home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двенадцатая

— Мы можем поговорить? — спросил Паз. — Я готов зайти попозже или подождать вас где-нибудь, если вы сейчас заняты.

— Лучше сейчас, — ответила доктор Саласар. — Но не здесь.

Что-то в ее тоне напомнило Джимми опасливость беглеца.

Доктор Саласар, решил он, очевидно, в бегах.

— Мы можем пойти куда-нибудь и выпить кофе, — предложил он. — Полно свободных мест, например, в…

— …факультетский клуб, — перебила его она. — Кофе там неважный, но зато нас никто не побеспокоит.

Усевшись за свободный столик у окна с видом на озеро кампуса, они несколько минут поболтали по-испански о разных пустяках. Паз обдуманно контролировал дикцию и выбор выражений, приемлемых для собеседницы, которая явно принадлежала к дореволюционной элите Гаваны. Паз сделал паузу, потом спросил:

— Вы, кажется, упомянули раньше… Кто мог бы, как вы думаете, побеспокоить нас?

— Ох, знаете, есть такие неприятные личности. Однажды я обедала в ресторане, подошел какой-то мужчина и плюнул мне в тарелку. Я стараюсь избегать подобных сцен.

Паз посмотрел на нее вопрошающе.

— Вам не приходилось иметь дело с политиками кубинского государства? Нет, конечно, с чего бы? Политикам Кубы незачем иметь дело с такими людьми, как вы. Надо вам сказать, что меня сочли нежелательной персоной из-за моей ненависти к Фиделю и установленному им режиму. Я, например, подписала петицию с требованием снять эмбарго на ввоз лекарств и детского питания. Я была настолько неосторожной, что дала интервью кубинскому телевидению, и его включили в передачу. Оно не касалось политики, я говорила только о сфере своей профессиональной деятельности, но интервью оценили как полезное нашим врагам. Я была в дружеских отношениях с Фиделем до тех пор, пока он не принялся лишать собственности богатых людей.

— Вы знали Фиделя?

— Все и каждый знали Фиделя, — ответила она совершенно спокойно. — Куба — маленькая страна, а у него никогда не было желания скрывать свои взгляды. К тому же мы вместе учились в университете. — Взгляд ее на минуту сделался отвлеченным; Джимми не раз замечал подобное выражение в глазах у своей матери, когда что-то слишком живо напоминало ей о ее прошлом на Кубе. — Но ведь вы не собирались говорить со мной об этой старой истории. Вы хотите проконсультироваться у меня о чем-то, не так ли?

— Мне посоветовала поговорить с вами Лидия Эррера. Я обращался к ней по поводу дела об убийстве. — Он достал орех опеле и положил его на стол. Она посмотрела на орех, но не взяла его в руки. Паз продолжал: — Видите ли, это убийство было… то есть оно выглядело как ритуальное. Тело жертвы было напичкано экзотическими веществами. Наркотическими и психотропными.

— И вы подумали, что это как-то связано с сантерией?

— А вы?

— С организованной сантерией в том виде, как она существует в Соединенных Штатах и на Кубе? Это абсолютно невозможно. В сантерии нет традиции пользоваться подобными средствами, за исключением того, что во время немногих ритуалов глотают ром, но о человеческих жертвах, разумеется, не может быть и речи.

— Однако животных приносят в жертву, — сказал Паз и получил в ответ резкий и проницательный взгляд.

— Да, а католики причащаются телом и кровью Христовой, но никому не приходит в голову, что они от символического переходят к реальному и поглощают подлинную плоть и кровь. Вы, как никто другой, должны бы это знать.

— Потому что я черный кубинец? Прошу прощения, но это столь же ошибочно, как если бы я счел вас ярой сторонницей «Альфы-66»[51] на том основании, что вы белая кубинка.

Паз спохватился и мысленно ругнул себя за то, что опять задел потенциального информанта, но, к его удивлению, доктор Салазар улыбнулась.

— Вы разобиделись из-за мелочи, вроде этой вашей ореховой скорлупки. Вот почему Фидель до сих пор у власти, а мы с вами оба здесь. Мы все раздражительные, непокладистые маленькие люди, не правда ли? Прошу прощения за недозволенный прием, который тоже отдает расизмом.

