home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement





II

А степь уже собиралась цвести..

Глазам своим не верил Леонид. Совсем ведь недавно здесь бушевала пурга, и казалось, что все в степи погибло под снегом. А сейчас, куда ни глянь, всюду стелется ворсистый плюш молодой зелени. Полностью ожили и ощетинились крупные, похожие на кочки дернины ковыли, кистями, словно из барсучьего волоса, поднялись более мелкие дернинки типчака, а между ними густо полезло разнотравье и дружно выскочили на волю, на солнце весенние однолетники с бутонами, а то и в цвету. «Еще какая-нибудь неделя, да если будет так же тепло, — вся степь и зацветет, — подумалось Леониду.

Он остановился на небольшой гриве, огляделся: степь нежилась в мареве и тиши. Леонид опустился на одно колено, чтобы получше разглядеть да потрогать цветы белой ветреницы, и вдруг вспомнил, что когда-то обещал красавице мечтательнице Жене Звездиной прислать букет с целины. «Вот и не сдержу свое слово! — с горечью подумал Леонид. — Что же делать? Собрать вот этих, беленьких? Что уж есть…» Он быстро набрал букетик полураспустившейся ветреницы. «Да поверит ли Женя Звездина, что так скромно цветет целина?» Вдыхая едва уловимый запах ветреницы, Леонид спустился с гривки в низину, где видны были куртины тарначей. «И здесь скоро все зацветет», — удивился Леонид, войдя в тар-начи и глядя, как обильно набрали бутоны желтая акация, жимолость и таволожка, а всюду между кустами лезут ирисы и пионы. И здесь, трогая рукой бутоны на ветвях низкорослых кустарников, Леонид второй раз за день с небывалой, острой болью почувствовал, как тяжело ему покидать степь.

Приказ Краснюка не был для Леонида неожиданностью. Он ожидал этот приказ все последние дни. Мог ли Леонид забыть, какое выражение лица было у Краснюка после их разговора у пруда? Но думать о новой близкой и неизбежной беде Леониду не хотелось. Какой смысл ждать беду? Все время Леонида занимала лишь одна большая дума — о севе. Это кровное крестьянское дело, которым он собирался заняться впервые в жизни, волновало своей близостью так сильно, что он терял сон; в этом деле ему открывался все больший и больший, глубочайший смысл, великая мудрость и поэзия. Сеять — давать людям жизнь, только так и понималось им это волнующее дело. Ему было радостно думать, что в каждом зернышке урожая, который пойдет с целины по стране, будет содержаться и его, пусть и мельчайшая, долька труда. Потому приказ Краснюка был тяжел для Леонида не тем, что в какой-то мере унижал его перед бригадой (хотя и это неприятно), а тем, что отрывал от дела, к которому так горячо рвалась его душа.

Но за короткое время на целине Леонид уже привык получать и сносить удары. Сегодня, когда он держал бумагу Краснюка, опять очень своевременно и точно сработала в Леониде та чудесная пружина, которую обнаружил он в себе совсем недавно. Сегодня, пожалуй, Леонид сдержался даже без особых на то усилий, лишь сказав себе, что надо вновь держаться. Он стал, как никогда, мрачен, он почти потерял на время голос, но и только. Прошла минута внутренней борьбы, и он, спрятав в карман приказ Краснюка, сказал обычным тоном, будто ничего и не случилось:

— Ну, друзья, за дело!

Через час трактор Тимофея Репки вывел со стана к поднятой целине уже три сеялки. Почти все, кто был на стане, вышли посмотреть, как начнется сев.

— А ты больше не задерживайся — иди к Зиме. — сказал Черных Багрянову. — Не поможет — прямо в райком…

— Ох, не до жалоб сейчас!

— Знаю, но ведь надо!

— Неохота мне идти, Степаныч! — Не пойдешь — я пойду.

Перед тем как отправиться в Залесиху, Леонид некоторое время рассеянно перебирал в палатке свои вещи, а когда взялся за мешочек с отцовской пшеницей, выросшей на могиле родной деревни, чуть не вскрикнул от боли.

