home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 8


Николас смущенно засмеялся.

— Да мотался туда-сюда по всей земле, как когда-то библейский Иов.

Она вдруг выпалила ни с того ни с сего:

— Помнишь, как на день рождения Софи ты нарядился чертом — с рогами, с хвостом — и всех напугал? Выключил свет и потом вошел в комнату, намазавшись флуоресцентной краской.

— Не просто вошел, а с грохотом!

— На конце хвоста была петарда, и когда ты ее взорвал, все жутко заорали.

— Кроме тебя.

— Я никогда не ору, когда что-то случается, я цепенею.

— Дорогая, все твои проблемы оттого, что у тебя слишком много тормозов. Ты не кричишь, не плачешь, ты не лезешь на стул при виде мыши.

— Если б это был паук, я бы точно залезла.

— Учти, что пауки тоже запросто залезают на стулья, правда только маленькие. Большим лень. Им проще затаиться и зависнуть над ванной, когда ты собрался наконец помыться. Но давай-ка вернемся к твоим тормозам. Если ты от них не избавишься, то скоро совсем окаменеешь.

Тебе это понятно?

Она сказала: «Понятно». Слово вырвалось из глубины души.

— Что нам с этим делать, Алли?

Ей свело губы, но она заставила их выговорить:

— Не знаю…

— Да? А как тебе вот это? — Он стиснул ее и крепко прижал к себе — так, что она услышала стук его сердца.

Он не поцеловал ее, просто держал и смотрел в глаза. Она не знала, что он там увидел, но знала, что видит сама.

Она ожидала увидеть злость, издевку, страсть — в свое время он так смотрел на нее. Но сейчас взгляд его был совсем другим, и она не могла отвести глаз. Он сказал:

— Что нам с этим делать, Алли?

Они ничего не могут с этим сделать. И она ответила:

— Ничего.

— Оно очень сильно. Я не знал, что оно так сильно. А ты?

— Я тоже…

— Ты должна знать. Ты сделала все, чтобы убить его пять лет назад, и с тех пор я бегал от него. Если бы оно не было столь несокрушимо, мы бы его прикончили. Я твердил себе, что за пять лет все умерло, но это не оказывало ни малейшего эффекта.

— Я тоже…

— Я приехал сюда по необходимости. Эмми оставила на чердаке мои вещи, когда продала дом Джеку Харрисону.

Я не хотел приезжать — боялся увидеть тебя. И знаешь почему? Я внушал себе, что это якобы потому, что я боюсь, что все начнется сначала. Но дело было не в этом. Просто я боялся обнаружить, что все умерло. А что делать, если у тебя на руках труп? От трупа избавиться очень сложно. И я не собирался рисковать! Зачем мне такие неприятности? Но это не-пойми-что оказалось не просто живым, чертовски живым, оно разбушевалось! Я только посмотрел на тебя, а оно — вот оно, вопит во весь голос и прожигает насквозь!

Он говорил быстро-быстро, не останавливаясь. Слова падали, отскакивали, возвращались. Голос был совсем слабый, зато хватка — сильнее не бывает, и надо всем этим его часто бьющееся сердце. И в груди самой Теи стало что-то оттаивать, что-то такое, что было заморожено, казалось, намертво. Она почувствовала тепло, и внутри словно что-то отпустило. Она не могла пошевелиться, так близко они стояли. Она уткнулась лицом ему в рукав, и по щекам побежали слезы. Вот и все, что может быть между ними, — слезы, боль разлуки и боль воспоминаний, но хоть это у них общее, им не придется страдать в одиночку.

Неожиданно он выпустил ее из объятий и отстранился.

— Алли, ты плачешь?

Какой смысл отнекиваться: все лицо мокрое, а слезы льются и льются.

— Да. — пролепетала она.

— Ты же никогда не плакала!

— Нет.

Он вдруг расхохотался.

— Вот видишь, все-таки ты еще не совсем безнадежна!

На, возьми платок. У самой, конечно, нет — если только ты не изменилась.

Платок был мягкий и прохладный. Она прижала его к лицу и сказала:

— В том-то и дело. Ник, я изменилась, ужасно изменилась.

— И как же?

— Я стала жесткая и холодная… и… и злопамятная.

Я больше не люблю людей… у меня нет друзей. Я совсем не такая, как была раньше. Я тебе не понравлюсь. Я сама себе не нравлюсь.

— А кто виноват? Она превратила тебя в рабу. Мне Элла Харрисон говорила.

— Да…

Преграды рухнули, не осталось ничего, кроме правды.

Слезы смыли все старания казаться цветущей девушкой.

Он видел ее такой, какая она есть: худая, бледная, сильно постаревшая. Он с улыбкой сказал:

— Дорогая, у тебя на носу осталась краска. Дай-ка я сам.