— Я не в обиде, — заверил ее Паз. — Дело в том, что мое знание сантерии практически сводится к нулю. Моя мать настроена против нее самым решительным образом и считает это мерзостью.

Его мать. Его вдруг озарило воспоминание. Он пришел домой из школы с листком бумаги в руке. Там было написано, что его переводят в класс для учеников, требующих корректировки. Джимми объяснил, что в этот класс переводят недоразвитых. Мать удивилась: но ведь ты отлично считаешь, умеешь складывать в уме, много читаешь. Почему они так поступают с тобой? Джимми не решался назвать матери истинную причину, ему казалось, что мать еще не усвоила этот элемент американской культуры. Он пожал плечами и ничего не ответил. Однако мать была, как скоро выяснилось, куда сообразительнее, чем он думал. Некий репортер из «Геральда» постоянно бывал у них в ресторане. Он очень любил кухню миссис Паз, нравилась ему и повариха. Однажды вечером миссис Паз остановилась возле его столика и рассказала эту историю. Умный мальчик, с какой стати его хотят посадить рядом со stupidos?[52] Репортер знал, с какой стати. Он знал, что школьная система, не обладая правом проводить настоящую сегрегацию, вполне может проделывать нечто похлеще, опираясь на светлую идею, будто бы черные дети не могут сидеть в одной классной комнате с белыми детьми. В соответствии с американским кредо черные не в состоянии ничего добиться в жизни, так как они не слишком умны. История была изложена в должном духе на страницах газеты с намеками на преследование и его дурные последствия. Джимми был возвращен в сферу способных и особо одаренных, и американцы могли по-прежнему думать, что в области национальной политики все обстоит как надо.

Доктор Саласар смотрела на Джимми как-то странно, и он спохватился:

— Извините, я отвлекся, вспомнил о прошлом. Что вы сказали?

Слегка улыбнувшись, она повторила:

— Я говорила, что любая фанатичная вера может порождать чудовищные вещи. Несколько лет назад в Матаморосе группа мужчин, называвших себя сантерос, совершила больше дюжины убийств, предположительно в порядке части некоего ритуала, но это имело не больше отношения к истинной религии, чем зверства в Джонстауне или тот ужасный человек в Уако, к христианству. Ну что ж, вполне вероятно, что вы имеете дело с безумцем, который извратил догматы сантерии в своем больном воображении. Могли бы вы мне что-нибудь рассказать о ритуале, связанном с данным убийством?

Паз выполнил ее просьбу, исключив, как обычно, несколько важных подробностей. Лицо у доктора Саласар сделалось очень серьезным, почти потрясенным. Она взяла со стола орех опеле, не вынимая из пластикового пакета.

— Это из Африки, — сказала она.

— Я так и понял. Это имеет значение?

— Да. Возможно, вы имеете дело не с кубинцем и не с афрокубинцем, а с африканцем. Деятелем оригинальной религии, из которой развились различные религии Нового Света.

— И эта оригинальная религия предусматривает и осуществляет человеческие жертвы?

— Поскольку речь идет об Африке, кто может вам ответить? Уж конечно не я. Есть культуры, ритуалы которых включали человеческие жертвы; наиболее известна из них культура ацтеков в Центральной Америке; приносили человеческие жертвы в Карфагене; в Индии существует секта тугов, душащих по особому обряду людей в честь богини Кали, племя даяков в Юго-Восточной Азии называет себя охотниками за головами. Подобные культы существуют, насколько известно, и в Африке. Такие сведения имеются о племенах ибо, соседях йоруба, от которых и восприняты определенные догматы сантерии. Сколько тут правды, вряд ли кто знает. Я, во всяком случае, ни разу не слышала, что в религии йоруба присутствует нечто подобное. Вы сказали, будто в расследуемом вами деле были применены наркотики? В таком случае я должна с уверенностью заявить, что это имеет отношение не к религии, а к колдовству.

— А в чем различие?

В черных глубоко посаженных глазах вспыхнуло удивление.

