home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестнадцатая

Двадцать седьмая улица. Длинный ряд невысоких торговых зданий, где продаются самые разнообразные товары для кубинцев, которые не стали миллионерами в Майами. Здесь продается мебель (compre lo bueno у paguelo luego — покупайте лучшее сейчас, а платите потом), обувь (descuentos especiales para mayoristas — специальные скидки для оптовиков), сэндвичи и кубинский кофе (comidas criollas — креольская кухня), ткани (grandes promociones con los mas bajos precios — крупные поставки по самым низким ценам) и ЖИВНОСТЬ. Последнее слово написано от руки крупными белыми буквами на половинке листа выкрашенной в черный цвет фанеры. Нам нет особой необходимости заходить туда, но мы заходим в этот ранний пятничный вечер после работы, осторожно переступая через невысокий порожек. В помещении стоит тяжелый запах аммиака, исходящий от цыплят. Лус чихает.

— Здесь очень плохо пахнет, — говорит она. — Что мы здесь купим?

В самом деле, что? Мы здесь потому, что я приметила это место, когда однажды проезжала мимо. Таких лавок дюжины в этом районе. Они не торгуют щенками, котятами или тропическими рыбками, здесь продаются цыплята, голуби и даже одна коза. Все животные либо белые, либо черные, без единого пятнышка. Ориша очень строго следят за своим питанием и отрицательно относятся к сложным колористическим схемам.

— У меня здесь небольшое дело, — говорю я Лус. — Оно не отнимет много времени.

— А кто это? — спрашивает Лус, показывая на ярко окрашенные гипсовые статуэтки.

Три из них установлены на пыльной полке под окном. Самая большая, почти в четыре фута высотой, изображает темнокожую женщину в желтом платье, с умиротворенным лицом и золотым нимбом. Золотой нимб сияет и вокруг головы ребенка, которого она держит на руках. Три рыбака благоговейно преклонили колени перед Святой Девой из Каридад-дель-Кобре, покровительницей Кубы. Слева от нее расположена статуя еще одной темнокожей женщины в голубом с белым платье; она стоит на округлых волнах и держит в руке веерообразную раковину. Справа от Девы Марии статуя старца с бородой, в лохмотьях; он опирается на костыль. Я говорю, указывая Лус на центральную фигуру:

— Это Дева Мария, а ты знаешь, кто у нее на руках?

— Младенец Иисус.

— Верно. А вот эта женщина — святая Регла. Она помогает всем, кто выходит в море, а также матерям.

— Значит, она помогает и тебе?

— Надеюсь, — отвечаю я, в глубине души сомневаясь, что святая покровительствует моей бесплодной утробе. А в море я теперь не выхожу. — А это святой Лазарь, он помогает больным, — продолжаю я.

— У него печальный вид.

— Разумеется, ведь больных людей так много.

Раздаются тяжелые шаги; цыплята с шумом разлетаются в стороны. Из заднего помещения лавки появляется невысокая коренастая женщина в желтом с мелким рисунком платье. Лицо у нее цвета старого седла и так же лоснится. Волосы темные и курчавые. Возраст? Ей можно дать и пятьдесят и семьдесят пять. Она курит тонкую виргинскую сигару и смотрит на нас с полным безразличием глубоко посаженными глазами, белки у которых чуть желтоватые. На ломаном испанском я говорю женщине:

— Сеньора, мне хотелось бы уладить вопрос относительно эбо.

Женщина прищуривается. Она все еще пытается свести в одну социальную категорию белую женщину в уродливом коричневом платье и хорошенькую чернокожую девчушку. Спрашивает:

— Вы омо-ориша?

Она хочет знать, являюсь ли я духовным чадом, приверженкой сантерии. Вроде бы так, отвечаю я. А кто мой бабалаво? Говорю, что у меня нет бабалаво, и женщина хмурится. Это понятно. Лавка местная, и девяносто процентов всех дел этой женщины связано с одной-двумя местными общинами сантерии. Зачем ей связываться с чужаками, которые заходят сюда и пытаются заказать жертвы? Пусть пользуются собственными животными. Она спрашивает:

— Кто передал вас под покровительство Ифы?

— Никто, я получила его собственными силами.

