home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава семнадцатая.

Тропа Стэмпид

Природа была здесь дикой и ужасной, но исполненной красоты. Я взирал в благоговейном страхе на землю, по которой ступал, дабы разглядеть творения Высших сил, облик, форму и материал их работы. То была Земля, о которой мы слышали, сделанная из Хаоса и Древней Ночи. Здесь был не сад человека, но непокоренная планета. Не газон, не пастбище, не луг, не паханая, не испорченная почва. Это была юная и естественная поверхность Земли, какой она была сотворена на веки вечные – чтобы служить приютом человека, так мы говорим, – так Природа сотворила ее, и человек может ей пользоваться, если сумеет. Она не связана с человеком. Это было Вещество, огромное, восхитительное, – не Мать-Земля, о которой мы слышали, не созданная для его прогулок или погребений, нет, было бы фамильярным даже упокоить в ней кости, – но дом Неизбежности и Судьбы. Там ясно ощущалось присутствие силы, не предназначенной быть доброй к людям. То было место язычества и суеверных ритуалов, – скорее для пещерных людей и диких животных, чем для нас. …

Что значит посетить музей, увидеть мириады вещей, если можно узреть поверхности звезд, твердую материю в своей стихии! Я застыл в благоговейном страхе перед собственным телом, и вещество, с которым я был связан, ныне казалось мне странным. Я не боюсь духов и привидений, так как сам – один из них, но страшусь тел, трепещу перед встречей с ними. Что за Титан овладел мною? Говори о тайнах! Думай о нашей жизни в природе, каждодневном лицезрении вещества, касании его – камней, деревьев, ветра на наших щеках! Твердой земли! Реального мира! Здравого смысла! Контакт! Контакт! Кто мы? Где мы?

Генри Дэвид Торо “Ктаадн”


Год и неделю спустя после того, как Крис МакКэндлесс оставил попытки переправиться через Текланику, я стою на противоположном берегу – восточном, со стороны шоссе – и вглядываюсь в пенистые воды. Я тоже надеюсь пересечь реку и посетить автобус. Я хочу увидеть, где погиб МакКэндлесс, чтобы лучше понять, почему.

Сейчас жаркий влажный день, река посерела от мутных потоков растаявшего снега, который еще покрывает ледники на Аляскинском хребте. Сегодня уровень воды гораздо ниже, чем на фотографиях МакКэндлесса годовой давности, но все равно, нечего и думать о переправе вброд через разлившуюся реку. Слишком глубока, слишком холодна и быстра. Я слышу, как камни размером с шар для боулинга скребут по дну, увлекаемые могучим потоком. Через несколько ярдов меня собьет с ног и сбросит в ущелье, где вода беснуется еще пять миль.

Однако в отличие от МакКэндлесса, у меня есть в рюкзаке топографическая карта масштаба 1:63360 (где дюйм соответствует миле). Очень детальная, она указывает, что в полумиле вниз по течению, у жерла каньона, расположен водомерный пост Геологической Службы США. Другое отличие – в том, что я здесь не один, а с тремя спутниками – жителями Аляски Романом Дайалом и Дэном Соули, и калифорнийским приятелем Романа, Эндрю Лиске. Водомерный пост не виден от пересечения тропы Стэмпид с рекой. Двадцать минут мы продираемся сквозь заросли ели и карликовой березы, и, наконец, Роман кричит: “Вот он! Там! В сотне ярдов”.

Мы подходим и обнаруживаем пересекающий ущелье стальной трос в дюйм толщиной, натянутый между пятнадцатифутовой вышкой с нашей стороны и каменным выступом на дальнем берегу, на расстоянии четыреста футов. Он был установлен в 1970 году, чтобы отслеживать сезонные колебания уровня Текланики. Гидрологи перебирались с берега на берег в алюминиевой корзине, подвешенной к тросу на шкивах. Из нее они спускали утяжеленную свинцом линейку для измерения глубины реки. Девять лет назад из-за проблем с финансированием станция была закрыта. Предполагалось, что корзина будет привязана цепью с замком к вышке на нашем берегу – со стороны шоссе. Однако когда мы поднялись на вышку, оказалось, что корзины там нет. Взглянув через реку, я вижу ее на противоположном берегу – со стороны автобуса.

Выяснилось, что местные охотники перерезали цепь, отвели корзину на противоположную сторону и закрепили там, чтобы посторонним было сложнее переправляться через Текланику на их угодья. Когда МакКэндлесс пытался выйти к шоссе год назад, корзина была там же. Если бы он знал об этом, одолеть реку было бы элементарно. Но, поскольку у него не было топографической карты, он не смог протянуть руку к своему близкому спасению.

