home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




3

Новый аэродром встретил нас хмурым небом. Было сыро. Над головами низко плыли набухшие дождем тучи. Погода стояла нелетная.

Жуляны — старейший авиационный гарнизон нашей Родины. Здесь до войны была большая бетонная полоса с хорошими рулежными дорожками. Фашисты все это разрушили, но инженерный батальон вместе с киевлянами уже заканчивал восстановление сооружений. Удивительно, когда только успели! В мирное время на это потребовался бы минимум месяц.

Летчики эскадрильи в меховых костюмах медленно собирались у моего самолета, с любопытством разглядывая свое очередное место базирования. Это первый наш аэродром на правом берегу Днепра.

— Хороши «гнездышки», — по-хозяйски оценивает Хохлов вражеские постройки для укрытия самолетов. — Даже с закутком для людей. От дождя можно спрятаться.

— Почему этот аэродром называется Жуляны? — спросил Априданидзе. — Он же у самого города и ему куда больше подошло бы название «Киевский».

— А вон село Жулвы, — показала нам пожилая женщина из бригады, которая приводила в порядок стоянку самолетов. — Оно раньше, когда строился аэродром, было ближе, чем город. Да и видно-то не Киев, а только пригород — Соломенка называется.

— Так, значит, здесь Нестеров в тысяча девятьсот тринадцатом году открыл миру «мертвую петлю»? — спросил подоспевший Лазарев.

— Нет, над Сырецким аэродромом, — уточнил Кустов и махнул рукой на север. — Километров десять отсюда. Да, Нестеров был великий летчик. Он первым в мире начал делать глубокие виражи, первым сделал мертвую петлю, а мотор-то у него был всего в семьдесят лошадиных сил… — Игорь вдруг сбился и, заторопившись, тихо закончил: — И первым в мире своим самолетом таранил врага.

Что с ним? Я проследил за его взглядом. У стены капонира стояла красится девушка, с выбившимися из-под платка черными волосами, и с нескрываемым восхищением смотрела на Кустова. Девушка, очевидно, поняла, почему летчик сбился, и опустила глаза.

Заморосил дождик. Mы направились на КП, но Лазарев вдруг остановился и удивленно воскликнул:

— Ба-а! Что это такое?

Мы обернулись. Кустов, болтая с девушками, засыпал лопатой воронку от бомбы.

— Все понятно! — Лазарев махнул рукой. — Был человек — и нет! Теперь егу никакой дождь нипочем. — И все же крикнул: — Игорек! Ты надолго нанялся в работники?

Кустов повернулся к нам. На его лице была растерянность. Этого с ним некогда не бывало.

— Да я не нанимался, просто решил помочь.

— Мы пойдем на КП — сказал я ему.

— Я с вами, — и Кустов, шепнув что-то одной девушке, присоединился к нам. Лазарев с подковыркой спросил:

— Как ты думаешь, Игорек, может ли быть любовь с первого взгляда? Кустов огрызнулся:

Давай без намеков! Что ты этим хочешь сказать? Голос выдал товарища с головой, и мы рассмеялись. — Девушки очень милые, — примирительно заговорил Кустов. — Но ты, Сережа, не думай: любовь с первого взгляда — ерунда.

И все же Кустова, когда мы пришли на КП, с нами не оказалось. Он вернулся к девушкам.

Летом нас мало интересовало, куда с аэродрома придется ехать ночевать. Палатка или дом, общежитие, в сарае или землянке, в городе или в деревне — все равно: была бы только крыша, После напряженной работы мыс засыпали мертвым сном, едва добравшись до постели. Осенью погода обычно плохая, день короткий, летаем мало, и квартира, где приходится проводить большую часть суток, приобретает большое значение. К общему удовольствию, Киев нас жильем не обидел. Полк разместился в пригороде — на Соломенке. Мы с Шустовым занимали небольшую комнату в деревянном домике. Две солдатские койки и тумбочка между ними, стул да хозяйское зеркало, висевшее на стене, нам после жестких топчанов казались роскошью.

На новом месте Кустов с первой же ночи потерял покой. Прежде он засыпал сразу, спал долго, крепко. Теперь ему не спалось, он испытывал необходимость поделиться со мной своими переживаниями. Секретов друг от друга давно уж не было.

Кустов влюбился по-настоящему. Он ничего не мог делать, наполовину. Воевать — так воевать, отдыхать — так отдыхать, любить — так любить. Он во все вкладывал сердце и всю страсть своего неугомонного характера.

Каждый вечер он стал проводить со своей любимой. Чтобы не расставаться с ней, думал устроить ее работать в полку или в аэродромном батальоне, обслуживающем нас.

Его увлечение меня тревожило. И не потому, что это была любовь с первого взгляда. Это бывает. У меня возникло опасение, что постоянная близость Люси будет вредно сказываться на боевых делах. Почувствовать на себе беспокойный взгляд любимой перед вылетом — значит внести сомнение в душу. И ты уже не боец. Ты ранен тревогой и за сей и за нее. Я сказал об этом Кустову.

— Неправда, — ответил он. — Личное счастье никому не мешает в работе.

— Но война-то мешает любви.

Кустов за эти дни очень изменился. Он стал более уравновешенным, спокойным и даже каким-то щеголеватым. Если раньше брил свою редкую бородку через три-четыре дня, то теперь — каждый вечер; раньше никогда почти не пользовала утюгом, теперь с его брюк галифе не сходили свежие стрелки. Раньше он, как Герой Советского Союза, пользовался только одним преимуществом — больше других летал в бой. Теперь где-то узнал, что Героям Советского Союза полагается улучшенное обмундирование, решил этим воспользоваться — сменить хлопчатобумажные брюки и гимнастерку на шерстяные. Его постигла неудача, на складе не оказалось большого размера. Кустова это расстроило.