Женщина приоткрыла рот, продемонстрировав пустоту на месте отсутствующего зуба и ряд блестящих золотых коронок. Женщины-бабалаво — исключительная редкость, а среди белых женщин таких вообще не бывает. Я наблюдала за тем, как она пробует собраться с мыслями. Она явно нервничала. Наконец она произнесла:

— Подождите немного.

И ушла. Лус тем временем обследовала помещение с уверенностью белой девочки, в которую она чудесным образом превратилась. Я была вынуждена сделать несколько быстрых шагов, чтобы остановить ее, иначе она споткнулась бы о бетонный конус возле двери. Когда я обернулась, передо мной возник тот самый смуглый мужчина в белом костюме, которого я видела вместе с Лу Нирингом возле отдела регистрации в больнице. В ужасе я схватила Лус за руку, намереваясь как можно быстрее убежать отсюда, но тотчас опомнилась: нет, Ифа взял меня под свое покровительство, он выведет меня к свету, а все происходящее — необходимая часть этого.

Мужчина смотрел на меня с любопытством, стоя в дверном проеме задней комнаты лавки. Женщина пряталась за ним в тени, выглядывая через его плечо. На мужчине была белая кубинская рубашка и белые брюки, а на голове бейсболка цвета хаки. Вот он делает несколько шагов вперед и останавливается за пыльным застекленным прилавком у старой железной кассы для приема наличных, как будто ожидая, что я сделаю заказ. Лицо у него гладкое, ему под пятьдесят, усов нет. Затененные козырьком бейсболки глаза необычны, словно у лемура, — одни зрачки.

Он мягко спрашивает по-испански:

— Могу я быть вам полезным, сеньора?

Я стараюсь выровнять дыхание и говорю:

— Я хотела бы договориться о совершении эбо. Два черных и два белых голубя и тридцать две раковины каури.

— В этом я не могу быть вам полезен. — Он пожал плечами и, неожиданно расплывшись в улыбке, добавил по-английски почти без акцента: — Это, видите ли, как при покупке машины. Вы должны явиться сами, а не посылать кого-то другого.

Я отвечаю тоже по-английски и рада этому, так как мой испанский не достаточно хорош:

— Что ж, в таком случае мне придется купить птиц и сделать это самой.

Он еще раз пожал плечами.

— Вы должны совершить все правильно, иначе ориша не сможет есть.

— Я понимаю это, но я не могу появиться на церемонии.

— Как скажете. Могу ли я спросить, какой стих послал вам Ифа?

Я знаю стих наизусть и произношу его.

— Мне этот стих неизвестен. Где вы его узнали?

— В Африке.

— Африка. Завидую вам. Мне всегда хотелось поучиться у бабалаво йоруба.

Я говорю:

— Это было не у йоруба. Я училась у оло.

Вопрошающий взгляд. Это хорошо. Было бы скверно, если бы он знал об оло. «Что ты делаешь? — кричит мне огга из центра моего внутреннего контроля. — Зачем ты общаешься с этим парнем?» Я игнорирую эти призывы, я уже на крючке, меня ведет за собой леска. Я объясняю:

— Оло утверждают, что сообщили йоруба об ориша много лет назад. Они считают, что ориша когда-то сами были оло, людьми, и только потом стали богами. И еще оло говорят, что ориша приходят на их церемонии. Не воплощаются в душах людей, а приходят сами.

— Понимаю. Сеньора, вы верите в это?

— Я сама не знаю, во что верю. Я видела в Африке вещи, которые нельзя объяснить. Им можно только верить. И это гораздо сложнее, чем я могу объяснить.

Он кивает и ласково берет меня за руку. Говорит:

— Сеньора, вам непременно следует пойти на церемонию. Чтобы избавиться от врага, не нужно скрываться или куда-то бежать, нужно выразить уважение сантос и подчиниться их воле. Тогда вы узнаете ваших друзей, а после обретете свободу и душевный покой.

Меня охватывает страх, настоящий ужас. И уже не ком страха, а само сердце подкатывает к горлу.

— Вы знаете о… нем? — хрипло выговариваю я.

— О да. Он близко, и он для вас опасен. Кто он такой?

— Мой муж. Его имя Де Уитт Мур.