— Колдовство относится к силам сверхъестественного воздействия, а религия — к области милосердия. Верующий обращается к Богу и молится о духовном благе. Колдун стремится подчинить потусторонние силы своей воле. Верующий молится, а колдун манипулирует.

Она умолкла и опустила глаза. Он ждал, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Потом она снова посмотрела на него, и Джимми показалось, что она читает его мысли.

— Вы не относитесь к числу верующих, детектив Паз?

— Сказать по правде, нет.

— Это особый дар, и он не каждому дается — во все времена… Но я обязана прояснить свою позицию до конца и сказать, что колдовство и религия в известной мере соприкасаются. Полное подчинение воле Господа никогда не было всеобщим. Большинство из нас желает оказывать на него влияние — по возможности — или выяснить, что там у него припасено для нас. Это незаметно переходит в колдовство, и тогда мы сталкиваемся с дурманом, проклятиями, приворотными зельями и так далее. Вуду, как вам известно, — один из источников сантерии и заходило достаточно далеко в этом отношении. Я припоминаю одну линию исследований, предполагавших черные деяния где-то на периферии культуры йоруба. Тур де Монтей и другие.

— Прошу прощения?

— Это имя. Шарль Аполлон Тур де Монтей, французский офицер, серьезно занимался этнографией Западной Африки в самом конце прошлого века. Он опубликовал несколько коротких статей о некоей культовой группе, которая считала себя предшественницей йоруба в поклонении Ифе. Эта группа, более того, содержала целый клан колдунов, обладавших необычайной силой и властью над душами людей. Не могу вспомнить название этой культовой группы, помню только, что у них был ритуал, включающий принесение в жертву беременной женщины. Вы не упоминали об этом, но скажите мне: был ли извлечен мозг младенца?

— Да, был, — ответил Паз и почувствовал, как холодок пробежал у него по голове. — Вы хотите сказать, что это расчленение напоминает вам о культовом ритуале некоей племенной группы, описанном французским антропологом около ста лет назад?

— Да, и я хотела бы припомнить подробности, но поймите, что я об этом читала тоже чуть не сто лет назад, когда была студенткой. — Она рассмеялась. — По крайней мере, мне так кажется. Но я скажу вам еще кое-что. Совсем недавно это было в газете. — Она стукнула себя в висок маленьким кулачком. — Господи, я совсем спятила. Это вовсе не было напечатано. Это прислали мне на отзыв из одного журнала. Там упоминался Тур де Монтей. Автор — ох, как же его фамилия? Не помню! Да, так автор утверждает, будто обнаружил тот же самый культ, который в давние времена изучал Тур де Монтей. Должна признать, вы меня заинтриговали, молодой человек. Займусь розысками для вас и, быть может, найду этот текст. Вам это поможет?

— Уверен, что поможет. Мы были бы вам очень признательны. Кстати, не могли бы вы мне подбросить какие-нибудь идейки насчет человека, которого мы ищем? Я имею в виду особые пристрастия или антипатии. Скажем, носит ли он только синюю одежду или в рот не берет гамбургеров, если считать, будто он вообразил себя колдуном соответствующей традиции.

— Понятно. Ну что ж, этот человек безусловно имеет африканские контакты и, вероятно, провел много времени в Западной Африке. Не любит, чтобы его фотографировали, волосы стрижет себе сам. Весьма властная личность, возможно, глава какой-то небольшой группы, политической или семейной. Важно число шестнадцать.

— Шестнадцать?

— Да. — Она постучала пальцем по ореху опеле. — Если он пользуется этим. Священное число для Ифы. Скажите, вы считаете, что найдете этого человека?

— Сделаем все зависящее от нас. Беда в том, что чем больше времени проходит после убийства, тем труднее задача. Если, упаси нас Бог от этого, он не совершит еще одно убийство.

— Он непременно его совершит. Насколько помню, он должен проделать это четыре раза за шестнадцать дней. Или шестнадцать раз за сто двадцать восемь дней. Или это какой-то другой ритуал? Не припомню. Я обязательно должна найти этот текст.

