home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


2

Даже последний день жизни человека состоит из вполне банальных вещей. Спускаться пешком с третьего этажа мне было лень, и я вызвал лифт. В нем, в отличие от «Клюни» или «Феникса», пахло не дезодорантом, а сопровождающей жизнь богатых особой смесью ароматов дорогих духов, мужского одеколона, трубочного табака, недавно купленных кожаных чемоданов и свежемолотого кофе.

Этот, последний, запах усилился, когда двери распахнулись на первом этаже. Завтракать можно было и в холле, и я закрутил головой, высматривая свободный столик.

С дивана в дальнем углу мне махала рукой какая-то блондинка. Мне? Я обернулся, чтобы убедиться, что за моей спиной никого не было.

— Идите сюда! — крикнула незнакомка по-английски.

Я пригляделся: это была вчерашняя дама из паба, любительница горького, но в меру, и эту меру еще не установившая. Она сидела на кожаном диване с разбросанными по нему — для домашнего уюта — подушками экзотических расцветок. Кресло справа от столика было свободным.

— Составите мне компанию?

Дама — я говорил, это по всему была дама, хотя и молодая — приветливо улыбалась. Она делала это не только губами, но и глазами, и всем своим видом. Эффект был неотразимым.

— Вы боитесь, что официант не догадается сам вылить в кофе сливки и положить туда сахар? — спросил я, усаживаясь.

— М-м, да вы злюка! — засмеялась дама. — А с виду не скажешь! Нет, я заказала зеленый чай — без молока, без сахара, без мяты и без… С чем там его еще можно пить?

— С дробленым жареным ячменем и прогорклым буйволиным маслом!

— Что, такое бывает?

— Я пробовал — в Тибете!

— Бр-р, я бы не рискнула!

— Вы вчера и не так рискнули!

— Ха-ха! Элизабет Барретт, Лиз! — протянула мне руку дама.

Для рукопожатия, не для поцелуя, как сделала бы какая-нибудь смешная жеманница.

Я на секунду взял ее руку в свою. Пальцы были длинные, тонкие, холеные, но без следов какого-либо, даже прозрачного, лака на ногтях.

— Франсиско Аррайя, Пако. Я не встаю, чтобы от смущения не перевернуть стол.

Лиз снова засмеялась. Смех у нее был звонкий, заливистый, заразительно беспечный.

— Вы же не думаете, что я с вами заигрываю?

— Конечно, нет! Вам просто скучно!

— У вас великолепная память!

Я подумал, что зря назвал Лиз свое постоянное имя. Но мы сидели в гостинице, в которой я именно под ним и зарегистрировался.

Официант как раз нес ее поднос. Я тоже был бы не против зеленого чая, но, чтобы проявить свою индивидуальность, заказал черный — с молоком и сахаром.

Я хочу спросить сейчас самого неискушенного человека — неискушенного и в женско-мужских отношениях и особенно в шпионских играх. Бывают такие совпадения? А? Бывают?

Вот эта восхитительная, очень сексуальная, умная и занятная молодая женщина обращает на себя внимание офицера спецслужб, осуществляющего секретную операцию. Обращает раз — в пабе, где они якобы случайно оказываются вместе. Увы! — агент слишком занят работой и продолжить знакомство не стремится. Однако по удивительному совпадению эта женщина, оказывается, остановилась в той же гостинице, что и он. И там, поскольку они уже почти что знакомы, без труда обращает на себя внимание агента второй раз. Только сейчас у нее есть, по крайней мере, минут двадцать, чтобы закрепить успех. Ведь перед такой устоять трудно, практически невозможно!