— Безобразие! Нашили на лилипутов!

— Не кипятись. Таких гренадеров-истребителей, как ты, раз, два — и обчелся, — заметил я. — А потом, почему тебе так приспичило именно сегодня? Обещали все скоро привезти. Потерпи.

— Так-то оно так, но обидно: сегодня Люся должна познакомить меня со своей матерью. И мне хотелось бы приодеться.

— Значит, у вас назначено что-то вроде смотрин или сговора?

Хотя керосиновая лама горела тускло, но я в зеркале хорошо видел его лицо, довольное и чуть загадочное. —

— Сам не знаю, — Кусов старательно побрызгался французским одеколоном, купленным вместе с утюгом на базаре. — Но свадьбу складывать нельзя. Полк может улететь отсюда. Что тогда подумают обо мне Люся и ее мать? Нам обоим нужно будущее.

— Свадьбу думаешь утроить? — удивился я.

— А как же? Только небольшую. Для родных. Ну и из полка нужно будет человек пять пригласить.

— А без свадьбы разве нельзя обойтись?

— Нет, — решительно заявил Кустов. — Свадьба будет.

— Тогда кончай прихорашиваться — и потопали на смотрины.

Во второй половине ноября в Киеве выпал снег, прибавивший сырости. Когда мы вышли из дома, было уже совсем темно и довольно холодно, но лужи так и не замерзли, и под ногами хлюпала грязь. Редкие облака медленно плыли по небу.

Впереди на секунду вспыхнула фара грузовика. Стояла колонна автомашин. К нам подошел старший лейтенант и спросил, как проехать на Житомирское шоссе. Их колонна с боеприпасами прибыла из-за Днепра. Старший лейтенант попросил показать на карте, где проходит линия фронта.

— Передовая меняется, ночью можем заблудиться и попасть в лапы фашистам.

— Не волнуйтесь, — успокоил я. — Линию фронта не проскочите: там огонь и траншеи. Да и при выезде из Киева на контрольно-пропускном пункте вас остановят и скажут, где разгружаться.

Колонна тронулась. Мы пошли дальше. Послышался далекий треск зениток. Где-то за Днепром, не то над Дарницей, не то еще дальше, в небе запрыгали светлячки. Над головами, в вышине, пронеслись ночные истребители. Вскоре залпы зениток заглушили гул рвущихся бомб. Темноту стали разрезать лучи прожекторов. Рявкнули зенитные батареи у Днепра, прикрывающие переправы. Где-то совсем невдалеке, на южной окраине города, грохотали новые батареи. Задрожала и застонала земля.

Мы шли молча. Канонада заглушила разговор, вызвала тоскливую тревогу и чувство беспомощности. Я спросил Кустова:

— Может, вернемся?

— Нет, нет! — заторопился он и, очевидно, опасаясь, что я не разобрал его слов и могу повернуть назад, взял меня за руку и закричал в ухо: — Мы сейчас на отдыхе. На войне каждый должен делать свое дело.

Гул постепенно ослабевал. Наконец наступила тишина. Показалась луна. На душе полегчало. Незаметно дошли до развалин сахарного института, свернули на Железнодорожную улицу.

— Меня после войны наверняка из-за разбитой ключицы снимут с летной работы. Хотели списать в госпитале — еле уговорил.

Сколько в авиации таких «бракованных калек»? Меня тоже пять лет назад забраковала медицина. Был списан с летной работы и Николай Тимонов. Я знаю еще много таких люди — и все они прекрасно воюют. Значит, дело не только в здоровье. Силу в борьбе дает энергия души. Врачебные комиссии должны это учитывать.

— На штабную работу не пойду. Демобилизуюсь, — продолжал Кустов, — поселюсь в Киеве, окончу институт. Эх, и заживем же мы здесь с Люсей…

— Не мели чепухи, — перебил я Игоря. — Таких, как ты, нельзя увольнять. Негоден будешь летать — найдут другую работу. Не могут же в армии оставить только тех, у кого как часы бьется сердце и нет ни одной царапины. Ты должен кончить академию. Полюбишь штабную работу, Каждый умный командир любит штаб.

— А ты бы пошел?

— Если нужно будет — пойду. Лучшие штабные командиры в авиации, как правило, выходят из летчиков.

Мы остановились перед двухэтажным домом. Кустов как-то сразу притих.

По темной лестнице поднялись на площадку второго этажа. Под потолком горела электрическая лампочка. Свет дали несколько дней назад. Кустов нажал кнопку звонка.

Ждем. Никого. Я. вопросительно посмотрел на товарища. Но Игорь только плечами пожал. В глазах у него тревога. Дрожащей рукой он позвонил еще раз. Тихо. Игорь совсем приуныл, ссутулился.

Может, звонок не работает? — пришло мне в голову, и я несколько раз стукнул кулаком в дверь.

Раздались торопливые шаги. Игорь сразу просиял, выпрямился. Открыла Люся.

— Вы, наверное, звонили? А звонок сняли чинить. — В мягком певучем голое и извинение и радость.

Уже через полчаса мы ужинали в небольшой комнате. Письменный стол, плотно набитый книгами шкаф, чистота и порядок радовали глаз.

Люсиной мамы не было. Она легла в только что открывшуюся больницу.

Люся сидела рядом с Игорем. Говорили они между собой мало, но оба так и светились счастьем.


предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава