на замки, уничтожая феодальные архивы, преследуя дворян, священников, торговцев.

Все, кто мог, спешно покидали границы Франции. Центром сбора роялистов-эмигрантов становится пограничный прусский город Кобленц. Здесь обосновались оба брата короля – Людовик Прованский и Карл д’Артуа. Было создано эмигрантское правительство и сформировалась 15-тысячная эмигрантская армия (корпус Конде). Они рассчитывали на помощь Австрии (брат Марии Антуанетты – император Леопольд II). В Вене и Берлине понимали, что революция опасна и для них, поэтому готовились вступить в войну. В замке Пильниц в Саксонии Леопольд II с прусским королем Фридрихом Вильгельмом II опубликовали декларацию: повод к войне – пересечение границы Франции.

7 февраля 1792 года был заключен военный союз Австрии и Пруссии.

Людовик рассчитывал, что война будет успешной для врагов революции и это позволит ему вернуться к власти. В парламенте по этому вопросу происходит раскол. Часть фельянов и монтаньяры выступали против войны, считая, что Франция к войне не готова. Жирондисты выступали за войну. В конце марта 1792 года было сформировано жирондистское правительство.

20 апреля Франция объявила войну Австрии. Начало войны оказалось крайне неудачным для Франции. Старая королевская армия была дезорганизована, многие офицеры эмигрировали. Волонтеры (добровольцы) были плохо обучены, плохо вооружены и не доверяли своим командирам из буржуазии.

Попытка наступления в Бельгии полностью проваливается. 6 июля 1792 года в войну вступает Пруссия. Возникает опасность вторжения захватчиков в Париж. Возрастает ненависть населения к королевской семье и министрам-жирондистам. 10 июля 1792 года жирондистское правительство подает в отставку. 11 июля принимается декрет «Отечество в опасности». В Париже спешно формируются батальоны волонтеров, а возле Парижа собирается лагерь федератов. Людовик запрещает создание лагеря федератов. Запрет был проигнорирован. Это народное движение показало, что принципы Конституции 1791 года реально не действовали.

25 июля 1792 года главнокомандующий прусскими войсками герцог Карл Брауншвейгский от имени Пруссии и Австрии обращается к парижанам с требованием полностью подчиниться королю или Париж будет уничтожен. В ответ на это 47 парижских секций из 48 потребовали немедленного низложения короля и созыва нового парламента Национального конвента. Собрание отклоняет требования. В Париже готовится народное восстание, которое начинается в ночь на 10 августа 1792 года.


В ночь с 9-го на 10 августа Дантон дал толчок к образованию нового, более республикански настроенного Генерального совета коммуны, арестовал Манда, преемника Лафайета в командовании национальной гвардией, и заменил его Сантерром.

В результате восстания 10 августа 1792 года власть в столице перешла фактически в руки революционной Коммуны Парижа. Законодательное собрание объявило Людовика XVI только временно отрешенным от власти, но по настоянию Коммуны король и его семья подверглись аресту. Был издан декрет о созыве Национального конвента, в выборах которого могли участвовать все мужчины, достигшие 21 года, без всякого деления граждан на «активных» и «пассивных».

Законодательное собрание назначило новое правительство – Временный исполнительный совет, состоявший из жирондистов: единственным якобинцем в совете был Дантон.

«Я сохранил всю свою природную силу, создал сам свое общественное положение, не переставая при этом доказывать, как в частной жизни, так и в избранной мною профессии, что я умело соединяю хладнокровие и разум с душевным жаром и твердостью характера». И вот человек, который сам себя так охарактеризовал, уже заместитель прокурора и продвигается дальше. После 10 августа он становится министром юстиции революционного правительства.

Это непростая работа – быть министром юстиции, заведовать правосудием в революционную пору, в эру беззакония, ибо любая революция – время, когда новые законы могут рождаться, но они еще не родились и тем более не утвердились, а старые уже сломаны. И вот Дантон, став министром юстиции, объявляет: я – гарант конституции, теперь я буду ее защищать (раз уж с королем не получилось).

