home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Глеб Сиверов еще немного поболтал с Натальей, а потом, взяв с нее обещание никому не открывать дверь, вновь отправился в вагон-ресторан, чтобы запастись чем-нибудь к обеду. Ему не очень-то улыбалось вновь оказаться с девушкой в компании четырех мерзавцев. На этот раз Глеб знал, что он не сможет сдержать себя и ввяжется в драку.

Он отсутствовал всего каких-нибудь полчаса, дожидаясь, пока на кухне ему разогреют упакованные в фольгу мясо и гарнир. Затем прихватил пару бутылок пива для себя и напиток для Натальи. Все это ему сложили в плотный бумажный пакет, и, вполне довольный собой, Глеб вернулся к своему купе.

Он открыл дверь железнодорожным ключом и удивился, увидев Наталью спящей.

Девушка лежала поверх одеяла, поджав под себя ноги. Правая рука свесилась к полу. Глеб осторожно, чтобы не разбудить, приподнял ее. Наталья что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Глеб укрыл ее своим одеялом и сел к окну.

На столе стояла небольшая сумочка. Из чуть приоткрытого окна в купе врывался тугой струей воздух, напоенный ароматом сухой травы.

«С чего бы это ей вдруг спать? – подумал Глеб. – Вроде бы и поднялись мы достаточно поздно».

Да и сон у Натальи был какой-то странный: она то вздрагивала, то счастливо улыбалась. Затем улыбка превращалась в гримасу боли.

Глеб потянулся к газетам, лежавшим на столике.

Новости, сообщенные в них, он знал уже давно. И только тогда он догадался посмотреть на дату: газета оказалась недельной давности. Он устроился поудобнее, выпрямляя ноги, чтобы расправить затекшее колено, и тут услышал, как под столом что-то легонько звякнуло тонким стеклянным звоном. Он нагнулся и рядом с крышечкой от пепси-колы, замеченной им еще вчера, увидел маленький стеклянный цилиндрик с неровно обломанным верхним краем. Глеб взял его двумя пальцами и поднес к свету. Ампула была вскрыта недавно, еще несколько капель жидкости с голубоватым оттенком плескалось на дне. Еле различимая белая надпись гласила: «Клипсол».

Что это такое, долго думать Глебу было не нужно. Он прекрасно знал действие этого медицинского препарата, который, если употреблять его в больших количествах, вызывал галлюцинации.

– Галлюциноген, – пробормотал Глеб, глядя на крепко спящую Наталью.

Он взял со стола ее сумочку и расстегнул замочек. Начатая картонная упаковка, в которой не хватало четырех ампул, несколько одноразовых шприцев и чисто женская дребедень: пудреница с квадратным зеркальцем, помада, ключи, носовой платок, записная книжка и ручка-брелок, сделанная в форме револьвера.

Аккуратно завернутая в полиэтилен, лежала и пачка денег. Глеб в точности вспомнил, что уходя из купе, закрывал окно. И очень ясно себе представил, как Наталья выбрасывает из бешено мчавшегося поезда использованный одноразовый шприц, скомканную упаковку, из которой случайно на пол выпала порожняя ампула.

Глеб разложил на столе шприцы, перед ними положил картонную упаковку с клипсолом и стал ждать. Теперь ему уже были понятны эти гримасы, улыбка на лице девушки, ее тревожный сон.

Обед в пакете безнадежно остыл. За окном вечерний воздух наливался красным светом. Солнце клонилось к западу. И вот в то время, когда раскаленный шар коснулся пыльно-желтого горизонта, Наталья приоткрыла глаза.

Какое-то время, ничего не понимая, смотрела прямо перед собой, а затем села, мило улыбнувшись Глебу.

– Кажется, я заснула, – извиняющимся тоном сказала она.

И тут взгляд девушки упал на то, что лежало на столе.

– Какого черта вы лазите там, где не нужно? – зло выругалась она, и щеки ее побледнели от ярости.

– А на кой тебе все это надо? – Глеб перехватил ее запястье, когда Наталья сгребла в горсть шприцы.

– Не вы меня будете учить! – девушка с невероятной прытью изогнулась и впилась зубами Глебу в руку.

Тот стерпел боль и дождался, пока та сама не разожмет зубы. Наталья с испугом глядела, как из немного посиневшего укуса тонким ручейком течет кровь.

– Вот видишь, что ты наделала?

– Я не хотела, вы сами… – запричитала Наталья, раскрыла сумочку, вытащила носовой платок и принялась промокать кровь.

Вскоре весь платок покрылся ржавыми пятнами.

– Ну что вы на меня так смотрите? Вам все равно не понять, что творится у меня на душе, – прошептала Наталья и вновь потянулась к шприцам.

– Оставь их. Потом решим, что с ними делать.

– Вы что, из милиции? – она сузила глаза – А ты как думаешь?

– Я думаю, нет.

– И рассказывать о тебе я никому не собираюсь. Мне нужно, чтобы для себя ты все решила сама.

Наталья устало опустила руки и склонила к плечу голову.

– Ну зачем вы хотите, чтобы я вам что-то объясняла, обещала то, чего никогда не выполню?

– А мне и не нужно никаких объяснений. Я хочу лишь одного – чтобы ты сама взяла и выбросила эту гадость в окно.

– Ну зачем вы залезли в мою сумочку?

– Ты уронила на пол пустую ампулу.