Энди Горовиц, бегавший с МакКэндлессом в вудсонской команде по кроссу, считал, что Крис “родился не в том веке. Он желал больше приключений и свободы, чем современное общество может дать людям”. На Аляске МакКэндлесс стремился бродить по земле, которой нет на картах. К 1992 году, увы, для географов больше не осталось белых пятен – ни на Аляске, ни в других уголках планеты. Но Крис со своей характерной логикой нашел изящное решение – он просто избавился от карты. В его собственному мозгу и более нигде, терра, таким образом, оставалась инкогнита.

Поскольку у него не было хорошей карты, трос над рекой тоже оставался инкогнито. Изучая грозное течение Текланики, МакКэндлесс, таким образом, ошибочно заключил, что достичь восточного берега невозможно. Решив, что путь к спасению отрезан, он вернулся к автобусу – вполне разумное действие с учетом незнания местности. Но почему он остался там и умер от голода? Почему в августе он вновь не попытался перейти реку, когда ее уровень понизился, и стала возможна безопасная переправа?

Озадаченный и растерянный, я надеюсь, что ржавый каркас автобуса номер 142 прольет на это свет. Но чтобы его достигнуть, я должен переправиться через реку, причем алюминиевый вагончик привязан цепью на противоположном берегу.

Стоя на вышке, я пристегиваюсь к тросу горным карабином и начинаю подтягивать себя, перебирая руками – то, что альпинисты называют тирольским траверсом. Это оказалось более утомительным, чем я ожидал. Через двадцать минут я, наконец, дотаскиваю себя до противоположного берега, столь усталый, что едва мог поднять руку. Переведя дыхание, я карабкаюсь в корзину – прямоугольный алюминиевый вагончик два фута шириной и четыре длиной, отстегиваю цепь и еду обратно, чтобы переправить своих спутников.

Трос заметно провис посередине, так что не успел я отцепиться от камня, как вагончик быстро рагоняется под тяжестью собственного веса и катится все быстрее к нижней точке. Это была захватывающая поездка. Летя над речными порогами со скоростью тридцать миль в час, я невольно вскрикнул от страха, прежде чем осознал, что опасности нет, и взял себя в руки.

И вот все четверо – на западной стороне ущелья. Полчаса продирания сквозь стланик – и мы вновь на тропе Стэмпид. Десять миль, которые мы уже прошли от своих автомобилей к реке, были удобной, хорошо размеченной и утоптанной дорогой. Но последующий десяток миль оказался совсем иным.

Поскольку весной и летом мало кто переправляется через Текланику, большую часть пути скрывают заросли. Сразу после реки тропа сворачивает на юго-запад, вдоль русла стремительного ручья. А поскольку бобры понастроили на нем своих плотин, путь проходит прямо через трехакровое стоячее озеро. Бобровые пруды никогда не бывают глубже, чем по грудь, но вода в них ледяная. Пока мы хлюпаем вперед, наши ноги баламутят ил, и со дна поднимаются отвратительные гнилые миазмы.

За верхним прудом тропа взбирается на холм, потом воссоединяется с извилистым, каменистым руслом ручья перед тем, как снова углубиться в чащу. Путь не слишком сложен, но напирающий с обеих сторон ольшаник мрачен и наполняет клаустрофобией. В липком зное колышутся тучи москитов. Раз в несколько минут их принизывающее зудение заглушается отдаленным громом, прокатывающимся над тайгой от грозового фронта, затмевающего горизонт.

Колючий кустарник оставляет на моих щеках кровавые отметины. Попадаются кучки медвежьего помета, а однажды и свежие следы гризли – каждый в полтора раза длиннее моего ботинка, что заставляет меня изрядно нервничать. Ни у кого из нас нет ружья.

– Эй, Гриз! – кричу я, надеясь избежать случайного столкновения. – Эй, медведь! Мы просто идем мимо! Не сердись!

За последние двадцать лет я около двадцати раз был на Аляске – восходил на горы, плотничал, добывал лосося, работал журналистом, да и просто болтался без дела. Я провел немало времени в одиночестве, и мне всегда это нравилось. На самом деле, и эту поездку я собирался совершить один, и когда мой друг Роман напросился со своими приятелями, меня это раздосадовало. Тем не менее, сейчас я радуюсь их обществу. Есть что-то беспокойное в этом готическом ландшафте. Он кажется злобнее других, более удаленных уголков штата, в которых я бывал – покрытых тундрой склонов Хребта Брукса, туманных лесов архипелага Александра, даже вымерзших, измученных ураганами высот массива Денали. И я сейчас чертовски счастлив, что не один.