А казнь короля уже почти неизбежна. Дантон боится напрямую говорить, что он против этой казни. Он – министр юстиции и инициатор одного важнейшего закона – демократичнейшего прекращения деления французских граждан на основе имущественного ценза. Он за то, чтобы избирательное право во Франции стало всеобщим, конечно исключая женщин, до этой идеи в то время еще никто не дорос. Но то, что все мужское население с определенного возраста получило одинаковую возможность голосовать, это действительно революционный шаг. До этого был строжайший имущественный ценз, который на первом этапе Французской революции именно жирондисты и принимали. Дантон – инициатор того, чтобы отменили этот закон, и тот был отменен. Вот это его реальнейшее деяние, действительно в разумном, хотя и в революционном направлении.

Опираясь на Парижскую коммуну, он стал вождем борьбы против роялистов внутри страны и обороны границ против Австрии и Пруссии.

Именно в это время начинают возникать слухи о его коррупции как министра. Враги Дантона обвиняли его во взяточничестве, растратах, организации сентябрьских убийств. Эти обвинения были далеко не безосновательны. Дантона действительно можно назвать главным зачинщиком сентябрьских убийств, хотя сам он уверял, что был просто не в силах остановить их. К избиению санкюлотскими террористами в сентябре 1792 тысяч невинных граждан Дантон отнесся с полным равнодушием.

Источников же своего неслыханного обогащения в революционные годы он внятно никогда не мог объяснить. Вообще, эту тему как-то всегда традиционно оставляют за скобками. А ведь на волне создания новой «большой Франции» Дантон вполне успешно и последовательно выстраивал «маленькую Францию», под собственной эгидой.

Дантон никогда не замыкался на политике. У него был открытый хлебосольный дом, красавица-жена и двое маленьких сыновей. В гостях у «любимого председателя» любой мог рассчитывать на радушный прием. Не забывал Дантон навещать и родных в провинции, помогать им деньгами и влиянием. В начале 90-х рачительный хозяин отстроил в Арси просторную 17-комнатную усадьбу, настоящий замок. Там постоянно жили его мать, отчим, сестры, тетки, кормилица. Заботливый родственник не забывал о них даже в критические дни своей жизни: перед восстанием 10 августа 1792 года, закончившимся свержением монархии, Дантон – душа восстания – уехал на несколько дней в Арси: на всякий случай он решил нотариально заверить право родных на часть его недвижимого имущества.

Все это сторонники революционной чистоты не могли забыть. Откуда у революционера деньги? Вспомним, как жил Робеспьер, которого называли чудовищем, но при этом Неподкупным, и совершенно справедливо. А Дантон смотрел на вещи совсем по-другому.

Как же Дантон ответил на эти обвинения, которые потом стали официальными перед его падением – в конце жизни его прямо обвинили в корысти и во взяточничестве? И он ответил, но, так сказать, художественно: «Я продавался не фактически. Я, люди моего покроя неоценимы, их нельзя купить».

Есть разнообразные версии, откуда у него взялись деньги. Самая простая: брал взятки от английского правительства, от короля, от сторонников короля. Есть более сложные, гласившие, что при расходовании средств революционного государства кое-что уходило неизвестно куда по каналам того же министерства юстиции – на секретные нужды революции. А за этим могло скрываться все что угодно.

И есть самая здравая (ее приводит историк Левандовский), что он брал деньги от тех, кто хотел купить его красноречие, чтобы он встал в каком-то реальном деле на определенную сторону в качестве союзника, но он не выполнял до конца того, что обещал. Он не становился послушным орудием тех, у кого он мог взять какое-то, скажем так, вспомоществование. И тогда вот эти его слова «люди моего покроя неоценимы» становятся точными фактически, то есть «меня нельзя купить» – я могу взять деньги, но это не значит, что я куплен.

Он, кстати, совершенно открыто покупал дома на имена родственников, тестя, тещи, сестры… Такой старинный прием на все времена. Все уже было, так сказать, в этом подлунном мире. И чтобы доказать, что это были взятки, нужны были какие-то специальные комиссии, тщательное расследование. Однако на процессе Дантона не было ни одного документа, который бы доказал, что он что-то присвоил.