– Правда? – с надеждой спросила Наталья.

– Да. И только после этого я догадался заглянуть сюда, – Глеб подхватил сумочку и бросил на колени девушке.

– А если я не послушаюсь?

– Тогда я сам выброшу.

– Не надо, я сделаю это сама, но только не сейчас, а чуть позже.

– Хорошо. Если ты и впрямь едешь к своему жениху, то неплохо бы оставить этот груз в прошлом.

Глеб подумал, что выглядит сейчас, наверное, на удивление глупо, читая морали начинающей наркоманке. В конце концов он не священник и даже не учитель, и спасение души – совсем не его призвание.

– Ну да, я наркоманка, – наконец-то, немного запинаясь, произнесла Наталья и закатала рукав тонкого свитера. – Видите? – она положила руку на столик, демонстрируя своему спутнику сгиб локтя.

– Не многовато ли дырочек для такой молоденькой девушки?

Глеб следил взглядом за пальцем с ярко накрашенным пунцовым ногтем, который медленно скользил по замысловатому узору на локте. Кожа на сгибе загрубела, покрылась каким-то подобием чешуи. Но это только в одном месте, на сгибе. А выше и ниже мягкая, чуть глянцеватая кожа, под которой светилась тонкая сетка из голубых вен, напоминала собой мрамор недавно изготовленной и отполированной скульптуры.

– Я вам не нравлюсь такой? – спросила девушка.

– Пока ты еще можешь вызывать сожаление, и даже твоя бледность может кое-кого обмануть. Но зная ее причину… – Глеб замолчал.

– Я понимаю, – ответила Наталья, опуская рукав свитера. – Но если бы вы знали, что я твердо пообещала себе: только эта упаковка, а потом все…

– Так не бывает. Когда хочешь бросить курить, начинаешь себя убеждать, что эта пачка последняя, вот докурю и брошу… А пока сам не сомнешь пачку с сигаретами в кулаке и не бросишь ее в мусорницу – ничего не получится. Нужно сделать над собой усилие и уничтожить то, что еще можно употребить.

– Наверное, вы правы.

– Ты не глупая, – сказал Сиверов, – и наверное, если я только не переоцениваю тебя, понимаешь многие вещи в этой жизни. Так вот, я хотел бы тебе напомнить одну старую африканскую сказку про короля и бедную старуху. Как-то король, будучи на охоте, увлекся погоней за добычей и оторвался от своей свиты.

А когда опомнился, то было уже поздно: на звуки рожка никто не отзывался. Он долго бродил по лесу, пока, наконец, не набрел на старую, полуразвалившуюся хижину, в которой жила одинокая старуха. Увидев своего короля, она упала на колени. А тот был страшно голоден и приказал старухе накормить его. Она стала извиняться за то, что в доме ничего нет, и сказала:

«Единственное, что есть у меня – это отруби, которыми я кормлю свиней».

«А что же ты ешь сама?» – поинтересовался король.

«Я готовлю из этих отрубей лепешки».

«Тогда приготовь и мне их». Король хоть и понимал, что недостойно монарху есть пищу, предназначенную для свиней, но был настолько голоден, что смог побороть свое отвращение. К тому же в нем проснулось любопытство. Когда старуха приготовила лепешки, то король съел их с аппетитом, а утолив голод, взял со старухи страшную клятву, что она никогда и никому не расскажет о том, как король ел свиные отруби. Покинув после обеда хижину, король сумел-таки добраться до своего дворца и вскоре забыл о неприятном происшествии. А вот старуха теперь мучилась куда больше, чем король, когда испытывал голод. Ей не терпелось рассказать хоть кому-нибудь, что монарх навестил ее хижину. А еще больше ей хотелось рассказать о том, что он ел свиные отруби. Она потеряла покой и сон, ее даже не обрадовал королевский подарок, присланный из дворца. И вот однажды она решилась. Понимая, что если не скажет о том, что гложет ее душу, вслух, то умрет. Старуха пошла в лес, отыскала старое дерево с огромным дуплом, сунула туда голову и несколько раз крикнула:

«Наш король ел свиные отруби! Наш король ел свиные отруби!» И вполне довольная собой ушла домой. Выговорившись хотя бы таким странным образом, она смогла вернуться к прежней жизни. Но, как ты понимаешь, Наталья, в этом мире тайное всегда становится явным. При королевском дворе потребовался новый большой барабан, и дровосеки отправились в лес. Они долго искали подходящее дерево, пока наконец не набрели на заросли, в середине которых росло старое дерево с огромным дуплом. Они свалили его и привезли во дворец. Вскоре королевские мастера выдолбили из той части, где было дупло, огромный барабан. И вот, когда весь королевский двор собрался на площади перед дворцом, чтобы послушать, как звучит новый барабан, произошло странное. Лишь только палочки ударили по дереву, из середины барабана донесся громкий старушечий голос:

«Наш король ел свиные отруби! Наш король ел свиные отруби!»

Наталья дослушала рассказ Глеба без улыбки, очень внимательно, и долго молчала. Затем несколько раз тяжело вздохнула и обратилась к Глебу:

– Я подумала об этом, лишь только мы вдвоем оказались в купе. Это впрямь похоже на то, как если сунуть голову в дупло и крикнуть о том, что мучит тебя.

Я знаю, что не смогу рассказать никому из близких о том, что случилось со мной.