Беседа с доктором Марией Саласар оказалась последним существенным дополнением за несколько дней. У Барлоу и Паза были свои записи, но, увы, пока что пустые, никуда не ведущие. Они ничего не знали о таинственном чародее из Африки. Ни один из них не слышал ни о ком, связанном с преступлением. Они не забывали о деле, но оно отодвинулось как бы на задний план в связи с новым убийством.

Нынешний труп, которым им пришлось заниматься, был при жизни Султаной Дэвис, а обитала она через одну улицу от Диндры Уоллес в точно таком же доме, только выкрашенном в голубой цвет. За исключением того, что она тоже была мертва, убийство миссис Дэвис во всех отношениях отличалось от убийства ее предшественницы. Главным подозреваемым в убийстве был Джарелл Макиган, получивший отставку любовник миссис Дэвис. Накануне вечером он напился, ворвался в ее квартиру, затеял шумную ссору, нанес Султане двадцать один удар кухонным ножом, допил спиртное хозяйки дома и кинулся к своей машине, желая скрыться с места преступления, но попытка не удалась: он только повернул ключ зажигания, как полностью отключился. Здесь его наутро и обнаружила полиция. На руках и на одежде у него была кровь — самая достоверная улика.

Макиган утверждал, что ничего не знает ни о миссис Дэвис, ни о пятнах крови, ни о кровавых отпечатках его собственных пальцев на бутылке из-под водки на столе у миссис Дэвис. В данный момент он, закованный в наручники, храпел на заднем сиденье патрульной машины. Барлоу еще находился в квартире и опрашивал свидетелей. Паз сидел на переднем сиденье своей машины, распахнув дверцу, и строчил в блокноте отчет о происшедшем по форме 301. Размышлял он при этом — не без некоторых угрызений совести, — что хорошо было бы, если бы дело об убийстве Уоллес оказалось столь же простым и ясным.

Барлоу вышел из дома, сжимая в руке пластиковые пакеты для улик — их была целая куча. Он сунул пакеты в багажник и сказал:

— Посмотри-ка сюда.

Паз вылез из машины. Барлоу указал ему на дом, из которого только что вышел.

— В этом здании четыре этажа.

Паз с наигранной серьезностью принялся считать этажи.

— Да, Клетис. Четыре. Ты сосчитал правильно, а еще говоришь, что не ходил в колледж.

— Это ясно как день, а шутка твоя глупая. Ты выглядывал из окна квартиры жертвы?

— Зачем?

— Квартира Уоллес находится на втором этаже. Ее кухню видно с третьего и четвертого этажей дома, где жила миссис Дэвис, из всех кухонь и задних спален.

— И ты хочешь, чтобы я остался здесь и поговорил со всеми квартиросъемщиками.

— Только с теми, кто сейчас дома. К вечеру вернешься и потолкуешь с теми, кто сейчас на работе. А я поеду и передам подозреваемого властям.

— И ты заполнишь форму триста один.

— Нет, это сделаешь ты. Как сказано в Книге Иеремии, хорошо человеку, если бремя свое он несет в молодости, глава первая, стих двадцать седьмой.

Дома в это время дня находились женщины, вышедшие на пенсию, либо просто хорошо обеспеченные, пожилые, неработающие и неразговорчивые. К концу трех изнурительных часов, проведенных в разговорах с ними, Джимми не продвинулся ни на шаг. Разве что ему были предложены: секс — один раз, наркотик — дважды и стакан охлажденного чая — один раз; от последнего он не отказался и принял его из рук миссис Мигер, особы шестидесяти восьми лет. Она жила вместе с двумя внуками, восьми и четырнадцати лет. Оба учатся в школе, а их мать недавно умерла от вирусного гриппа, но дети, благодарение Иисусу, здоровенькие, и не хочет ли он еще одну сладкую булочку? Паз убедился, что из окон квартиры хорошо видна кухня Диндры Уоллес, но миссис Мигер ничего не видела, глаза у нее не те, что были прежде. Паз предупредил, что зайдет еще раз, когда дети вернутся из школы. Он удалился и продолжил опросы, которые ничего не дали.