Итак, восстание закончилось победой, Дантон – министр юстиции и фактически глава правительства. Сделано это было вовремя: на революционную страну со всех сторон наступали интервенты, национальная армия была слаба, и манифест герцога Брауншвейгского, пообещавшего смести Париж с лица земли, казался более чем реальностью. Многие в ужасе бежали из столицы. Громовым голосом Дантон подавил панику среди революционеров и, бросив легендарное: «Нам нужна смелость, смелость и еще раз смелость!», принялся за каторжную работу.

Тридцатидвухлетний министр прекрасно понимал, что против превосходящих сил противника одной смелостью не обойтись, а потому тратил огромные деньги на шпионов, агентов и всех тех, кто мог получить нужную информацию.

Эти инвестиции себя, похоже, оправдали. Итогом закулисных игр штаба Дантона стала самая знаменитая победа французских войск – в битве при Вальми.

20 сентября 1792 года у селения Вальми произошло решающее сражение. Вышколенным, хорошо вооруженным войскам интервентов противостояли войска революционной Франции, значительную часть которых составляли необученные и необстрелянные, плохо вооруженные добровольцы.

Прусские офицеры с чванливой самоуверенностью предвещали быструю и решающую победу над «революционным сбродом». Но они торжествовали рано. С пением «Марсельезы», с возгласами «Да здравствует нация!» французские солдаты стойко отбили двукратную атаку неприятеля. Превосходящая по численности прусская армия почему-то не стала вступать в новый бой, устроила артиллерийскую перестрелку, а потом и вовсе отступила.

Париж был спасен, а прусского командующего герцога Брауншвейгского потом долго обвиняли в том, что он был подкуплен. Подтвердилось это только после смерти герцога: в его коллекции драгоценностей был найден знаменитый бриллиант французской короны «Голубой», национализированный в период министерства Дантона, а затем куда-то бесследно исчезнувший. Страстный коллекционер драгоценностей, герцог поддался на уговоры французских шпионов и проиграл битву, от которой зависел исход революции, да и существование самой Франции.

А Дантон выиграл не только сражение, но и укрепил свой авторитет талантливого государственного деятеля. В сентябре на выборах в Национальный конвент на основе всеобщего избирательного права за Дантона проголосовали 92 % избирателей Парижа!

Заседания Конвента в Париже открылись в день победы при Вальми. В Конвенте было 750 депутатов: 165 из них – жирондисты, около 100 – якобинцы. Париж избрал своими депутатами только якобинцев (монтаньяров), Дантон вместе с Робеспьером и Маратом возглавил фракцию якобинцев. Остальные депутаты не примыкали ни к одной партии, их иронически прозвали «равниной» или «болотом». Ввиду запрета на совмещение депутатских обязанностей с министерскими 5 октября Дантон оставил пост министра.

Первыми актами Конвента были декреты об упразднении монархии и установлении во Франции республики, воспринятые народом с величайшим удовлетворением.

С первых же дней как в самом Конвенте, так и за его пределами завязалась борьба между жирондистами и якобинцами. Хотя жирондисты не участвовали в восстании 10 августа и народное восстание победило вопреки им, они стали теперь правящей партией. В их руках находился Временный исполнительный совет, к ним перешла на первых порах руководящая роль и в Конвенте.

Дантон как депутат Конвента подвергался нападкам со стороны жирондистов. Он стоял за суровые законы против бежавших из Франции от убийств и насилий черни эмигрантов, за казнь короля. Во время сентябрьских убийств (истребление заключенных в столичных тюрьмах 2–5 сентября), спровоцированных известием о падении Вердена, он не принял никаких мер для восстановления порядка; считал ярость народа неизбежным спутником революции; жирондисты называли его главным виновником резни.