И в этот момент что-то произошло. Словно подул свежий ветер и унес мертвящие мысли, забивавшие ей голову, а она их нетерпеливо подгоняла, она не могла больше с ними жить. Ее Ники вернулся, он ее любит, прошлого больше нет!

Он вытер ей лицо и сунул платок обратно в карман.

— Или оставить его тебе?

— Не надо, у меня есть, правда есть. Ники, нужно возвращаться.

— Нет, давай поговорим. Сядем и разберемся. Только ты больше не плачь, слезы мешают разумному обсуждению проблемы. На случай, если сюда кто-нибудь заявится, припудри носик. Думаю, у тебя в сумочке для этого что-нибудь найдется?

Она достала из сумки пудру, которую он подарил ей на Рождество, за месяц до разрыва. Когда она закончила пудриться, он взял у нее пудреницу.

— Я ее уже видел. Это я тебе подарил?

Она кивнула, и он бросил пудреницу в сумочку со словами: «Давненько не брал я в руки такие штучки. Рад встрече!»

Говорил он легким тоном, но с оттенком враждебности.

— Ник, где ты был? — быстро спросила она.

— Я уже тебе ответил.

— Ники!

— Дорогая, отложим это до долгих зимних вечеров. Сериал в несметное количество серий. Ты будешь захвачена, очарована, испугана и временами шокирована. Скучать не придется.

— Ники, я видела одну статью в «Джаниторе», подписанную «Перекати-поле». Это был ты?

Он кивнул.

— Я так и подумала. Я продолжала покупать эту газету, надеясь, что будет что-нибудь еще. После второй статьи я уже не сомневалась, что это ты, но они появлялись нерегулярно.

— Дорогая, удивительнее то, что они вообще появлялись. Самая лучшая так и не была опубликована. Конечно, у меня нет доказательств, но я уверен, что мой посыльный передал ее местному знахарю, тот сварил ее с травами и стал лечить самых уважаемых пациентов. Видишь ли, моя репутация в тех краях была очень высока, и все, что я писал, воспринималось как магическое заклинание.

Но давай не будем предвосхищать зимние вечера. Сейчас поговорим о деле. Когда мы поженимся?

— Ники!

— Нет, не говори ничего сгоряча! Все это я уже слышал, и все это чушь собачья. Пять лет назад ты была молодая дурочка, а я вспыльчивый дурак. Оглядываясь назад, уже без эмоций должен сказать, что она устроила талантливый спектакль, и ей мастерски помогал доктор Баррингтон, доверчивый старый лопух.

— Ники!

— Дорогая, оставь этот укоряющий тон. Ну да, я Ники.

Перчатка брошена, меч вынут из ножен и все прочее в том же духе, что придет в голову. Короче, нам нужна правда, только правда и ничего кроме правды. Твоя мать попробовала нас разлучить семь лет назад. Она внушила тебе, что ей осталось недолго жить, и твой долг — оставаться при ней. Так продолжалось два года, а потом произошел взрыв.

Я был уже настолько измучен, что сказал ей, что мы можем жить в Гроув-Хилле, и я стану ездить на работу в редакцию «Джанитора». Под конец я забылся настолько, что предложил, чтобы мы заняли верхний этаж дома. Должно быть, я сошел с ума, но она не потеряла голову! Она изобразила сердечный приступ, и Баррингтон сказал, что она может умереть, если будет так волноваться из-за твоего замужества. Конечно, как врач он был обязан сказать, что мы столкнулись с притворством. И когда она узнает, что ее игра кончена, ничего особенного не случится, она слишком себя любит и всегда любила.

— Ники… Ники… какой смысл об этом говорить? — Она больше не плакала, просто сидела, сложив руки на коленях, и не отрываясь смотрела на него.

— Очень большой. Мы определяем ситуацию на данный момент и, главное, видим ее одинаково. Теперь перейдем к тому, что делать в этой ситуации.

— Мы ничего не можем сделать. Все осталось так, как было пять лет назад. Мать не изменилась и не изменится, Он засмеялся.

— Опомнись наконец! Пять лет… нет, семь лет назад нам внушали, что она вот-вот умрет. Она не умерла и умирать не собирается. Элла говорит, она очень заботится о себе и держит тебя на поводке. Она доживет до девяноста лет, и все вокруг будут у нее на побегушках, и все будут говорить, какая она замечательная. Я не хочу сказать ничего, что не должен говорить, но если человек — вампир, если он продлевает свою жизнь за счет того, что сосет кровь других людей, лучше ему умереть!

— Ники!