В девять вечера мы проходим поворот тропы, и там, у небольшой просеки, стоит автобус. Сквозь колесные ниши проросли розовые пучки кипрея, они поднимаются выше осей. Автобус номер 142 стоит у тополиной рощи, в десяти ярдах от небольшого утеса, на возвышенности, под которой в реку Сушана впадает меньший приток. Это очаровательное местечко, открытое и залитое светом. Легко понять, почему МакКэндлесс выбрал его для базового лагеря.

Мы останавливаемся неподалеку от автобуса, и некоторое время смотрим на него в молчании. Краска побледнела и отслоилась. Некоторые окна отсутствуют. Сотни хрупких косточек валяются вокруг вперемешку с тысячами игл дикобраза – останки мелкой дичи, составлявшей основу питания МакКэндлесса. А на краю этой свалки костей лежит один большой скелет – тот самый лось, в убийстве которого Крис так раскаивался.

Когда я расспросил Гордона Сэмила и Кена Томпсона вскоре после того, как они обнаружили тело МакКэндлесса, оба настаивали – однозначно и без тени сомнений – что большой скелет принадлежал карибу, и они издевались над глупым юнцом, принявшим убитое животное за лося. “Волки слегка разбросали кости, – сказал мне Томпсон, – но было ясно, что это карибу. Парень просто не врубался, какого черта он там делает”.

“Это определенно был карибу, – презрительно встрял Сэмил. – Когда я прочел в газете, что он думал, будто убил лося, то сразу понял, парнишка не с Аляски. Между карибу и лосем огромная, просто гигантская разница. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы их перепутать”.

Доверившись Сэмилу и Томпсону, опытным охотникам, добывшим множество лосей и карибу, я добросовестно описал ошибку МакКэндлесса в статье для “Аутсайд”, тем самым подтвердив мнение бесчисленных читателей, что МакКэндлесс был до смешного плохо подготовлен, и нечего ему было вообще соваться в какую бы то ни было глушь, не говоря уже о просторах Последнего Фронтира. МакКэндлесс не просто погиб из-за собственной глупости, писал один из читателей с Аляски, но, к тому же, “масштаб его доморощенного приключения был столь мал, что выглядел жалко – поселиться в сломанном автобусе неподалеку от Хили, жрать птиц и белок, принять карибу за лося (что не слишком просто) … Парня можно охарактеризовать одним словом: неумёха”.

Среди писем, разносящих МакКэндлесса в пух и прах, практически все упоминали карибу как доказательство того, что он ничего смыслил в науке выживания. Но рассерженные критики не знали, что застреленное МакКэндлессом копытное действительно было лосем. В статье была ошибка, и тщательная проверка останков, равно как и фотографии, сделанные МакКэндлессом, подтвердили это абсолютно точно. Парень совершил немало промахов на тропе Стэмпид, но никогда не путал карибу и лося.

Пройдя мимо лосиных костей, я приблизился к автобусу и ступил внутрь через аварийный выход в задней части салона. Сразу за дверью лежит рваный матрас, весь в пятнах и следах тления, на котором умер МакКэндлесс. Почему-то меня поразили его личные вещи, рассыпанные по обивке – зеленая пластиковая фляга, пузырек с таблетками для обеззараживания воды, пустой чехол от защитной губной помады, утепленные авиационные штаны из тех, что продаются на армейских распродажах, бестселлер “О, Иерусалим!” в мятой обложке, шерстяные варежки, бутылка репеллента “Маскол”, полный коробок спичек и пара коричневых резиновых башмаков с полустертым именем “Голлиен” внутри.

Несмотря на выбитые окна, воздух внутри затхлый. “Вау, – говорит Роман. – Пахнет дохлыми птицами”. Секунду спустя я нахожу источник запаха: пластиковый мешок, наполненный перьями, пухом и оторванными крыльями. Судя по всему, МакКэндлесс собирался утеплить ими одежду или набить подушку.

В передней части автобуса, на самодельном фанерном столике рядом с керосиновой лампой разложены миски и банки МакКэндлесса. На длинных кожаных ножнах для мачете затейливо выгравированы инициалы Р.Ф.: подарок Рона Франца.