Об этом может узнать только случайный человек – тот, которого я больше никогда не увижу в жизни. И мне будет легче, если… – девушка осеклась.

Глеб подбодрил ее:

– Ну-ну, все правильно.

– Нет, не правильно! – выкрикнула Наталья. – Вы не знаете, да и не можете знать, какой ужас творится вот здесь! – она приложила руку к сердцу. – И вы пожалеете, что узнали.

– Я узнавал и не такое.

Глеб подвинул поближе к окну шприцы, упаковку с ампулами и, положив перед собой руки, в упор посмотрел на девушку. Та, словно придавленная его взглядом, прижалась к стене и, сузив глаза, зло посмотрела на Глеба. А затем в ее взгляде появились мягкость и надежда – Я все врала вам. Почти все, – поправилась Наталья.

– Я и не сомневался в этом.

– Но даже не спросили меня, зачем?

А к чему уличать человека во лжи? Если ему хочется представлять свою жизнь в одном свете, незачем мешать ему.

– Я знаю, вы поймете меня, потому что у вас у самого есть какая-то тайна, с которой вам тяжело жить Но только поймите, я не хочу знать никаких чужих тайн, с меня хватает и своих.

– Я не собираюсь тебе ничего рассказывать. К тому же, мои тайны не такие уж и страшные, если присмотреться к ним поближе. Во всяком случае, я спокойно живу вместе с ними и думаю, проживу еще лет двадцать. А если умру, то уж никак не от любопытства.

Наталья часто дышала. Она волновалась, не решаясь начать.

– Если тебе так легче, не смотри на меня. Думай, что рассказываешь кому-то третьему, кого нет с нами.

Наталья усмехнулась – Такого человека не существует в мире. И можете мне верить: сегодня вы самый близкий мои друг.

– Большая честь, – ответил Глеб. – Хотя, скорее, тут подошло бы слово «подруга». Женщины любят исповедоваться женщинам, а перед мужчинами любят рисоваться.

– Это смотря в чем, – отвечала девушка. – Внешность – да, но признание в собственных грехах…

– Женщины часто используют эту уловку, чтобы расположить мужчин к себе.

Знание секретов сближает.

– Но не таких, как мои. После того, как вы узнаете мою историю, вряд ли у вас прибавится уважения ко мне. А ничтожные крупицы жалости исчезнут без следа.

– Никогда ничего нельзя знать заранее, – напомнил ей Глеб.

– Я закрою глаза, так будет легче.

Наталья забралась на койку, поджала под себя ноги, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом.

– У меня был парень, как ни банально это звучит.

– Почему «был»? – стараясь попасть в тон Наталье, поинтересовался Глеб.

– Он есть и сейчас, но теперь он не мой парень, и никогда им больше не будет.

– У него есть имя?

– Роман, – по слогам произнесла Наталья. – Когда-то раньше это имя мне очень нравилось. Может, именно поэтому я и обратила на него внимание. Мне нравилось повторять в мыслях его имя. Он казался мне странным, не таким как все. Во взглядах других парней я видела одно-единственное желание – обладать моим телом. А у него этого не было. Он был счастлив уже одним тем, что я позволяла ему провожать себя до дома, выслушивала его глупости.

– Где вы познакомились? – спросил Глеб, боясь, что признание Натальи будет самой банальной историей любви двух молодых людей.

– На курсах бальных танцев, куда моя мамочка притащила меня после пятого класса и настояла, чтобы я занималась. Сперва я ненавидела эти занятия, а потом втянулась, и меня стала привлекать в танцах музыка.

– Я же говорил, у тебя абсолютный слух.

Не поднимая головы, Наталья махнула рукой, как бы призывая Глеба не слишком-то усердствовать в комплиментах, которых она явно не заслуживает.

– А вот Роман пришел туда значительно позже. И ему все не находилось пары.

Я пожалела его и стала танцевать с ним. А через неделю он признался мне в любви. Я, честно говоря, еще не испытывала к нему каких-то определенных чувств, но так, на всякий случай, сказала ему, что он мне небезынтересен. К тому времени я уже прекрасно научилась обманывать. Я умела вести одну жизнь напоказ для своей маменьки. В ней были и пятерки в школе, и бальные танцы. Затем золотая медаль и удачное поступление в институт. А вот насчет своей другой жизни, я даже боялась думать. Я прямо-таки преображалась, переходя из одной жизни в другую. Из пай-девочки превращалась… – Наталья не могла подобрать подходящего слова.

– Ты участвовала в каких-нибудь оргиях?

– Нет, – тут же послышался ответ. – Другие участвовали, а я и там умудрялась оставаться в стороне. В том, что это была именно другая жизнь, я уверена до сих пор. Иначе как мне могло казаться, что я люблю одновременно двух парней? Все то, чего я не находила в Романе, я находила в Жаке.

– Как я понимаю, он был далек от школы бальных танцев? – немного с издевкой спросил Глеб.

– Да. Этот человек был далек от многих вещей в этом мире, и я знала только небольшую часть его жизни. При всем при том он был весьма образован, начитан.

Познакомились мы с ним довольно странным образом. Он подошел ко мне, когда я ждала автобус, и сразу же, без предисловий, предложил:

– У нас сегодня с друзьями праздник, который мы по традиции отмечаем, приходя в гости каждый со своей девушкой. А сейчас случилось так, что у меня никого нет, а традицию нарушать нельзя.