Время с апреля по сентябрь 1793-го было эпохой наибольшего влияния Дантона. Он был любимцем народа, умел заставить слушать себя. После падения жирондистов (28 июля 1793-го) Дантон развил кипучую деятельность. Он сыграл видную роль в создании мощной центральной революционной власти, в подавлении анархического брожения Париже. Именно он предложил дать Комитету общественной безопасности диктаторские полномочия и предоставить в его распоряжение крупные средства, хотя членом Комитета общественной безопасности не был. Чтобы избежать обвинений в тяге к личному возвышению, он объявил, что не войдет в орган, который именно благодаря ему стал первой властью в государстве. Для отвода глаз он занимал положение покровителя и вдохновителя этого правительства извне. Дантон дал основной толчок к замене парламентского правления жирондистов революционной диктатурой Комитета общественного спасения и повел борьбу с врагами якобинцев внутри и вне Франции посредством революционных трибуналов и колоссальных военных наборов.


Среди многих политических вопросов, служивших предметом спора и борьбы между жирондистами и якобинцами, в конце 1792 года наибольшую остроту приобрел вопрос о судьбе бывшего короля.

Народные массы давно требовали предания свергнутого короля суду. Якобинцы поддерживали это справедливое требование народа. Когда в Конвенте начался судебный процесс над королем, жирондисты стали прилагать усилия, чтобы спасти его жизнь. И для жирондистов, и для якобинцев было очевидным, что вопрос о судьбе бывшего короля – не личный, а политический. Казнить короля – означало смело идти вперед по революционному пути, и так уже обильно политому кровью, а сохранить ему жизнь – значит задержать революцию на достигнутом уровне и пойти на уступку внутренним и внешним противникам.

Все старания жирондистов спасти жизнь Людовику XVI или хотя бы отсрочить казнь потерпели крушение. По требованию Марата было проведено поименное голосование депутатов Конвента по вопросу о судьбе Людовика XVI. «…Вы спасете родину… и вы обеспечите благо народа, сняв голову с тирана», – говорил Марат в своей речи в Конвенте.

Большинство депутатов высказалось за смертную казнь и за немедленное приведение приговора в исполнение: 21 января 1793 года Людовик XVI был казнен.


Так кем же был Дантон – диктатором или миротворцем?

Некоторые историки находили факты, обеляющие Дантона и свидетельствующие, что он не был таким уж безжалостным фанатиком, как, например, бездушный Робеспьер. Конвент раздирали противоречия, революция вступила в свою завершающую стадию: «Волки перегрызлись». Политики, вместе громившие роялистов, разделились на ненавидящие друг друга партии и течения. Дантон, понимавший, к чему может привести война «всех против всех», шел на жертвы, чтобы примирить враждующие лагеря. Он не смог остановить массовые убийства, зато заранее предупредил многих потенциальных жертв и даже снабдил их выездными документами и паспортами. Он метался по фронтам, взывая к разуму политиков: страна гибнет, а вы тут демагогию разводите!

Другая точка зрения гласит, что Дантон выступал с резкими нападками на якобинское правительство, требуя ограничения массовых казней и отмены закона о максимуме в корыстных целях. Главный аргумент сторонников подобных взглядов: одновременно с этими «мирными инициативами» Дантон осенью 1793-го и в начале 1794 года поддержал расширение масштабов террора, развязанного якобинской верхушкой, дабы, как он утверждал, «направить верные удары против врагов родины».

Именно Дантон был организатором революционных трибуналов, способствовавших гибели жирондистов. В ситуации усиления внешней и внутренней (роялистское восстание в Вандее) угрозы он добился 10 марта создания Революционного трибунала с чрезвычайными полномочиями – первый шаг на пути развязывания террора. А 7 апреля был избран в Комитет общественного спасения – высший контролирующий и распорядительный орган, созданный для борьбы с контрреволюцией.

30 ноября Дантон был командирован Конвентом в оккупированную французами Бельгию для организации системы ее управления. В январе 1793 года, вернувшись на несколько дней в Париж, он проголосовал в Конвенте за казнь короля и выступил с предложением об аннексии Бельгии, основываясь на идее естественных границ Франции по Рейну.

1 апреля жирондисты обвинили Дантона в связях с предавшим отечество генералом Ш.-Ф. Дюмурье, командующим войсками в Бельгии. В начале марта 1793-го, после поражения французов в Бельгии, генерал покинул ее пределы.