Синяя зубная щетка лежит рядом с ополовиненным тюбиком Колгейта, упаковкой зубной нити и золотой коронкой, которая, согласно дневнику, выпала на исходе третьей недели в автобусе. В нескольких дюймах скалит толстые белоснежные клыки медвежий череп размером с арбуз. Гризли был застрелен задолго до прихода МакКэндлесса. Вокруг дыры от пули аккуратным почерком Криса выведено: “ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРИЗРАЧНЫЙ МЕДВЕДЬ, ЧУДОВИЩЕ, СОКРЫТОЕ ВО ВСЕХ НАС. АЛЕКСАНДР СУПЕРБРОДЯГА. МАЙ 1992”

Подняв глаза, я заметил, что металлические стены автобуса покрыты граффити, оставленными бесчисленными посетителями. Роман указывает на запись, сделанную им четыре года назад, во время путешествия по Аляскинскому Хребту: “ПОЖИРАТЕЛИ ЛАПШИ НА ПУТИ К ОЗЕРУ КЛАРК 8/89”. Подобно Роману, большинство визитеров нацарапали немногим больше, чем собственные имена и дату. Самая длинная и выразительная надпись оставлена МакКэндлессом. Это ода к радости, начинающаяся отсылкой к его любимой песне Роджера Миллера: “Два года прошли в дорожной пыли. Телефона и ванны нет, ни собаки, ни сигарет. Абсолютная свобода. Экстремист. Странствующий эстет, чей дом – дорога”…

Прямо под этим манифестом стоит печь, сделанная из старой мазутной бочки. Двенадцатифутовый обрубок елового бревна засунут в ее открытую заслонку, на нем висят две пары потертых джинсов Леви’c, судя по всему, выложенных для просушки. Одна из них – тридцать в талии, тридцать два по шву – небрежно залатана серебряной клейкой лентой, другая – более аккуратно, заплатами из выцветшего покрывала. На последней также есть пояс из обрывка одеяла. Мне стало ясно, что МакКэндлесс был вынужден изготовить его, когда настолько похудел, что с него начали сваливаться штаны.

Усевшись на стальную кушетку напротив печки, чтобы поразмыслить об увиденном, я замечал незримое присутствие МакКэндлесса везде, где останавливался взгляд. Здесь его ножницы для ногтей, там – зеленая нейлоновая палатка у выбитого окна передней двери. Ботинки Кмарт аккуратно уложены под печкой, словно он вот-вот вернется, чтобы зашнуровать их и отправиться в путь. Мне было неудобно, словно я вторгался в спальню МакКэндлесса во время его недолгого отсутствия. Внезапно почувствовав тошноту, я выскочил из автобуса и долго ходил вдоль реки, дыша свежим воздухом.

Часом позже, в угасающем свете дня, мы сложили костер. Минувшие дожди очистили воздух, и дальние холмы резко очерчены скрывшимся за ними солнцем. Раскаленная полоска неба прожигает облака на северо-западном горизонте. Роман достает несколько стейков из лося, убитого им на Аляскинском хребте в прошлом сентябре, и выкладывает их над огнем на почерневшую решетку- ту самую, на которой МакКэндлесс жарил птиц и белок. Лосиный жир шкворчит и стекает на угли. Хватая пальцами жесткое мясо, мы отгоняем москитов и беседуем о странном человеке, которого никто из нас не встречал, пытаясь понять, как он попал в беду, и почему некоторые люди так сильно его презирают за то, что он умер здесь.

МакКэндлесс намеренно прибыл сюда с недостаточными запасами еды, и у него не было снаряжения, которое местные жители считают необходимым: крупнокалиберной винтовки, карты и компаса, топора. Это было истолковано как свидетельство не просто глупости, но и куда более тяжкого греха – гордыни. Некоторые критики даже проводили параллели между МакКэндлессом и само бесславной из жертв Арктики – сэром Джоном Франклином, британским морским офицером XIX века, чье самодовольство и высокомерие привели к гибели 140 людей, включая его самого.

В 1819 году адмиралтейство назначило Франклина руководителем экспедиции по диким землям северо-западной Канады. Два года спустя после отправления из Англии, зима застигла его маленький отряд, пробирающийся сквозь пространства тундры – столь огромные и однообразные, что они окрестили их Пустошами, и под этим именем они известны до сих пор. Еда заканчивалась. Дичи почти не было, что вынудило Франклина и его людей глодать лишайники, которые они соскребали с камней, поедать паленые оленьи шкуры, кости погибших животных, собственные ботинки, а под конец и друг друга. Как минимум двух человек убили и съели, предполагаемый убийца был без лишних церемоний казнен, а еще восемь других погибли от голода и болезней. Самого Франклина отделяли от смерти один-два дня, когда их спасла группа метисов.