Я посмотрела на него. Довольно жестокое умное лицо, длинные черные волосы, смуглая кожа.

– Меня зовут Жак, – добавил он, хотя я не успела ответить. В его голосе было что-то такое властное, что я не могла отказать. К тому же и дел-то никаких на тот день у меня не было. И чем скучать дома, я решила отправиться в неизвестное.

– Едем? – сказал он мне, когда подошел автобус. И вскоре мы поднимались на лифте на последний этаж девятиэтажного дома. Компания оказалась уже в полном сборе. Никто не удивился моему появлению. Я как дурочка принялась старательно подсчитывать ребят и девиц. Последних оказалось на две больше. А на мой вопрос Жак ответил, что некоторые предпочитают иметь по две любовницы. Я, конечно, держалась немного настороже, но вскоре расслабилась. Никто не приставал ко мне с идиотскими предложениями, разговоры велись вполне интеллигентные. Вот только что-то странное было во взглядах собравшихся за одним столом людей. Они как будто чего-то не договаривали, прекрасно понимая друг друга без слов, и только я оставалась в неведении. Еще меня удивило то, что среди гостей не было пьяных, да и пили все чуть-чуть. Временами кое-кто исчезал из-за стола и появлялся вновь с каким-то остекленевшим странным взглядом.

– Пойдем, я кое-что тебе покажу, – сказал Жак, когда гости занялись своими разговорами, и никто уже не обращал на нас внимания.

Мы вышли в соседнюю комнату, и Жак вытащил из кармана куртки плоскую деревянную коробочку, выточенную из цельного куска. Он отодвинул крышку и положил на стол два одноразовых шприца и ампулы. Затем так, словно просил принести ему воды из кухни, предложил помочь ему. А когда я согласилась, боясь показаться не такой, как все, он внезапно остановился и протянул шприц мне.

– Хочешь попробовать? Конечно же, хочешь, – тут же добавил он и принялся учить меня, как нужно делать инъекцию.

Это оказалось довольно просто.

«Один раз, – подумала я, – только один, и потом никогда». Все в жизни стоит попробовать, ведь лишь тогда сможешь судить обо всем. Я помню, как мне сделалось хорошо, как я смеялась, сидя вместе со всеми за столом, как улыбался Жак. Когда я собралась уходить, Жак протянул мне листок бумаги с написанным на нем телефоном.

– Позвони как-нибудь, когда вспомнишь.

Прошло несколько дней, и я все-таки позвонила ему Мы встретились вновь. На этот раз он заехал за мной на машине. Он даже не спрашивал, хочу я или нет. Мы отъехали за город, Жак свернул в лес и остановил машину на поляне. Была поздняя осень, а мы зашли на залитую солнцем горку, и Жак снова сделал укол мне и себе.

Вначале он попытался поцеловать меня, но не стал настаивать, когда я заупрямилась. С тех пор и повелось, что я время от времени звонила Жаку, мы с ним встречались. Всякое происходило, когда собиралась его компания. Некоторые ребята занимались сексом прямо у всех на глазах. Но я твердо решила: только наркотики и больше ничего. Я знала – это единственное для меня спасение Удовольствие должно быть одно в жизни, уверяла я себя. Вам, конечно, трудно будет в это поверить, но я до сих пор не знала никого из мужчин. Да-да, я девушка в самом прямом смысле этого слова. Я пообещала себе, что лишь только узнаю вкус секса, как тут же брошу наркотики. Согласитесь, нельзя же жить без цели? А большая эта цель или маленькая, идиотская или нет – разницы никакой. При всем этом я умудрялась встречаться и с Романом, который ни о чем не подозревал. И мы танцевали, танцевали танго, вальс, фокстрот. Это он научил меня по-настоящему разбираться в танцах. Он ни разу не настаивал на сексе, наверное, танцы были для него своеобразным наркотиком. Уж я научилась различать это состояние, когда у человека глаза словно бы смотрят внутрь себя, а не наружу. Но все хорошее рано или поздно кончается. А то, что мне было хорошо, – это точно. И вряд ли теперь так будет когда-нибудь. Как-то раз Жак попросил меня подержать у себя небольшую партию ампул. Дня три-четыре, не больше. И я, как последняя дура, согласилась.

Вы даже, наверное, представить себе не можете, как это страшно, впервые что-то прятать так, чтобы его не мог найти никто из родных. Нет, и раньше мне приходилось прятать кое-какие вещи – например, свои дневники. И я не придумала ничего лучшего, как спрятать их вместе – дневники и ампулы. Времени до прихода родителей оставалось немного, и я открыла футляр больших напольных курантов, которые стояли у нас в гостиной. Часы Давно остановились, никто из мастеров не брался их починить. Но они стали настолько привычными в нашей семье, что никто не решался избавиться от них. И вот, в самом низу, под блестящим диском маятника, в котором отражалась вся наша комната, я и спрятала несколько упаковок с ампулами, прикрыв их тетрадками своих дневников. Сверху я положила листок, на котором мать раньше записывала дни, когда она заводила часы.

Последняя запись была сделана года три тому назад. С тех пор в часы, кроме меня, никто не заглядывал. Весь вечер мне казалось, что мать обязательно отыщет припрятанное мной, и когда она выходила из комнаты, я даже несколько раз порывалась перепрятать ампулы. Но каждый раз, заслышав ее шаги, с беззаботным видом усаживалась на диван и ничего не видящими глазами пялилась на экран телевизора. А назавтра, когда я осталась одна, ко мне пришел Роман. Мы сидели, слушали музыку. А потом… О Боже, как я жалею о том, что случилось! Мне захотелось кофе. Роман предлагал приготовить сам, а я как дура отказалась.