Я уже много лет не произносила имени мужа, я постаралась выбросить его из своей памяти. И вот пожалуйста, оно вырвалось у меня изо рта, вылетело в пыльный воздух лавки.

Никаких признаков узнавания, хотя имя это достаточно известно в определенных кругах. Сантеро вырывает листок из блокнота, лежащего на прилавке, что-то пишет на нем шариковой ручкой и протягивает листок мне. На листке написано имя: Педро Ортис и адрес — неподалеку отсюда.

Я прячу листок в сумку. Ортис широко улыбается Лус. Перегибается через прилавок и гладит девочку по щеке. Лус не отшатывается, как обычно делает в других случаях. Быть может, я поверю этому человеку. Он любит детей, а мой муж не любил. Он считал, что насекомые поступают мудро, оставляя свое потомство в коконах, пока оно не превратится во взрослые особи. Глупо доверять, твердит огга, и в моем воображении появляется Гитлер, вяло похлопывающий совсем юных солдат по щекам, а потом и Саддам Хусейн.

— Вам следует прийти на церемонию, — повторяет Ортис. — Мы все обсудим. Произошло нечто очень скверное. И для вас, и для сантерии.

— Как много вы знаете?

— Совсем немного. Так, разные слухи, ощущения, предупреждения от ориша.

— Это его ребенок?

— Нет.

Я рассказываю Ортису о йоруба, об Африке, избегая подробностей о моем времяпрепровождении у оло. Я не говорю ему ни слова об окуникуа — четырехкратном жертвоприношении, — потому что, по моим сведениям, до сих пор только два человека в Северной Америке знают, что это такое. По выражению его темных глаз я догадываюсь, что он подозревает меня в неполной откровенности. Он задерживает на мне проницательный взгляд и говорит:

— Видите ли, простые люди думают, будто мы, я имею в виду, мы, сантерос, имеем власть над сантос, но мы с вами понимаем, что это не так. Мы научились открывать себя, вот и все. Правда заключается в том, что мы у них во власти. — Он сжимает кулаки. — Но ведь это пугает — быть во власти у сантос, вы согласны? Мы предпочитаем думать, будто мы самостоятельны. Но при одном условии: мы знаем, что они любят нас, а они знают, что мы любим их. Даже Шанго, который так ужасен, когда приходит.

Я киваю, словно та дешевая кукла, каких некоторые владельцы машин усаживают на заднее сиденье. Я не могу остановиться. Лицо у меня словно стянуто. Появилась ли на нем идиотская улыбка? Ортис продолжает:

— Но в мире духов есть не только ориша. Простые люди ошибочно считают, будто все духовное прекрасно. Вы понимаете, о чем я, верно?

— Аджогун, — произношу я.

— Да, они, — подтверждает Ортис. — Ориша помогают душе воспарить и наполняют миром наши сердца. Но аджогун — это пожиратель. Жадный пожиратель. Надеюсь, вы сами никогда…

— Нет, никогда, — перебиваю я. — Но он — да.

— Разумеется. Но ведь он не просто колдун, не так ли?

— Нет, я не знаю, что он такое. Нечто, чего не было уже очень, очень давно. Даже в Африке. Мне лучше уйти. Я не хотела бы втягивать кого бы то ни было…

Он протягивает мне руку и мягко пожимает мою.

— Мы во власти сантос и таким образом уже втянуты. Послушайте меня, сеньора. Обратите особое внимание на то, что говорит ориша. Это самое главное сейчас. Обратите внимание! Приходите на церемонию!

Но я думаю лишь о том, как спастись бегством. В помещении душно и влажно, по моему телу струится пот. Тяжело дышать воздухом, насыщенным испарениями аммиака. Я сейчас либо упаду в обморок, либо брошусь к ногам Ортиса с криком: «Спаси меня!» Подбегает Лус и спрашивает, можно ли ей маленького цыпленочка. Я готова сказать нет, но сантеро обращается к женщине со словами, смысла которых я не улавливаю. Она уходит и очень скоро возвращается с бумажным мешком, усеянным дырочками и скрепленным сверху. Лус и я заглядываем в дырочки. Девочка в восторге.

Желтая птичка.