Он забрался в духовку, которую представляла собой его машина, и съездил в магазинчик на Двенадцатой улице. Купил упаковку расфасованной ветчины, гамбургер с сыром и бутылку содовой. Если он и питал симпатию к владельцу магазинчика, то она исчезла начисто, едва Джимми откусил кусок черствого гамбургера с несвежим сыром, а вода оказалась теплой. Он выбросил остатки малосъедобного ланча в мусорный ящик, завел машину и двинулся к югу.

Паз вошел в библиотеку Кокосовой рощи возле Павлиньего парка, красивое здание из серого дерева и стекла. Подошел к столику, за которым сидела невысокая, соблазнительно пухленькая женщина с блестящими, словно медная проволока, рыжими волосами, в больших очках в роговой оправе. Кожа у женщины была гладкая, светлая и веснушчатая.

— Могу я вам помочь?

— Да, — ответил Джимми. — Мне нужны книжки с изображениями голых женщин и с как можно меньшим количеством текста.

— Понятно. У нас есть исключительная коллекция вон там, на нижней полке, рядом с отделом книг для детей. — Она улыбнулась, показав мелкие, блестящие, ровные зубы. Строго говоря, Уилла Шефтел не могла считаться особо привлекательной женщиной: она все-таки была чересчур полной, пояс летнего платья плотно обтягивал талию, а верхняя часть туловища казалась почти цилиндрической, но эти недостатки искупали приветливое и понимающее лицо, большой чувственный рот, прекрасные голубые глаза — и еще эти ее рыжие сияющие волосы. — Давненько тебя не было видно, Джимми. Чем обязана твоему визиту?

— Полицейским делам. Большая охота на библиотечных хулиганов.

— Уж эти грязные хищники! Но ведь ты вроде работаешь в отделе убийств.

— Да, но мы обнаружили, что они совершают и более страшные преступления. Не возвращают взятые в библиотеке книги, пачкают страницы надписями. Хотим пресечь это в зародыше. Ну и к тому же хочу пригласить тебя на ланч.

— У меня всего полчаса.

— Так используй их.

Они купили еду, зашли в Павлиний парк и уселись на скамейку в тени казуарин на берегу залива, наблюдая за ребятишками, играющими в прибрежной серой тине. Паз ел из коробки кусочки моллюсков в кляре, Уилла — салат из маленькой пластиковой тарелочки и йогурт.

— Я частенько думал о тебе в последнее время.

— Вот-вот. Некоторые мужчины только и думают о том, как бы овладеть моим телом.

— Это само собой. Но я сегодня вспомнил то стихотворение, которое ты мне читала. — Он рассказал ей о сложившихся обстоятельствах, о своих утренних заботах, очень коротко о расследуемом деле, о выброшенном в мусор ланче и о том, как в голову ему пришли строчки:

Тех, с кем воюю, не могу я ненавидеть,

А тех, кого обязан защищать, я не люблю.

— О, это «Ирландский летчик» Йитса.[53] Дальше так:

Не долг и не закон велят мне воевать

Не общество, не бравурные крики.

Но дивное стремление летать,

Восторг сквозь облака нестись великий.

— Да. Мне это нравится. Восторг сквозь облака нестись — прекрасно.

— Ты поэтому и работаешь в отделе убийств? Ясно, что это не имеет серьезного отношения к общественному благу. Как ты часто говорил, по большому счету и убийцы, и их жертвы в равной мере ничтожества. Дело не в расовой отметине… — Уилла искоса бросила на него взгляд. — Или не только в ней. Тогда что же? Тяжелая работа, грязная работа, утомительные, досадные помехи и препятствия в процессе этой работы…

— Ты собираешься использовать то, что я рассказал, в своей книге?

Джимми был мастером озадачивать Уиллу расспросами о ее литературных опытах.

— Само собой использую. Никто из моих родственников со мной об этом не говорит, а я опубликовала всего один роман. А ты? Может, попробуешь себя в коротком рассказе? Или станешь писать лирические стихи? Я тебя плохо знаю.

— Плохо меня знаешь? Мы с тобой знакомы… погоди. Года полтора, кажется?