Паранойя? Всё совсем не так? Хорошо, давайте теперь послушаем вас! Значит, эта Лиз Барретт приехала погулять по пустынному по случаю лета Парижу и остановилась в отеле «Де Бюси». Она прогуливается по окрестностям и в жаркий день останавливается утолить жажду в одном из пабов на набережной Сены — который, заметьте, минутах в семи-восьми ходьбы от ее гостиницы. У нее возникает затруднение с официантом, не говорящим по-английски, и она с радостью пользуется любезностью сидящего рядом американца. По чистому совпадению, этот американец, как на следующий день выясняется, остановился в том же отеле. Увидев его в холле, Лиз Барретт радуется знакомому лицу и тому, что ей не придется завтракать в одиночестве. Вот и всё! Да, вот еще по поводу «Де Бюси»: она точно так же может предполагать, что это американец выследил, где она живет, и поселился в той же гостинице. Ведь можно и так всё представить?

Так-то оно так, но жизнь уже отвесила мне достаточно подзатыльников, чтобы я научился отличать правду от ее подобия. Таких случайностей не бывает!

Мне надо было поскорее закончить завтрак и убираться по своим делам. Это ведь и в самом деле был мой последний свободный день в свободном мире. Мне надо было сегодня: а) рассчитаться с Метеком — это точно до приезда Джессики и Бобби; б) повидаться — не знаю еще пока, как это увязать с их предстоящим приездом — с гонцом из Москвы, чтобы отдать контейнер и выработать наименее болезненную процедуру моего вывода в Россию; в) забрать семью, арендовать машину и, не мешкая, уехать из Франции в Бельгию. При этом, сколько времени займет операция с Метеком, предсказать было трудно, Джессика с мальцом могли прилететь в любой момент, а у эмиссара из Конторы мог для меня быть заготовлен такой аргумент, что во внешний мир я вообще больше не выйду.

А я сидел здесь, за мраморным столиком в холле гостиницы «Де Бюси», и, непринужденно болтая, разглядывал женщину, явно посланную на мою погибель.

Но зрелище того стоило. Если сохранять в памяти последнюю картинку из моей теперь уже почти что прошлой жизни — я не говорю сейчас о семье, я надеюсь, что наши связи всё же не оборвутся навсегда в одночасье, — пусть картинка будет эта!

Лиз, как и вчера, была в летнем платье, только другом. Не в джинсах с топиком, не в блузке и юбке, не в том, что сейчас часто называют «платье» — в таком узком куске ткани, плотно обтягивающем тело от груди до… Как бы это сказать? Ни в одном из известных мне языков нет нормального — не вульгарного и не медицинского — приличного слова для этой части женского тела. Скажем, до начала ног. Так вот, когда я говорю платье, я имею в виду платье. Очень открытое — две лямочки от начала груди обхватывают плечи, спина открыта, подол короткий, до середины бедра, когда она сидит, как сейчас, расцветка тоже летняя: классические синие и бежевые цветочки на белом фоне — но всё же платье!

Из того, что это платье не скрывало, я видел грациозную нежную шею, покатые плечи, трогательные ключицы и тонкие, как и полагается женщине, но ловкие и, наверное, достаточно сильные руки. На всем этом лежал плотный ровный слой загара, хотя время летних отпусков только начиналось. Причем на шее не было светлого следа от лямки купальника. Все эти признаки говорили о приятном достатке, когда всегда есть возможность поехать в страну, где лето круглый год, загорать в местах, скрытых от посторонних глаз, ну, на худой конец, регулярно посещать солярий.

Да! Я уронил салфетку — случайно! — и когда поднимал ее, сфотографировал мысленно и ноги Лиз, заброшенные, как и вчера, одна на другую. Лучше бы я этого не видел. Длинные, плотные бедра, загорелые настолько, что проступил тончайший белый пушок, круглое колено, безупречно гладкие икры и тонкие лодыжки. Знаете, почему Гомер неизменно отмечал тонкие лодыжки в женщинах, которых он считал красивыми? Это не так часто встречается, особенно в Греции! Но меня, конечно, из того, что я увидел под столом, больше взволновали не лодыжки.