Когда я вернулась из кухни, Роман сидел на диване и листал журнал. Я никак не могла взять в толк, с чего это он вдруг стал неразговорчивым и как-то немного враждебно посматривает на меня. Вскоре, сославшись на дела, он ушел. Лишь только после обеда я заглянула в футляр часов. Ни ампул, ни дневников там не оказалось! Первой мыслью было, что их обнаружила мать, и я была готова провалиться сквозь землю от стыда. Затем я подумала, что их забрал Роман, и долго не могла заставить себя позвонить ему. Лишь только вечером, перед самым приходом матери, я наконец-то сняла трубку и набрала номер.

– Наконец-то, – сказал Роман. – Все твои вещи у меня.

– Сейчас же отдай! – Нет.

– Это не твое!

– Но и тебе лучше не иметь таких вещей.

Поспорив, мы наконец-то договорились встретиться. Он назначил мне свидание на мосту, недалеко от пристани речного трамвайчика. Я приехала на место на двадцать минут раньше, чем договаривались. Я уже издали увидела Романа, который стоял облокотившись на поручень, и смотрел в воду. В руках он держал газетный сверток. Когда нас уже отделяло шагов двадцать, не больше, он у меня на глазах развернул газету, и я увидела, как с высоты моста летят вниз и крутятся блестящие ампулы – сверкающий дождь над темной водой. Они даже еще не успели коснуться поверхности, как я подбежала к нему и принялась колотить в грудь кулаками.

– Это не мое, – кричала я, – я должна их отдать!

– Все. Теперь ты больше ничего никому не должна, – глупо улыбался он, явно гордый своим поступком. – А вот и твои дневники, – он протянул мне две тетрадки, – я не читал их, честное слово.

Я презрительно улыбнулась.

– Да, не читал… Иначе откуда бы ты узнал, что я наркоманка? – я впервые произнесла это слово вслух применительно к себе.

Он отвернулся – Так значит, читал?

– Да. Я сделал так, как нужно было.

– Ну и иди к черту! – крикнула я.

Он не стал меня догонять. Домой я вернулась уже поздним вечером. Мать даже не поинтересовалась, где я была. И когда мы садились ужинать, вдруг начали бить часы. Мать остолбенела. Замерла и я.

«Десять, одиннадцать, двенадцать», – считала я. Мне казалось, часы должны пробить тринадцать раз, но этого последнего рокового удара не прозвучало.

Впервые я увидела, как мать крестится. Я не могла уснуть целую ночь, не представляя себе, что же я скажу Жаку, когда он попросит вернуть ампулы. Но до самого утра так ничего толкового и не придумала. А назавтра позвонил Жак. Я наврала ему что-то несусветное про то, что у нас сейчас гости, а я спрятала ампулы как раз в той комнате, где они сидят. И только потом сообразила: как же я могу говорить обо всем этом по телефону, если меня могут услышать! И тут я начала врать про то, что к нам вчера приходил мастер и поставил телефонную розетку в моей комнате.

– Ладно, – сказал Жак, явно не веря моему вранью, – гости не будут сидеть вечно, и ты отдашь мне должок завтра.

Назавтра он вновь позвонил, лишь только ушла мать, словно бы стоял у самого моего дома и видел, как она выходит. Я вновь принялась врать. На этот раз Жак говорил со мной на удивление ласково, просил не беспокоиться, сказал, что ему не горит, и даже предложил встретиться. Я отказалась. Затем я еще раз десять выглядывала из окна, боясь выйти из дому, ведь Жак мог подкарауливать меня во дворе. К четырем часам я должна была идти на танцы и понимала – это единственное для меня спасение, единственная возможность занять мысли и не думать о том, как рассчитаться с Жаком. Я не решилась выйти на улицу одна и поэтому вызвала такси. Лишь убедившись, что машина стоит внизу у подъезда, я спустилась и поехала в клуб. Роман уже был там. Я не стала ему ни о чем напоминать, да и он, кажется, понял, что поступил не так, как нужно было. Как мы танцевали в тот вечер! Я чувствовала, предугадывала каждое его движение, а он – мое. Мы ни разу не ошиблись, ни разу не сбились с такта, танцевали так, словно были на выступлениях… Мы вышли последними. Я старалась забыть об ампулах, о своих дневниках, но не тут-то было. Лишь только мы оказались среди колонн, поддерживающих портик, как я увидела впереди знакомую фигуру. Жак стоял, скрестив на груди руки, возле своей машины. С ним было двое парней, которых я никогда раньше не видела. Жак поманил меня пальцем. Только я сделала первый шаг, как Роман схватил меня за руку.

– Это он?

Врать не имело смысла.

– Да, – ответила я.

– Тогда я сейчас сам пойду и скажу ему.

Роман подошел к Жаку и, пытаясь казаться мужественным, хотя на самом деле он выглядел смешно, сказал:

– Отстань от этой девушки, потому что она ни в чем не виновата. Это я нашел ампулы и выбросил их.

Я ожидала всего чего угодно. Жак мог ударить Романа, обругать, но вместо этого он невесело улыбнулся.