— И ты заглядываешь примерно раз в неделю, и ты куда-нибудь ведешь меня, и обращаешься со мной как с настоящей леди, а потом прыгаешь на моих костях, и, черт возьми, это приятно, ты отличный парень, но мне кажется, что отпадных леди с Уинн-Дикси я знаю лучше, чем тебя.

— Брось ты! Мы же все время разговариваем.

— Обо мне, о поэзии, о том, что почитать, о том, что я думаю о писательстве, о моих девичьих мечтах. Но мы не говорим о тебе. Я знаю, что ты коп из отдела убийств, что твоя мать владеет рестораном, а твой напарник замшелый, сильно немолодой мужик. Смешные историйки, свидания, но как человек ты закрыт для меня. Ты не согласен?

— Ладно, что бы ты хотела узнать? — сказал Паз, в голосе у которого прозвучал некий вызов: он не сумел его скрыть.

Она улыбнулась и похлопала его по руке.

— Это не имеет значения, Джимми. Не хочу тебя расспрашивать.

Она собрала оставшийся после еды мусор и направилась к урне. Вернувшись, села прямо на траву напротив Джимми и, скрестив ноги, продемонстрировала полные белые бедра.

— Хорошо, — сказал он. — Давай побеседуем о том, как бегут скоротечные годы. Ты можешь выведать все мои скандальные тайны.

Он говорил своим обычным поддразнивающим тоном, но Уилла только слабо усмехнулась.

— Я собиралась позвонить тебе. Вчера мне утвердили грант.[54]

— Здорово! Поздравляю. — Джимми наклонился и чмокнул Уиллу в щеку. — Значит, ты скоро улизнешь отсюда?

— Как только найду себе временную замену. Может, через неделю. Не хотелось бы торчать здесь еще одно лето.

— Ну что ж, привет тебе, Уилла. Мы должны устроить тебе грандиозные проводы.

— Как бы тебе сказать… Я предпочла бы слинять без лишнего шума.

Джимми старался сохранять беззаботное выражение лица, но это давалось ему нелегко, потому что на душе у него кошки скребли.

— Ладно, тогда устроим свидание. В пятницу.

— Ах, что за парень! — воскликнула Уилла, вскочила, села к Джимми на колени и поцеловала его в губы.

Паз подумал, какие же они у нее чудесные, жаркие и нежные.

Несколько часов в это же утро Паз провел за рутинной работой, и она вытеснила у него из головы личные размышления. Барлоу отсутствовал. Паз положил папку с текстом допроса и протоколом об аресте на его древний стол и отправился опрашивать оставшихся свидетелей.

Движение на шоссе к этому времени стало уже очень насыщенным, он добирался боковыми улицами и прибыл на место действия где-то после четырех. Двор был полон ребятишек, вернувшихся из школы. Джимми стал подниматься по лестнице и на площадке третьего этажа увидел мальчишку, который писал в угол. «А ну перестань, безобразник!» — рявкнул на него Паз и получил в ответ: «Заткнись, ублюдок!», после чего парень как ни в чем не бывало продолжил свое дело. Паз обошел широкую лужу без дальнейших комментариев и позвонил в дверь миссис Мигер.

Ему открыла коренастая девочка с волосами, остриженными почти наголо, и окинула Джимми подозрительным взглядом.

— Вам чего? — спросила она, одернув розовую трикотажную рубашку, украшенную пластиковыми аппликациями фигурок разных животных; наряд дополняли голубые слаксы. Девочка выглядела моложе своих четырнадцати лет.

— Хотел бы поговорить с вами, если вы Тэнзи Фрэнклин.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Паз показал свой значок.

— Я полицейский. Я знаю все. — Он широко улыбнулся, но девочка и не подумала ответить тем же. — Можно мне войти?

Девочка помедлила, потом посторонилась, пропуская его.

— Где твоя бабушка?

— Ушла в магазин или еще куда-нибудь. А о чем вы хотите со мной поговорить?

— Давай зайдем к тебе в комнату и побеседуем.