Теперь приступаем к главному — лицо! Лиз напоминала мне… Кого же? А, знаю! Ванессу Редгрейв в тот период, когда она была неотразима, к примеру, в «Блоу-ап». Классический тип красоты: прямой нос, прямой взгляд, прямые, до плеч, волосы натуральной блондинки, что-то холодное, неземное и одновременно притягивающее. Только у Лиз лицо было очень живое: она улыбалась, строила гримасы, морщила нос, щурила глаза, не задумываясь о том, что в эти моменты ее атласная, ухоженная, без намека на косметику кожа собирается в пучки морщинок — впрочем, пока еще лишь на время. Ей было, наверное, чуть за тридцать: тридцать два — тридцать три…

И губы она не красила, в них и без того угадывалось напористое биение молодой жизни. И на ногтях — я уже упоминал об этом — не было даже прозрачного лака. Весь ее облик, казалось, говорил: «Во мне нет ничего искусственного! Такая, как есть!» И говорила она так же — вроде бы совершенно не заботясь о том, как ее слова, с радостным возбуждением срывающиеся с губ, могут быть восприняты и оценены.

За это время, поскольку белыми в нашей партии играла Лиз, я успел рассказать ей о том, чем я занимаюсь и зачем приехал в Париж. Мне, надеюсь, не надо уточнять, какую именно версию я представил? Естественно, художественно-гастрономический тур по средневековым аббатствам Франции. Поэтому, задавая вопрос, чем живет она, я не надеялся на более правдивый ответ. Так, тест на воображение.

— Я занимаюсь вещами абсолютно бесполезными, но что еще приносит радость? Я преподаю скандинавскую литературу, — сказала Лиз, поднося к губам чашку со своим бесцветным зеленым чаем.

Грамотно? Грамотно! Сколько человек из ваших знакомых способны проверить знания в этой области? Я рискнул. Я ведь не только мотаюсь по всему миру в поисках приключений.

— Как ни странно, — поделился я, — мне у Ибсена больше нравится не то, что до сих пор ставят все, кому не лень, типа «Кукольного дома» или «Гедды Габлер». Я с удовольствием читаю его забытые пафосные пьесы — про то, как жить разумно. «Враг народа»!

— «Дикая утка»! — охотно подхватила Лиз. — «Строитель Сольнес»!! «Брандт»!!! Совершенно согласна! Глупо считать, что Ибсена интересовал только конфликт сильной, свободной личности с косным окружением. Конечно же, его в первую очередь волновало столкновение определенных принципов — я согласна с вами, совершенно разумных — с общественными устоями, которые всякую свободу подавляют. Но, кстати, в этом отношении и Нора несет те же самые идеи!

Да, готовили ее основательно. Или она сама принимает всерьез свою работу — я, натурально, имею в виду не преподавание литературы. Мы поболтали еще об «изумительно современной» «Фрёкен Юлии» в постановке Бергмана (я по чистой случайности видел этот спектакль по Стриндбергу, по-моему, в Германии), а также о Кнуте Гамсуне и тревожащем обаянии нацистского эзотеризма. Лиз несомненно знала обо всем этом намного больше меня, но, думаю, ее не срезал бы и литературовед.

Так кто же ее подослал? Точно не какие-нибудь ливийцы! Такой класс предполагает разведывательную культуру с вековыми традициями и полную открытость внешнему миру. Точно не наши! Есть же законы эргономики: я у них под рукой и, чтобы начать манипулировать мною, достаточно звонка какого-нибудь Николая. Кто тогда? Восточных немцев уже больше не существует…

Я вдруг понял, как правильно поставить вопрос в связи с появлением Лиз! Где же я засветился?

Ответ казался очевидным. Моя вчерашняя выписка из отеля «Клюни» была сродни выходу героя вестерна из салуна, в котором пили все его враги. Но французы, если предположить, что они меня как-то выследили, с таким же успехом могли меня просто задержать на улице, отвезти в участок или на конспиративную квартиру и там уже приступить к разговору — не знаю, чего бы они захотели.

Тогда кто же?

На секунду у меня в голове даже пронеслась мысль, не связано ли это как-нибудь с Метеком? Я ведь не знаю, на кого он работает! Но Метек вряд ли догадывается о моем присутствии в Париже. Иначе он бы задался вопросом, что я делаю в гостинице напротив. И тогда во Франции его уже давно бы не было.