– Ну что ж, Наталья, – позвал он меня, – что сделано, то сделано. Прошлого не вернешь. И если какому-то идиоту захотелось выбросить мои деньги, то я готов предоставить ему такое удовольствие. Надеюсь, ко мне нет никаких претензий? – и он развел руки в стороны, показывая, что не намерен бить Романа. А я – то была уверена, что и тот и другой любят меня, но только глядя на них, когда они стояли рядом, поняла: каждого из них заботит то, как он выглядит, какое впечатление производит на окружающих. Им наплевать на то, что думаю я, что чувствую. Я повернулась и пошла к остановке. Жак догнал меня.

– Нет-нет, девочка, так не пойдет! Все-таки, как-никак, а ты виновата.

– Что тебе еще нужно? – зло огрызнулась я.

– Не будем ссориться, – Жак взял меня за руку, – ты виновата, и я хочу помириться. К тому же, твой парень почему-то считает, что мы обижены на тебя.

Роман совсем растерянный стоял рядом и не знал, что и сказать.

– Ведь так ты считаешь? – Жак стоял и улыбался.

– Что я должна делать?

– Я хочу всего лишь, чтобы ты поехала со мной, и он тоже, – Жак кивнул на Романа. – Нельзя же расставаться со злостью в сердце. Кто знает, может, мы все трое станем друзьями.

Я чувствовала в его словах подвох, понимала, что не может он так мило разговаривать после того, что произошло со мной и Романом. Но человеку всегда свойственно верить в лучшее, видеть людей не такими, какие они есть. К тому же я и впрямь чувствовала за собой вину, которой, скорее всего, не ощущал Роман.

Нельзя людей насильно делать счастливыми так, как это собирался сделать он. И в самом деле, отказываться от радости, пусть и порочной, человек должен сам, иначе это будет не отказ, а лишение. Роман вопросительно посмотрел на меня, а Жак, демонстрируя свою обходительность, посоветовал мне:

– Позвони матери и предупреди, что приедешь сегодня поздно. Или даже завтра утром.

Он знал уже, что моя мать никогда не настаивала, чтобы я непременно приходила домой. Она хоть и волновалась, но в этом предоставляла мне полную свободу, лишь бы только я предупреждала ее о своем отсутствии.

– А если мне не захочется быть у тебя долго? – спросила я.

– Ну что ж, тогда ты вернешься раньше. Думаю, мы не станем тебя ругать за это.

Я как последняя идиотка позвонила и предупредила, что еду к своей подружке на дачу, у которой именно сегодня случился день рождения.

– Ну и отлично, – Жак распахнул дверцу.

Мы с Романом уселись. Рядом с нами сел один из парней, с которыми Жак не удосужился меня познакомить. Мы ехали не очень долго. Пустынный дачный поселок встретил нас тишиной и спокойствием. В окнах одной из дач – мрачного, сложенного из бетона двухэтажного здания – горел свет.

– Ну вот мы и приехали.

Жак остановил машину и мы вышли. Не подозревая никакого подвоха, я поднялась на крыльцо, Роман следом за мною. Лишь только мы оказались в гостиной, как двое парней тут же набросились на нас. Я еще сумела прокусить одному из них руку, пару раз ударила ногой, а вот Романа скрутили моментально.

По-моему, он даже не пытался сопротивляться. Когда мы оказались лежащими на полу со связанными руками и ногами, Жак присел возле меня на корточки и с улыбкой посмотрел мне в глаза.

– Ну, и какое же наказание для себя ты хочешь выбрать? А может, тебе хочется домой к маменьке и ты, расплакавшись у нее на груди, расскажешь, какой негодяи Жак? Как он пичкал тебя наркотиками и как ты упиралась? А может, этот молодой человек выберет наказание для тебя, а ты – для него? Вы оба лишили меня кайфа, а это единственное в жизни, что чего-то стоит. Я, конечно, мог бы изнасиловать тебя, мог бы избить, но этого всего мало, – продолжал улыбаться Жак. – Ты лишила меня кайфа, и мне придется сделать то же самое.

Его глаза сверкали ненавистью ко мне, причины которой я тогда еще до конца не понимала. Но неужели несколько ампул, пусть даже их хватило бы на пару месяцев, стоят того, чтобы так злиться на человека, который был тебе дорог!

– Жак, ты скотина, – сказала я, – сейчас же развяжи меня и Романа, мы уйдем.

– Я развяжу вас, но только не сейчас, а немного попозже. И ты поймешь, наконец, что значит лишиться кайфа.

Он подошел к столу, сел возле калорифера, положил на него ладони и блаженно зажмурился, вбирая в себя тепло, исходящее от ребристой батареи.

– Разденьте их, – приказал Жак своим подручным. И с нас принялись сдирать одежду.

– А теперь привяжите их к двум доскам так, чтобы они очень плотненько сидели спинами друг к другу.

На этот раз я сопротивлялась куда более отчаянно, чем тогда, когда меня раздевали. Я еще не понимала, что замыслил Жак, но по его взгляду догадалась, это будет что-то ужасное, изощренное и гнусное. Но что я могла сделать против двух здоровенных парней? И вскоре мы сидели голые на холодном покрытом лаком полу, со связанными руками, а наши ноги оказались привязаны к двум доскам. Я ощущала спиной спину Романа, чувствовала, как на ней выступил холодный липкий пот. А Жак сидел за столом и ухмылялся.