Они вошли в крохотную комнатенку с розовыми стенами, сильно испачканными, разделенную на две половины коричневой шерстяной занавеской справа от двери. На половине девочки стояла выкрашенная белой краской кровать, аккуратно застеленная желтым ситцевым покрывалом, возле кровати — невысокая деревянная тумбочка, а на ней зеркало. На стене постеры Айс Ти,[55] танцующего хип-хоп, и Майкла Джордана.[56] Джимми выглянул из окна, точнее из той его половины, которая при разделении комнатки занавеской досталась девочке. Окно кухни Диндры Уоллес было отсюда видно как на ладони; сейчас оно представляло собой темный прямоугольник.

— Хороший вид, — сказал Паз, поворачиваясь к девочке, которая явно нервничала, стоя у двери. — Ты когда-нибудь смотришь в окно на тот дом напротив?

Молчаливый кивок. Паз указал на окно кухни Уоллес.

— Можешь ты мне что-нибудь рассказать о людях, которые там живут?

— Там живет моя подруга Эми.

Девочка показала на окно в первом этаже.

— Это очень славно. Ты можешь ей помахать. А как насчет квартиры над той, где живет Эми, вон то окно, чуть правее? Оно сейчас темное. Ты знаешь, кто там живет?

— Леди, которую убили.

— Это верно. А ты смотрела когда-нибудь туда до того, как ее убили?

Паз почувствовал некоторое возбуждение, как бы звонок профессионального инстинкта. Строго говоря, он не имел права допрашивать ребенка в отсутствие опекающего взрослого, но он в данном случае не хотел прерывать разговор. Эта девочка, скорее всего, проводит у окна много времени. Но у нее испуганное лицо, и Паз спросил, не хочет ли она присесть на кровать и подождать вместе с ним, когда придет бабушка. Или она позволит ему сесть рядом и они еще немного поговорят? Она присела на край кровати как можно дальше от него.

— Тэнзи, ты могла бы здорово помочь нам, причем с пользой для себя. Знаешь ли ты, что полиция платит тем, кто ей помогает?

Проблеск интереса.

— Правда? А сколько?

— Это зависит от того, что нам сообщают. — Он достал из кармана пачечку денег. — Я попробую задавать тебе вопросы, и посмотрим, сколько ты заработаешь. Так, вопрос первый. Ты видела там кого-нибудь кроме леди, которая жила в квартире?

Кивок.

— Да, ее дружка.

Паз вытащил из пачки пару долларовых бумажек и положил на кровать.

— Отлично. Теперь поговорим о прошлой субботе. Ты смотрела телевизор?

— Угу. Я смотрела «Субботнюю ночную жизнь». Потому что бабушка уже спала. Она не позволяет мне смотреть телевизор ночью. Но она спала, и я смотрела.

— После программы ты выглянула из окна, чтобы помахать Эми?

Кивнув, девочка отвернулась.

— Тэнзи, ты видела, что происходило на втором этаже?

— Он ее ударил.

— Кто?

— Ее дружок. Они бегали по комнате, он хватал вещи и бросал из окна, а она попробовала его остановить, и он ее ударил по голове, потом убежал.

Паз вытянул из пачки пятерку и положил на две прежние бумажки.

— А что случилось потом?

— Ничего. Я пошла спать.

— Та-ак, — протянул Паз и спросил осторожно: — Ты пошла спать сразу после того, как пришел другой человек, верно?

— Да, верно, — произнесла Тэнзи, глядя на деньги.

— А как он выглядел, этот другой?

Девочка вздохнула, как бы собираясь ответить, потом вдруг два раза вздохнула со всхлипом и повалилась на постель с искаженным лицом и зарыдала, подвывая.

Паз потянулся к ней, чтобы приподнять, но она резко отодвинулась, свернулась в клубок и продолжала выть тонким, визгливым голосом, словно кошка. Тут послышались шаги, дверь резко распахнулась, и на пороге появилась миссис Мигер с маленьким мальчиком. Она бросилась к внучке с криком:

— Детка моя, что он тебе сделал?

— Я ничего ей не сделал, — сказал Паз, но женщина метнула на него яростный взгляд и указала на дверь.

— Убирайтесь отсюда! Я с вами потом поговорю!