Я очнулся от слов:

— Вы меня не слушаете!

— Разумеется, слушаю! — запротестовал я.

— Но не слышите!

— Слышу!

— И что я только что сказала?

В глазах у Лиз вспыхивали смешливые искорки, а улыбка обнажала чуть ли не все тридцать два зуба. Один, спереди, чуть выдавался вперед и даже залезал на другой. Я знал по Карлито, почему так происходит: Лиз в детстве надолго сохранила привычку сосать большой палец. Зуб ее не портил, наоборот, придавал особый шарм. Совершенная красота перестает быть земной.

Лиз была уверена, что поймала меня. А я в своей голове уже чуть отмотал назад пленку, которая, пока я думаю, всё пишет.

— Вы говорили, что Париж — идеальное место для праздности, поэтому приезжать сюда лучше по делам. А я как раз собирался вам возразить.

— Х-м!!!

Улыбка с лица Лиз не исчезла, но она в этот момент должна была, как и я несколько минут назад, оценить, что и я подготовлен неплохо.

— И что же вы хотели возразить?

— Что ездить нужно в места, где есть то, чего вам в этот момент хочется. В Париж или в Италию надо приезжать, если у вас настрой на культурный отдых. А по делам отправляйтесь в скучные серые города типа Дюссельдорфа или Харрисбурга, штат Пенсильвания. Если вам так скучно развлекаться, почему вы не поехали померзнуть в своем Хельсинки?

Улыбка Лиз вдруг погасла.

— Это правда: мне скучно развлекаться. Вы в этом не виноваты, — поспешно добавила она, заметив, видимо, что и я сразу посерьезнел. — Вы просто сказали то, что я про себя знаю, но сама не формулирую. А это так!

Такие признания естественно провоцируют на протесты, или слова утешения, или предложения попытаться развеять вдвоем этот приступ сплина. Но когда ты мотылек и летишь на огонь, есть только один способ не сгореть — повернуться и лететь в противоположную сторону.

— Ну, что ж. Могу вам только позавидовать, — сказал я, складывая свою салфетку. — У меня времени на развлечения почти нет, так что я пока еще не установил, скучно это для меня или нет. Но вы не оставляйте попыток: быть может, за следующей дверью каких-нибудь банальных «Фоли бержер» вам откроется новая истина, ваш путь в Дамаск.

Я встал, и Лиз тоже поднялась, стряхивая с платья крошки от круассана.

— Простите, что задержала вас своей болтовней. У вас, учитывая, что сейчас лето и сегодня воскресенье, наверняка куча неотложных дел, — предположила она со смехом.

— Увы! — только и произнес я.

Это ведь на самом деле было так.

— Увидимся! — с наигранной веселостью тряхнула волосами Лиз, и сердце у меня сжалось. У Риты было точно такое движение, когда она отбрасывала назад свою тяжелую переливающуюся шевелюру. — Где-нибудь, когда-нибудь! Пусть вы любите только работу, но ведь она заключается как раз в том, чтобы другие люди развлекались. Ведь так? Так что еще встретимся!

Я кивнул. На меня вдруг опустилось облако вселенской грусти. Я хорошо знаю это чувство, и ситуации, в которых оно возникает. Это от невозможности возможного.

— Ну, что же вы — идите!

Мы продолжали стоять друг против друга. Лиз смотрела на меня как человек, который играет белыми.

— У вас тут крошка осталась!

Лиз показала мне на своих губах, в каком месте. Я — зеркальные изображения часто сбивают с толку — провел рукой по правой стороне. Лиз улыбнулась и своей рукой смахнула крошку слева.

Это был единственный интимный жест с ее стороны. Рука, которую она протянула мне, едва сжала мою и тут же отпустила. Лиз боялась переиграть.

Откуда ей было знать, что другого случая не будет.


предыдущая глава | В Париж на выходные | cледующая глава







Loading...