– Ну вот, я ни во что не буду вмешиваться, все вы сделаете сами. Пошли, ребята, – сказал он Жак, уходя, оставил свет включенным. Сперва мы сидели молча, вслушиваясь в голоса, доносящиеся со второго этажа. Я в мыслях радовалась тому, что Роман не видит меня обнаженной и каждый раз ловила себя на том, что мне приятно чувствовать прикосновение его тела к моему. Я не могла взять в толк, почему Жак именно на этом прекратил свои издевательства. Конечно, затекли руки, ноги, но я то и дело сжимала и разжимала пальцы, кровь бежала по жилам. И через какое-то время я даже стала чувствовать себя спокойной и задремала, свесив голову на грудь. Под утро Жак появился вновь вместе со своими ребятами. Они уселись за стол и принялись есть, изредка поглядывая на нас. Затем один из них взял тарелку и стал угощать нас. От волнения я все-таки проголодалась и решила, что будет разумнее поесть. Мясо оказалось очень соленым, и мне пришлось выпить целую бутылку минералки, прежде чем я утолила жажду. Никто не говорил нам гадостей, никто не ухмылялся.

Наконец Жак встал из-за стола и поинтересовался?

– Может быть, у кого-нибудь будут какие-то просьбы? Что, никаких? Вам так понравилось быть вместе? Ну как же, вы, голубки, так любите друг друга. Так что, никаких просьб?

Я замялась, не решаясь высказать свою просьбу вслух.

– Ах, да, понимаю, – рассмеялся Жак, – может быть, кто-то из вас хочет пи-пи? А может быть, кому-то захотелось сделать и по-большому? Так вот, мерзавцы, такого удовольствия я вам не доставлю. Есть, пить – это пожалуйста, а вот развязывать я вас не стану.

Он расхохотался так, что чуть не свалился со стула, и, пошатываясь, пошел к двери. На прощание он повернулся и подмигнул мне:

– Так-то, девочка.

Но когда его парни захохотали, Жак рявкнул на них:

– А вы-то чего веселитесь? Забыли, что должны мне? Это мой кайф, а не ваш, – его лицо сделалось строгим.

И мы вновь остались с Романом одни. Вы даже не можете себе представить, какое это унизительное мучение – терпеть и знать, что все равно никуда не денешься. Я кусала от бессилия губы, плакала, молила Бога спасти нас. Никто из нас – ни я, ни Роман – не хотели заговаривать об этом А потом я испытала омерзительное чувство, когда почувствовала, как теплая чужая моча течет прямо под меня. Роман не отозвался, когда я его окликнула. Единственной моей мыслью было: «Хорошо, что не я начала первой». Это самое страшное состояние, которое мне довелось пережить, – сидеть в своих и чужих испражнениях. Я ненавидела его, ненавидела себя, ненавидела весь мир и даже не смогла заставить себя поднять головы, когда в комнату вошел Жак. Он остановился рядом с нами и осклабился.

Затем носком ботинка слегка наступил мне на палец.

– А, вот теперь вы понимаете, что такое настоящий кайф? – он наклонился и, взяв меня за подбородок, заглянул мне в глаза.

Я не выдержала и плюнула ему в лицо.

– Слюна – это не страшно, – проговорил Жак, вытираясь носовым платком. – Сколько женской слюны я переглотал при поцелуях! А вот вам я, честно говоря, не завидую. Скажите еще спасибо, что я не подсыпал вам в еду слабительного.

Он продержал нас так связанными целых три дня, пока не добился-таки своего. Я вспоминаю эти часы с ужасом и до сих пор помню ощущения, звуки, запахи. А главное, ко мне возвращается невыносимый стыд, а ненависть и отвращение к обнаженному мужскому телу я испытываю до сих пор. Потом он отпустил нас. Я даже не решилась взглянуть на Романа, как и он не решился посмотреть на меня. Лишь только мы оказались за воротами дачного поселка, как он бросился бежать. А я опустилась на придорожный камень. Меня прямо-таки выворачивало наизнанку от одной только мысли о пережитом. А голова кружилась, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Но спасительная слабость не приходила. Я видела мир таким же реальным, как три дня тому назад, только к этой реальности добавилось отвращение. Выплакавшись, я сообразила, что Жак придумал нам самую страшную кару, которая только может быть. Я возненавидела мужчину. Я поняла, что никогда не смогу оказаться в постели с парнем. Каждый раз мне вспомнится дача, холодный пол и грязь, выходящая из тебя самой и из человека, которого ты считала любимым. Я поняла, что Роман – это тот, кого я больше всего ненавижу, потому что он был свидетелем. И он тоже ненавидит меня. Я встала и поплелась.

Меня шатало из стороны в сторону, сильный ветер казался ураганом. Я не прошла и половины дороги до шоссе. Я поняла: единственный выход – отомстить, иначе я никогда в жизни не смогу считать себя человеком. Вы не можете себе представить удивление на лице Жака, когда я снова вошла в дом. В гостиной уже было убрано, в открытые окна влетал осенний ветер.

– А ты крепче, чем я думал, – осторожно сказал Жак, на всякий случай держась подальше от меня.

А я, собрав всю свою волю в кулак, стараясь ничем не выказать своей ненависти, ответила ему:

– Ты научил меня многому, и я устала. Я хочу отдохнуть. Дай мне шприц и ампулу, иначе я могу умереть.

И тут жалость мелькнула в его взгляде. Я попала в самую больную точку.