— Да, лучше! Но не волнуйся, она проживет так долго, будет стараться изо всех сил! А мы сделаем то, что должны были сделать пять лет назад — найдем ей компаньонку, потом прогуляемся до соответствующего учреждения и поженимся. Даю тебе три дня на поиск компаньонки, а потом мы отправляемся в свадебное путешествие. Если она будет вести себя хорошо, мы поселимся здесь, я буду писать книгу и пописывать статьи, если плохо — уедем в Лондон, и она с компаньонкой и доктором Баррингтоном будут предоставлены сами себе. Я чувствую, что, как только она поймет, что игра проиграна, она сделает все возможное, чтобы остаться с нами в наилучших отношениях. Вот видишь, как все просто.

Алтея покачала головой.

— Она хочет продать дом.

— И отправиться в круиз. Я знаю, Элла говорила.

— Нам дают очень хорошую цену. Мама сказала мистеру Мартину, что хотела бы отправиться в круиз, и он тут же прислал Блаунтов с ордером на осмотр дома. Мистер Блаунт говорит, что его жена в восторге, и каждый раз, когда я твержу, что дом не продается, он повышает цену.

Он дошел до семи тысяч.

— Фантастика!

— Вот именно. Это меня и тревожит. Рядом на Линден-роуд продаются два дома, практически такие же, как наш, но мистер Мартин говорит, что они даже смотреть их не хотят. А сегодня утром приходил человек с ордером от Джонса. Это агент из другой фирмы. Я ему сказала про дома на Линден-роуд, но они его не интересуют, он хочет наш «Лодж». Сказал, что мальчишкой ходил мимо него и мечтал, что будет в нем жить.

— Ты не хочешь продавать дом?

— Не хочу.

— Почему?

Она выглядела подавленной.

— Это означало бы новые сложности. Видишь ли, этот дом мой, на что она всегда обижалась. Но пока мы здесь живем, обида остается подспудной, мать делает вид, что ее нет. А если дом будет продан, и деньги положены в банк на мое имя, все станет просто ужасно. Она уже сейчас говорит, что нужно пустить часть из них на круиз и что капитал для того и существует, чтобы его тратить.

Он сказал:

— Она не может его тратить, раз он твой.

Она сделала протестующий жест.

— Стоит мне так сказать, и это конец. Она устроит ужасный скандал. Она никогда этого не забудет и не простит.

Нет, придется сказать Мартину, что я не продам, сколько бы мне ни предлагали, и оставить все как есть. Придется напомнить ему, что дом мой, и чтобы он больше не вел переговоров с матерью.

Он наклонился и взял ее ладони в свои.

— Когда мы поженимся?

— Ники, я не могу!

— Не говори чепуху! Дядя Освальд оставил мне состояние. Он был одним из моих опекунов. Я его не любил. Его. никто не любил, он умудрялся со всеми ссориться и каждые полгода менял завещание. Из-за того, что я скрылся из виду, я пропустил свой черед поссориться, и в результате мне досталась куча денег. Мы можем нанять твоей матери компаньонку, а на то, что останется, сможем устроиться совсем неплохо. В сущности, мы будем даже богаты, потому что пока меня не было, все доходы потихоньку накапливались.

На какой-то момент она поверила, что все проблемы разрешимы. Они с Ники будут жить в своем собственном доме. У нее будет своя жизнь. Будут дети. Мать образумится, она даже может отправиться в круиз с компаньонкой. Двери тюрьмы открыты — Ники их открыл, и она может выходить.

Потом она очнулась и поняла, что все это лишь мечты.

Человек не становится в одночасье разумным и великодушным. Мать слишком далеко зашла, чтобы останавливаться. Потухшим голосом она сказала:

— Она меня не отпустит.

Он до боли стиснул ее ладони и с ожесточением сказал:

— Ее никто не станет спрашивать. Пять лет назад я был г мальчишка, дурак. На этот раз все будет иначе. Ей придется смириться. Захочет довести себя до крайней точки — пожалуйста. Я намерен увезти тебя, даже если мне придется смести с дороги и ее, и всех, кто будет мешать.

Он сидел спиной к двери, Алтея — лицом. Она увидела, что дверь отворяется, даже выставила руки, как будто хотела ее придержать, но поздно — в дверях стояла Майра Хатчинсон. Сегодня она еще больше походила на картинку из журнала мод: бронзовые волосы, алая губная помада, платье изумительного зеленого цвета. Она вошла смеясь, но смех замер у нее на губах, когда она услышала последние слова Николаса. Она сказала: «О!» — он оглянулся и подмигнул ей.

— Увидимся позже, дорогая, у нас тут личный разговор.

Она снова засмеялась, но смех вышел не такой беззаботный, как раньше. Она сказала: «Понимаю», — сделала шаг назад и закрыла дверь.

Николас тоже рассмеялся. Он не выпускал руки Алтеи.

Смеясь, он встал и Tee тоже пришлось встать.

— А теперь я тебя поцелую, — сказал он.


Глава 7 | Павильон | Глава 9