Вот такой же болью и теперь, в тарначах, набирающих цвет, обожгло его душу: ему решительно не хотелось расставаться со степью, где его собственным трудом и трудом его товарищей было поднято уже немало целины, расставаться с заветной мечтой посеять здесь отцовские семена — дать им большую жизнь на земле, подарить им бессмертие. «Но что делать? Ведь Зима наверняка не поможет. Разве он заставит Краснюка отменить приказ? Нет, надо в район… — Леонид думал напряженно, но без горячности, какая была свойственна ему раньше в нелегкие минуты жизни. — . Да и в районе помогут ли? Тяжба с начальством — дело нелегкое… А пока тягаешься с этой рыжей образиной — весна уйдет. Вот ведь в чем дело!» Не зная, чем унять боль души, Леонид вышел из тарначей. «Перебраться разве, пока не поздно, в другое место? — подумалось Леониду, но он тут же отверг эту мысль. — Легко сказать — перебраться! Да куда я могу уйти отсюда? От земли, которую обработал своими руками? От бригады? От могилы Кости? Нет, я должен быть здесь! Только здесь!» Поднявшись от тарначей опять на гривку, он остановился и, оглядываясь по сторонам, сказал себе вслух, рубанув рукой, твердо и даже зло:

— Только здесь!

И тут он увидел, что со стороны Заячьего колка его догоняют на мотоцикле. «Она! Тьфу, змея с голубыми глазами! Да что тебе надо?» Он помрачнел пуще прежнего и, понимая, что деваться некуда и встреча с Хмельно неизбежна, опустился на пригретую солнцем землю.

Она очень удивилась, увидев в его руках букетик нежной белой ветреницы.

— Ну, сразу и жарко! Теперь начнет палить! — заговорила она, отойдя от мотоцикла и смело опускаясь на землю неподалеку от насупившегося Багрянова, — Далеко ты ушел! Я не думала… — продолжала она, все поглядывая и поглядывая на букет цветов в. его руках. — Вернулся в Лебяжье шофер, который возит вам семена, и говорит: «В Заячьем собираются сеять!» Я скорей туда…

— Туда — твое дело: ты отвечаешь за сев, — заговорил Леонид, не удостаивая Хмельно взглядом. — А вот сюда зачем? Я ведь теперь не бригадир, что тебе от меня надо?

— Мне сказали, ты пошел в Залесиху.

— Ну и что же?

— Далеко ведь! Дай, думаю, подвезу.

— Спасибо за заботу, — пробурчал Леонид. — Только я в Залесиху не пойду. Раздумал…

— Почему же? — встрепенулась Хмельно. — Ты должен пойти в райком! Ты должен рассказать там о Краснюке!

— А дальше что?

— Его заставят отменить приказ, и ты останешься здесь.

— Я и так останусь здесь.

— Но ведь он снял тебя с работы!

— Я ехал сюда не за должностью, а поднимать целину, — немного погодя суховато ответил Леонид. — Но пока что я лично поднимал ее мало. Теперь буду поднимать больше.

— Чем? Где?

— Трактором. У Заячьего колка. Отсюда сверну прямо на Черную проточину и буду вытаскивать наш трактор. Думаю, что уже пора.

— А его уже вытаскивают. Леонид быстро обернулся к Хмельно.

— Серьезно? Вот и хорошо!

— Но Краснюк, я думаю, не оставит тебя в бригаде даже и трактористом.

— А где у него люди?

— Найдет!

— Что ж, пойду в прицепщики!

— Если он взбеленился, то и прицепщиком может не оставить, — сказала Хмельно. — А он взбеленился, это точно! Говорят, рвет и мечет, а отчего — никто не поймет. И дело ведь идет не плохо…

Отведя взгляд от Хмельно, Леонид сказал:

— Тогда пойду сеяльщиком. Назначишь? Ведь это в твоей власти? А если сказать откровенно, мне сеяльщиком как раз и хочется быть. Мне хочется сеять, сеять и сеять! Понятно? Сеять и сеять, а не обивать вот в это горячее время разные пороги в районе. Вот когда отсеюсь, тогда и за другие дела…

— Тогда и сразишься с Краснюком?

— Пожалуй, тогда уже поздно будет.

— Вот и я так думаю! — воскликнула Хмельно; в ее голосе послышалось осуждение. — Тогда тебе в райкоме скажут: а почему сразу не пришел, почему молчал?