Человеку, который страдает от того же, что и он, невозможно отказать. Это точно так же, как в компании сказать, будто ты никогда в жизни не пробовала наркотиков. И тут же все, даже самые страшные жмоты, станут наперебой тебе предлагать, к тому же бесплатно и с большой охотой.

– Только я боюсь остаться одна, – сказала я Жаку, – боюсь сделать что-нибудь с собой.

– Теперь ты ненавидишь его? – спросил Жак.

– Да. Но я продолжаю любить тебя.

Эти слова дались мне с таким трудом, что заметить обман не составило бы труда, если бы только Жак не был так самоуверен. Да, мужчину обмануть нетрудно.

Каждый в душе уверен, что неотразим и даже после самой большой подлости женщина способна любить его. Жак не был исключением из правил в этом смысле. Я чувствую отвращение к себе, чувствую отвращение к любому из мужчин, который хочет быть со мной.

Наталья не поднимала головы, и Глеб Сиверов видел, как вздрагивают в плаче ее плечи.

– Что я наделала? – говорила девушка. – Теперь я не смогу посмотреть вам в глаза. Боже… – она уже рыдала, не стесняясь своих слез.

Глеб не знал, что и сказать. И впрямь, положение было не из лучших. Он прекрасно понимал, что любые слова покажутся сейчас ложью, пусть даже они будут правильными и искренними. Он сел возле Натальи, обнял ее за плечи и принялся гладить по волосам.

– Уберите руки, – шептала Наташа, – уберите.

А он продолжал ласково и нежно гладить ее по волосам. Несколько раз девушка пыталась вырваться, но каждый раз Глеб настойчиво возвращал ее к себе.

Наконец, она перестала сопротивляться, затихла и лишь только изредка всхлипывала.

– А теперь ты посмотришь мне в глаза, – не то сказал, не то приказал Глеб.

– Нет, – Наталья вся сжалась.

– Нет, ты посмотришь, сделаешь это сама. Иначе зачем ты все это мне рассказывала?

Девушка сделала робкое движение, но тут же закрыла лицо руками.

– Посмотри, посмотри, – настаивал Глеб.

Наталья слегка растопырила пальцы, и между Ними блеснули ее заплаканные глаза.

– Вот видишь, ничего страшного в этом нет. Ты спокойно смотришь мне в глаза, я смотрю тебе. И ничего зазорного, ничего стыдного в том, что произошло с тобой, нет.

– Я еду… – произнесла Наталья отстраненным голосом, – я еду, уезжаю от самой себя. Я не хочу никого видеть, не хочу никого знать.

– А к кому ты едешь?

– К одному парню, с которым познакомилась год тому назад. Но он не танцевал со мной танго, – грустно улыбнулись девушка. – Это единственный, кого я знаю в Сочи. По-моему, нам когда-то было хорошо вместе, и может, он даже вспомнит меня.

Тут же она насторожилась.

– Нет, я снова себя обманываю, и он мне не нужен.

– Но нужно же когда-то начинать жизнь заново?

– Да, – Наталья внезапно вскинула руки и обняла Глеба за шею. – Я сейчас скажу вам одну вещь. Только вы, пожалуйста, не смейтесь.

– Я слушаю.

– Вы, наверное, единственный человек в мире, которому я могла рассказать такое. И мне в самом деле стало легче. Я знаю, мы с вами больше никогда не встретимся, да это и не нужно. Но сидя рядом с вами, вот так, я внезапно Поняла, что не все отвратительно в этом мире. Прикосновение мужчины может быть приятно. Я не знаю, что будет Дальше со мной… – и тут Наталья покраснела, – я хотела бы сделать вам подарок… Или, вернее, хочу, чтобы вы сделали подарок мне… Вы единственный, кого я сейчас не боюсь…

Она говорила сбивчиво, то и дело замолкая, краснея. А Глеб делал вид, что не понимает, к чему она клонит. Он Уже, если признаться честно самому себе, устал от ее откровенности.

– Ну, неужели вы не понимаете, что я хочу вас…

Она принялась сбрасывать через голову свитер. Глеб не успел ей помешать. И вот Наташа сидела пред ним уже обнаженная до пояса. Ее нежно-розовые соски казались отвердевшими, то ли от холода, то ли от страха.

– Я еще никому никогда не предлагала себя.

И тут, прежде чем Глеб успел что-либо ответить, поезд резко затормозил.

Послышался скрежет колес Наталья, вскрикнув, ударилась головой о перегородку.

Глеб еле успел ухватиться двумя руками за верхнюю полку. Та заскрипела. Вагон еще раз качнулся и замер.

Наташа, охнув, приложила палец ко лбу. Из-под пальцев тонкой струйкой потекла кровь. Она отняла ладонь и посмотрела на нее безумным взглядом. Прямо над ее правым веком четко отпечатался след от металлической скобы полотенцедержателя. Ссадина была небольшая, но довольно глубокая. Если бы Глеб не придержал девушку, та упала бы на пол. Лампочка слегка мерцала. За дверью послышались шаги, уверенные и нахальные. Человек явно желал того, чтобы его услышали во всем вагоне. Ручка качнулась, дверь буквально отлетела в сторону, и прямо на Глеба нацелился короткий ствол автомата. Блеснули обнажившиеся в улыбке золотые зубы.


Глава 4 | Слепой стреляет без промаха | Глава 6