Паз вышел в гостиную. Ему дико хотелось закурить и выпить, он был совершенно сбит с толку. Девочка явно что-то видела, что-то настолько ужасное, что даже упоминание о другом человеке в квартире Уоллес привело ее на грань психического срыва. Через несколько минут в гостиную вошел мальчик и уселся в обтянутое изодранной тканью кресло-качалку. Паз узнал в нем мальчишку, который мочился на лестничной площадке.

— Ты за что избил мою сестру?

— Я твою сестру пальцем не тронул. Разве я похож на того, кто может ударить маленькую девочку?

— Ты полицейский, — сказал мальчишка в порядке пояснения. — Тогда почему она плачет?

— Не знаю. Мы нормально разговаривали, я задал ей вопрос, а она вдруг расплакалась.

— Про что ты спросил?

— Окно вашей с ней комнаты выходит на окно той женщины, которую убили в прошлую субботу. Я хотел узнать, видела ли она что-нибудь. — Паз помолчал. — А ты что-нибудь видел?

— Я видел эту шлюху голой.

— Это здорово. Скажи-ка мне… кстати, как тебя зовут?

— Рэндолф П. Фрэнклин. Покажи мне твою пушку.

— Потом, Рэндолф, лучше скажи мне, с чего это ты мочился на лестничной площадке?

— С того, что, если бы моя бабушка была дома, она бы и меня после школы дома оставила, чтобы я делал уроки.

— А тебе и следует делать уроки и слушаться бабушку.

Мальчишка скорчил недовольную рожу.

— Какой ты умный, парень. Покажи мне свою пушку.

Паз приподнял полу, чтобы показать свой «тридцать восьмой» в кобуре на поясе.

В комнату вошла миссис Мигер.

— Как она? — спросил Паз.

— Она спит, но не благодаря вам. Я намерена позвонить вашему боссу и пожаловаться на вас. А вы к тому же цветной.

Женщина ростом в пять футов с небольшим пылала яростным негодованием и оттого казалась весьма внушительной.

— Мэм, я ничего плохого не сделал вашей внучке. Не кричал на нее, не угрожал ей и не дотрагивался до нее даже пальцем. Единственное, что я сделал, — это дал ей денег и попросил ответить на мои вопросы о том, не видела ли она чего-нибудь, связанного с преступлением, которое я расследую. А она видела. Я считаю, что она видела в окно настоящего убийцу. Но когда я попросил ее описать наружность этого человека, с ней случился припадок.

Миссис Мигер прищурилась.

— И почему, как вы полагаете, это произошло?

— Видите ли, мэм, я себя спрашиваю о том же и думаю, что объяснение здесь одно. Тэнзи увидела такое, что потрясло ее, и каждый раз, когда она вспоминает об этом ужасе, она срывается, как сегодня. И позвольте сказать вам одну вещь, миссис Мигер. Я работаю детективом в отделе убийств вот уже шесть лет, но это убийство было самым страшным из тех, которые мне довелось видеть. А что, если убийца совершит еще одно такое же преступление?

— Упаси господи!

— Да. И кроме того, как быть с Тэнзи? Этот ужас может остаться с ней на всю жизнь и к добру не приведет.

Он продолжал говорить, пока не убедился, что женщина пришла в смятение. Она постоянно смотрела дневные программы телевидения, где речь шла о детях, превратившихся в чудовищ в результате шока от преступления, невольными свидетелями которого они оказались.

Закончил он свою речь как можно более спокойным тоном:

— Если вы не против, мэм, я предпочел бы договориться о том, чтобы девочку посмотрел врач, побеседовал с ней, установил бы степень вреда, причиненного ее здоровью, и помог бы ей с этим справиться. Никаких затрат с вашей стороны, мэм, все обеспечит Управление полиции Майами.

Миссис Мигер дала согласие. Позже, когда Паз ехал в управление, он отчасти стыдился себя. Он знал, что департамент полиции не может оплатить консультацию для девочки такого возраста, даже если бы она опознала убийцу Джимми Хоффа.[57] Джимми достал мобильник и набрал знакомый номер кабинета Лайзы Рейли, доктора философии, детского психолога. Последней оставшейся у него подружки.


Глава одиннадцатая | Тропик ночи | Глава тринадцатая