— Да не поэтому поздно будет… — Леонид неожиданно усмехнулся совсем невеселой усмешкой. — Не с кем будет сражаться! Не понимаешь? Я думаю, когда мы закончим сев, Краснюка уже не будет здесь.

— Да куда он денется?

— Отбудет в милые пенаты.

— В город?

— Конечно.

— Но почему ты так думаешь?

— Ты же сама говоришь, что он сейчас рвет и мечет. А отчего бы ему беситься, если дело идет хорошо? Стало быть, одна причина — лопнули его расчеты…

— Какие расчеты?

— Расчеты на то, что станция провалит дело с целиной, а его за это снимут с работы, — отвечал Леонид очень серьезно, глядя в землю. — Теперь-то я его насквозь вижу. Вот он, оказывается, какой! Тоже хищник, тунеядец, только совсем другой породы, чем Деряба… Более живучей… Задумал тонко, да не вышло! Есть отчего взбеситься… Это же ясно. Ждал провала, а мы помешали…

Хмелько слушала Багрянова с напряженным вниманием, поражаясь зоркости его глаза, смелости и логичности выводов из своих наблюденией над людьми. Потом все же переспросила:

— Неужели и правда сбежит?

— А вот увидишь! Не лежит его душа вот к этой матушке земле… — Леонид погладил рукой землю между дернинами, провел ладонью по зеленям. — А у кого не лежит к ней душа, тот не совьет на ней гнезда.

— Может, ты сейчас…

— Думаешь, со злости наговариваю? Нет, я его раскусил! Правда, это могло бы случиться и раньше, да ведь не хочется плохо думать о людях. Очень это неприятно.

— О некоторых ты все же думаешь плохо.

И тут Леонид впервые посмотрел на Хмелько долгим, пристальным взглядом. После той встречи, когда Хмелько не пустила его в Лебяжье, он видел ее лишь однажды — на похоронах Кости. Сильно изменилась она за эту неделю. Сегодня она была не в шубейке из курчавой овчины, а в новенькой прорезиненной куртке защитного цвета, хорошо спасающей от ветра, не в обычном своем заношенном лыжном костюме, который служил ей дорожной и рабочей одеждой в непогодь и грязь, а в шерстяной кофточке и юбке; вместо шапки она надела сегодня зеленый берет, вместо сапог — туфельки на низком каблучке. Даже в простой, грубоватой одежде Хмелько всегда оставалась по-своему изящной; теперь же, в женской одежде, если исключить полувоенную куртку, она казалась (может, с непривычки) просто очень и очень нарядной для степи. Но эта нарядная одежда только оттеняла бледность ее лица, уста— лость взгляда. Она и сейчас была красива, она и сейчас могла ослепить синевой своих глаз, но Леонид смотрел на, нее спокойно, без прежнего восхищения и любования. Он не злился на нее, как это было сразу после бегства Светланы, — его отходчивое сердце уже успело смягчиться. Но и забыть о вине Хмельно он пока не мог.

Чувствуя на себе взгляд Багрянова, Хмелько с большим волнением думала о том, что, быть может, не все еще потеряно.

— Ну что, опять не нравлюсь? — вдруг спросила она негромко, поведя глазами на Леонида. — Не понравилась со счастьем, не нравлюсь и с горем?

— Не начинай?.. — попросил Леонид.

Она замолчала, но не потому, что вняла его просьбе, — воспоминание об обиде, какую он нанес ей неделю назад, внезапно сдавило горло.

— Я рада, что ты передумал идти в Залеси-ху, — заговорила она после долгого молчания, не решаясь сердить Багрянова и надеясь вернуться к тому, что волновало ее, немного позже. — Ты непременно еще раз схватился бы с Краснюком, и тогда все пропало, и тогда не миновать уезжать тебе отсюда… Значит, на Черную проточину? Я рада. А трактор, наверное, уже и вытащили. Там теперь здорово обмелело. Подвезти тебя туда?

— Туда подвези, — ответил Леонид, собираясь встать.

— Погоди, — остановила его Хмельр;о и вдруг спросила: — Кому же, интересно, ты этот букетик нес? Не Краснюку же?

— Хочешь знать? А зачем? — спросил Леонид.

— Хочу знать твои вкусы.

— Ты и так их знаешь.

— Но они, кажется, очень изменчивы? Не успела одна скрыться — несешь букет другой.