Затем, из-за того, что политика вмешательства вызывала раздражение соседних государств, Дантон настоял в Конвенте на решении не вмешиваться во внутренние дела других наций (13 апреля 1793 года), не предпринимать ни наступательных войн, ни завоеваний (15 июня 1793 года), чтобы с помощью дипломатии добиться мира и признания республики другими державами.

Во внешних сношениях он наметил целую систему политики для своих преемников: в Англии поддерживать все оппозиционные элементы против Питта, добиться нейтралитета мелких держав – Дании, Швеции и т. д., попытаться отделить Пруссию и Баварию от коалиции, силой укротить Сардинию и Испанию, бороться против Австрии, создавая ей затруднения на Востоке агитацией в Польше и Турции.

Его жизнь полна удивительных эпизодов и неординарных поступков. Вот одна подробность о его отношении «к попам и церкви», говорящая многое о характере Дантона.

В канун серьезных испытаний этого неунывающего гиганта подкосило личное горе. Когда Дантон уже был министром юстиции, у него умерла при родах четвертого сына его любимая жена Габриэль, а перед этим умер старший сын. У трибуна осталось два сына. А Дантон в это время ездит в армию, колесит по всей Франции… Трагедию вдовца усугубляло и то, что он никогда не был примерным мужем и теперь горько упрекал себя за это. В этот период политика стала интересовать Дантона все меньше: он как будто чувствовал, что добром это не кончится…

Но через несколько месяцев после смерти Габриэль Дантон уже хочет жениться. Он влюбился и потерял голову. Правда, перед этим Дантон продемонстрировал свое горе: опоздав на четыре дня на похороны, он приказал эксгумировать тело жены, непритворно рыдал над ним, казалось, он убит горем… И вот через три или четыре неполных месяца этот человек хочет снова жениться – на подруге Габриэль, 17-летней соседке Луизе Жели. Юная и прелестная, она приходила морально поддержать вдовца и сирот.

Но история не про девицу, а про священника. Дело в том, что эта девушка, хоть и была очень хороша собой, очень плохо относилась к революции, как и вся ее семья. Семью Жели, не симпатизировавшую революции, мысль породниться с живым ее символом отнюдь не радовала. Луиза не любила Дантона, но отказать всемогущему министру юстиции, который может послать на плаху ее родителей, было невозможно.

Могущественный вдовец сам пришел к родителям Луизы – просить руки и сердца дочери. И Луиза Жели придумала гениальный ход – поставила ему, казалось бы, невыполнимое условие: исповедаться перед не присягнувшим революции священником.

Священник, который не присягнул революции, – это в те времена был нонсенс, ибо таковых казнили. И вот министр юстиции революционного правительства, естественно, с помощью тайной полиции находит такого священника (тот жил нелегально, история сохранила даже его имя), появляется у него дома, исповедуется и получает, неверующий, согласие от него на брак с Луизой. Вот она, любовь! Если бы донесли об этом Робеспьеру, то голова Дантона слетела бы с плеч значительно раньше. В июне 1793 года Луиза стала мадам Дантон.

В политике в это время калейдоскопически сменялись события, но Дантон не обращал на это внимания. В момент, когда все настойчиво уговаривали его взять власть в свои руки и навести порядок в стране, он хотел только жить частной жизнью. Из денег, оставшихся у него со времен министерского поста, он купил для молоденькой жены поместье – настоящий феодальный замок. «Я устал спасать нацию, – говорил он друзьям, звавшим его в Париж, – оставьте меня в покое!»

Но в покое Дантона не собирались оставлять прежде всего политические противники. Он был слишком крупной фигурой, слишком авторитетным деятелем, чтобы его просто забыли. В 1793 году, как мы знаем из замечательной книги Виктора Гюго «1793 год», у революции было три головы: Дантон, Марат и Робеспьер. Марата убила Шарлота Корде, возможно подосланная жирондистами. Две головы еще остались – Робеспьер и Дантон.