На улице жарко и влажно после недавнего ливня, обычного в Майами в это время года. Лус заявляет, что она голодна, и мы заходим в кубинское кафе, где Лус получает два фруктовых пирожных и шоколадное молоко, а я выпиваю чашечку кофе con leche — с так называемыми молочными сластями, дивными на вкус. Передо мной дилемма. Я должна совершить жертвоприношение, должна найти своих союзников, но чтобы сделать это, мне нужно пройти ритуал сантерии и тем самым оповестить потусторонний мир, что я жива. И он тоже узнает, что я жива. Улуне мог узнавать о смерти человека, которого знал, даже если тот находился в это время далеко, и, возможно, мой муж тоже научился этому приему. В таком случае попытки скрыться или уехать куда-то совершенно бесполезны. Быть может, он сейчас не здесь и у него пока нет возможности добраться до Майами. Я ощущаю присутствие мощных сил, надвигающиеся грозовые тучи, беспощадные, словно мельничные жернова. Они сотрут меня в порошок, но если Ифа прав и защитит меня, я узнаю, кто мои союзники, мои покровители. Магические покровители — понятие, недоступное обычной реальности. Когда вы осмеливаетесь проникнуть в мир невидимого, ваши покровители образуют вокруг вас некий круг защиты, заколдованное пространство. Они не совершают никаких действий и ничем не дают о себе знать. Этот цыпленок не имеет, очевидно, ни малейшего представления о том, что предназначен оберегать меня. Надо верить Ифе, и тогда все поймешь. Задача не из тривиальных.

— Я хочу назвать своего цыпленка Пипером, — говорит Лус. — Имя хорошее, ему подходит.

Я вздрагиваю: именно так в просторечии зовут соглядатаев или полицейских.

…Четвертого июля Лу всегда устраивал грандиозную вечеринку. Я в то время не была особенно активной участницей подобных увеселений — после моего возвращения из Сибири прошло только два года. Я предпочитала стоять в сторонке и наблюдать, потягивая спиртное до тех пор, пока не впадала в прострацию и становилась неприятной для окружающих, вплоть до самых диких выходок, как это случилось ка одной из вечеринок, где я была вместе с Лу, и, насколько помню, во время танцев я сняла с себя трусики и запустила ими в осветительную аппаратуру.

Поэтому на сей раз я стояла на веранде в одиночестве, когда вдруг появился Лу и окликнул меня:

— О, Джейни, вот ты где! Я хочу тебя кое с кем познакомить. Джейн, это Де Уитт Мур. Уитт, это Джейн Доу.

Мур, как и все, широко раскрыл глаза, услышав мое имя. У меня глаза тоже, должно быть, широко раскрылись, когда он протянул мне руку. Это был некий сигнал, словно звонок. Прежде всего меня поразила его кожа — не ее желтый цвет, а фактура: она была гладкой и блестящей, как слоновая кость, кожа ребенка. Лизни ее — и ощутишь на языке сладкий привкус. Он был хорошо сложенным, средней комплекции мужчиной, чуть выше меня ростом. В рубашке в голубую полоску с закатанными выше локтя рукавами, в легких брюках и в таких же полотняных туфлях от Сперри, какие носила я. Глаза наши встретились; у него они были светло-карие, умные, сардонические, настороженные, живые. Я потом несколько раз пыталась «копировать» его взгляд, но у меня ничего не получилось. Между нами что-то возникло, прежде, чем каждый из нас мог это осознать. Чересчур долгое рукопожатие — тоже опасный признак. Лу между тем что-то весело болтал, рассказывая то о моих приключениях, то о своих отношениях с Уиттом.

— Мы с ним ходили в одну школу.

— «Нотр-Дам»?

— Да, — сказал Уитт, — в одну футбольную команду. Оба были защитниками.

— Да нет же! — рассмеялся Лу. — В среднюю школу в Морристауне.

— Верно. Лу пускал в ход свои могучие мускулы, чтобы защитить меня от расистов.

Я вопросительно взглянула на Лу, но в эту минуту на веранде появилась огромная шоколадного цвета женщина в развевающемся темно-красном одеянии с розовым узором и в розовом тюрбане. Она утащила Лу с собой, обещая ему серьезную музыку.

Я осушила свою рюмку. Уитт не двинулся с места, стоял и с улыбкой смотрел на меня, и я занервничала.