— Ну что ж, захватила с поличным, так деваться мне больше некуда! — тоном жулика, припертого к стене, проговорил Леонид. — Теперь ты знаешь меня как облупленного. Что ж поделаешь? Такой низкий я человек. На серьезные чувства не способен. Кого ни встречу — одно на уме…

Хмелько искоса посмотрела на Леонида.

— И я не составляла исключение?

— И ты.

— И сейчас не составляю?

— Да.

На щеке Хмелько внезапно ожила ямочка.

— Ты думаешь, я обижусь? На это рассчитываешь? — спросила Хмелько. — Наивные расчеты. Ведь я знаю, ты лжешь на себя.

— Не лгу, — заупрямился Леонид.

— А ты докажи это! — воскликнула Хмелько с вызовом и, сорвав с головы берет, опершись обеими ладонями о землю, слегка откинулась назад; нет, она не шутила — и тени улыбки не было на ее открытом лице.

— Что ты говоришь? Что говоришь? — закричал Леонид сердито и как-то застенчиво, не зная, куда деться с глаз Хмелько и ложась грудью на землю. — Замолчи… — не то попросил, не то погрозил он, смотря в землю.

— А я ничего не боюсь… и на все согласна… — Голос у Хмелько был странный, в нем слышалось скорее отчаяние, чем решимость.

— Даже зная, что я не люблю тебя? — негромко, мрачно спросил Леонид.

— А вот и полюбишь.

— Но если и тогда не полюблю?

— Не верю.

Лицо у Леонида пылало. Он не мог оторвать взгляда от земли — впервые так близко, в упор рассматривал пахучие крошечные цветочки богородичной травки, скрывающейся под дернинами типчака.

— Ведь я тебе нравлюсь, — снова услышал он голос Хмелько.

— Этого мало.

— Все начинается с малого, даже Волга… — отвечала Хмелько, смотря в небо; она сидела в такой неудобной, неустойчивой позе, что, казалось, коснись ее рукой — и она могла опрокинуться навзничь; золотистые волосы ее почти касались сухой травы. — Как ты не полюбишь меня, если я… иду на все?

— Замолчи!

— Но ведь она уехала…

— Вернется, — сказал Леонид.

— Нет, не жди! — горячо возразила Хмелько и, изменив позу, обернувшись к Леониду, сдвинула брови и прищурила глаза. — Она уехала не потому, что заподозрила тебя в измене. Это только повод. А причина совсем другая. Она поняла, что ей никогда не привыкнуть к степи.

— Это неправда! Она сама говорила…

— Все мы любим говорить красивые слова! — перебила Хмелько. — Но ведь ты не мальчик, ты уже многое повидал в жизни. Так неужели ты всерьез поверил, что такая слабенькая, изнеженная девочка будет жить с тобой в этой глухой степи? Да ни за что! Ни за что! Пройдет дурман первой любви, и ей станет здесь плохо, очень плохо… Но ведь ты, как я тебя понимаю, не собираешься уезжать отсюда? Что же тебе делать? Бросить любимое дело, променять его на любовь к девочке, у которой совсем другой путь в жизни?

— Замолчи, она вернется! — крикнул Леонид. — Я написал письмо матери. Мать сходит к ней в Москве и уговорит вернуться, а если ничего не выйдет — после сева сам поеду…

Опять откинувшись назад, Хмелько смотрела на небо, но уже сквозь слезы.

— Глупый ты… — промолвила она с нежностью и горечью. — Ну чего тебе надо?

Леонид поднялся с земли и некоторое время исподлобья, стиснув скулы, смотрел на Хмельно.

— Ты обещала подвезти. Подвезешь?

— Не могу, — ответила Хмельно. — Не ручаюсь. Как бы не разбиться нам… вместе с тобой…

— Тогда прощай…

— Прощай!

Леониду вдруг стало грустно и больно прощаться с Хмельно. Впервые он почувствовал, что он уже не держит на нее никакого зла. Ему захотелось как-то утешить ее, как-то обласкать, чтобы облегчить эти минуты расставания навсегда. Он шагнул к плачущей Хмельно и положил ей на колени букетик ветреницы.

— Возьми. Это тебе…

И пошел, боясь-оглянуться назад.


предыдущая глава | Орлиная степь | cледующая глава