Но и эти головы не удержатся на плечах. Дантон защищал в свое время Марата, не дал арестовать его в самом начале революции. Робеспьер, при первых нападках на Дантона, защитил его и журналиста Камиля Демулена. Почему? Потому что в ту минуту ему нужен был дар Дантона, чтобы направить его против Эбера и Ру – вождя «бешеных».

А друзья Дантона – более умеренные люди, хоть и революционеры. Их называли «снисходительными». Это и Камиль Демулен, и великий художник Делакруа.

Почему «снисходительные»? Осенью 1793-го Конвент стал еще сильнее порабощать Францию. Начался самый кровавый период революции. Ввиду этого из среды монтаньяров Конвента выделилась группа так называемых «снисходительных». Самым влиятельным и красноречивым ее вождем стал Дантон, считавший, что революционная власть уже достаточно упрочилась и дальнейшее усиление революционного террора только подрывает ее. Опасаясь, что недовольный народ низвергнет якобинскую верхушку, бывший ярый сторонник террора Дантон предлагал теперь Комитету общественного спасения отменить акты, поставившие террор на «повестку дня».

Дантон стоял и за более миролюбивую внешнюю политику. Но многие якобинские террористы желали еще сильнее раздуть революционную войну: она давала повод оправдывать все новые грабежи и насилия санкюлотов внутри страны.

Дантон и его ближайший соратник Камиль Демулен стали призывать в газете «Старый Кордельер» смягчить революционный террор, отказаться от крайних мер против христианства и сделать мирные предложения внешним врагам Франции. Тогда новые вожди Комитета общественного спасения, Робеспьер и Кутон, стали искать повод обвинить Дантона в контрреволюции. Робеспьер только что расправился с группой Эбера и довел свое влияние в правительстве до апогея.

И конец «снисходительных» теперь был неизбежен. Максимилиан Робеспьер считал, что его давнего недруга Дантона надо казнить. Против уничтожения Дантона было много политических мотивов, но и «за» тоже были, плюс личная ненависть холодного, подозрительного, патологически тщеславного честолюбца Робеспьера к этому баловню судьбы, любимцу толпы и женщин, талантливому оратору, никогда не читавшему свои речи «по бумажке», смеявшемуся над абстрактной добродетелью и громко говорившему, что ни он, ни Франция не давали обета целомудрия.

Дантону оставалось или бежать – то, от чего он отказался (друзья уговаривали Жоржа, но он, бросив легендарное «Родину не унесешь на подошвах своих башмаков», легкомысленно шел навстречу своей судьбе), или сложить свою буйную голову на плахе.

Но он до конца не верил, что Робеспьер осмелится его арестовать, осудить и казнить. Напрасно Дантон пытался примириться с Робеспьером, напрасно со свойственным ему рационализмом и логикой объяснял тому, что его, Дантона, смерть в скором времени повлечет за собой и гибель самого Робеспьера. И даже когда его уже вели на плаху после процесса, он пытался поднять на свою защиту толпу. Он непрерывно ругался и сыпал проклятиями. Дантон никогда не падал духом и даже на плахе доказал, что его не сломить.

Осужденных на казнь после инсценировки суда было 15 человек. Дантона казнили последним. Он должен был слышать, как 14 раз стукнула гильотина и отлетели головы всех его друзей. Он хотел поцеловать Камиля Демулена перед тем, как тому отрубят голову, но палач сказал: «Запрещено». Дантон ответил: «Смешной человек! Кто запретит нашим головам поцеловаться через несколько секунд в корзине?» Он до последней минуты сохранял совершенно потрясающее самообладание. Когда его везли мимо дома Робеспьера, Дантон крикнул: «Я жду тебя! Мы скоро встретимся!»

Так оно и случилось. Меньше чем через четыре месяца Робеспьер был казнен, причем уже без всякого приговора суда.

И перед падением занавеса Дантон понял все. На суде он сказал: «Я заговорщик. Мое имя причастно ко всем актам революции – к восстанию, революционной армии, революционным комитетам, Комитету общественного спасения, наконец, к этому трибуналу, я сам обрек себя на смерть…»


Злой гений Революции Максимилиан Робеспьер | Отцы-основатели | Ленин, Сталин Создание СССР и передел Европы