— Любопытно, — заговорила я, чтобы избавиться от смущения, — что за расизм стал проблемой в Морристауне? Кто они были, белые хулиганы?..

— Любой человек подумал бы именно так, но это были расисты особого рода, черные. Они считали меня слишком светлым. Существует некая негритянская прослойка, которая по своему наглому высокомерию вполне может потягаться с вашими хвастунами из Алабамы. Вернее, существовала в те времена, так как сейчас властями официально признано, что якобы расовая проблема в Америке решена.

Я проигнорировала театральную горечь в его тоне и сказала:

— Видимо, все это было весьма болезненно.

— Весьма. Но хватит обо мне. Лу много говорил о вас. Особенно о ваших бурных приключениях. В Центральной Азии. С Морисом Вьершо.

— Марселем.

— Верно. Что он собой представляет? Лу уверяет, будто во Вьершо всего намешано. Этакий внушающий доверие шарлатан.

— Прочтите его книгу и решите сами.

— Я надеялся получить сведения от вас. Скажем, о тайнах примитивных обрядов.

— От меня вы их не получите, — холодно ответила я. — Марсель — человек необыкновенный, однако его принципы в антропологии для меня недоступны. Я предпочитаю сохранять дистанцию между собой и субъектами наблюдения. А чем занимаетесь вы, Уитт?

— Я? В настоящее время нахожусь в застое.

— Но все же? — не отставала я.

— Я поэт. Как говорится, многообещающий черный поэт.

Я почувствовала вспышку раздражения.

— Какого сорта черный поэт? Очень черный? Или красновато-коричневый, как Лэнгстон Хьюс?[72] Или черный, как певица Майя Ангелу,[73] поющая о неискупимых грехах вашего народа? Или такой черный поэт, как Александр Пушкин?

Он поднял обе ладони к лицу в притворном благоговении.

— Какой удар! Полагаю, мне придется проявить свою индивидуальность в другой области.

— Проявите. А мне надо еще что-нибудь выпить.

Мы проговорили долго. Солнце скрылось за домами на западе, стемнело, деревья в саду сначала превратились в силуэты, потом стали невидимыми. Воздух сделался прохладным, нас окружили участники вечеринки, вкусно запахло готовящимся барбекю. Мы еще поговорили об антропологии, но немного, так как Уитт ничего не понимал в полевых наблюдениях, к тому же моя работа в то время наскучила мне. Поговорили и о поэзии, которую он знал досконально, а я очень мало. Уитт почитал свои стихи, одно из них — из его первой книги — впоследствии входило во все антологии. Книжка называлась «Тропик ночи», ему была присуждена за нее литературная премия в размере пятисот долларов.

— Должно быть, приятно получить такую премию, — сказала я.

Он пристально взглянул на меня, проверяя, не пытаюсь ли я уколоть его самолюбие, но у меня не было такого намерения. Он сказал, что написал нечто вроде оперы, это показалось мне замечательным, и я хотела узнать о его опере как можно больше. Впоследствии из этого родилась «Музыка расы», которая прославила Уитта. Я была первым белым человеком, который слушал оперу в подвале церкви в Гарфилде, арендованном Уиттом. Когда она была позднее поставлена в Виктори-Гарденз, успех был ошеломительным. Потом то же самое произошло и в Нью-Йорке.

В первый вечер мы были очень сдержанны. Уитт всегда был сдержан в отношениях с людьми, а я… право, я не могла бы определить свое тогдашнее состояние. Взрыв эмоций? Жар влюбленности? Мы даже не прикоснулись друг к другу в тот вечер, но гормоны наши, видимо, бушевали вовсю, проступая на коже капельками пота. Когда окончательно стемнело, все спустились на берег, чтобы полюбоваться фейерверком. Я сидела рядом с Лу, но Уитт уселся на траву по другую сторону от меня, испуская микроволны столь жаркие, что на них можно было бы поджарить мясо.

Когда мы остались наедине, Уитт спросил меня, где я живу. Я указала ему на большой фешенебельный особняк на берегу озера.

— Вы, должно быть, очень богаты.

— Ужасно!

— Не хотите ли вложить средства в мою пьесу? — спросил он.


* * * | Тропик ночи | * * *