Любезный викторианский джентльмен, Франклин был известен как добродушный неумёха, упрямый и бестолковый, с наивными детскими идеалами и презрением к искусству выживания в дикой природе. Он был чудовищно неподготовлен к руководству арктической экспедицией, и после возвращения в Англию прославился как Поедатель Собственных Ботинок – причем это прозвище чаще звучало с благоговейным страхом, нежели с насмешкой. Он был объявлен национальным героем, произведен в капитаны, ему щедро заплатили за описание его злоключений, и в 1825 году назначили командиром второй арктической экспедиции.

Эта поездка обошлась почти без происшествий, но в 1845 году, пытаясь отыскать легендарный Северо-западный путь, Франклин совершил роковую ошибку, вернувшись в Арктику в третий раз. Он и 128 человек под его командованием бесследно исчезли. Свидетельства, обнаруженные сорока с лишним экспедициями, посланными на их поиски, со временем подтвердили, что все они погибли от цинги, голода и невероятных страданий.

Когда МакКэндлесс был найден мертвым, его уподобляли Франклину не только потому, что оба умерли от голода, но также поскольку обоих обвиняли в недостаточном смирении – дескать, и тот, и другой поплатились за неуважение к земле. Через столетие после гибели Франклина, выдающийся исследователь Вильялмур Стефансон показал, что английский путешественник не утруждал себя изучением методик выживания индейцев и эскимосов – народов, которые могли процветать “поколениями, выращивая детей и заботясь о стариках” в тех же трудных условиях, оказавшихся гибельными для Франклина (Стефансон забыл упомянуть, что множество индейцев и эскимосов тоже нашли в северных широтах голодную смерть).

Гордыня МакКэндлесса, однако, имела другую природу, нежели глупость Франклина. Англичанин считал природу противником, который неминуемо сдастся перед лицом силы, породистости и викторианской дисциплины. Вместо того чтобы жить в согласии с природой и черпать из нее источники жизни, он постарался оградить себя от Арктики бесполезными военными орудиями и традициями. МакКэндлесс, в свою очередь, зашел слишком далеко в противоположную сторону. Он пытался кормиться исключительно плодами земли – и делать это, не утруждая себя предварительным освоением всех необходимых умений.

Но не стоит слишком сурово осуждать МакКэндлесса за плохую подготовку. Он был неопытен и переоценил свои возможности, но все же располагал достаточными умениями, чтобы продержаться шестнадцать недель практически лишь на десяти фунтах риса и голой смекалке. И он осознавал, что, уходя в чащу, дает себе очень малый простор для ошибок. Он совершенно точно знал, что ставит на кон.

Вряд ли кто-нибудь сочтет необычным, если юношей овладевают стремления, которые старшие находят безрассудными. Испытания риском – такой же обряд посвящения в нашей культуре, как и в большинстве других. Опасность всегда притягивает. Именно поэтому, в основном, многие подростки ездят слишком быстро, напиваются и злоупотребляют наркотиками, именно поэтому среди них всегда так легко было вербовать пушечное мясо. Можно доказать, что юношеское безрассудство является, в действительности, инструментом эволюции, закодированным в наших генах. МакКэндлесс всего лишь довел его до логического предела.

Он хотел испытать себя таким образом, чтобы иметь право гордо сказать: “это немало значит”. У него были высокие – кто-то скажет, что претенциозные – духовные стремления. Согласно моральному абсолюту, присущему убеждениям МакКэндлесса, испытание, в котором благоприятный исход гарантирован, вовсе не испытание.

Конечно, не только юнцы подвергают себя опасности. Джон Мьюир известен в основном как видный борец за охрану природы и основатель клуба Сьерра7, но он также был отважным путешественником, бесстрашным покорителем гор, ледников и водопадов, среди лучших эссе которого есть захватывающее описание того, как он едва не разбился в 1972 году при восхождении на гору Риттер в Калифорнии. В другом эссе Мьюир восторженно описывает, как его застиг жуткий ветер на верхних ветках стофутовой Дугласовой пихты:

Никогда прежде я не видел столь величественной радости движения. Тонкие деревья гнулись с приятным свистом в необузданном потоке, кружась и склоняясь вперед и назад, в круговерти, вычерчивая неописуемые сочетания вертикальных и горизонтальных кривых, пока я, напрягая все мускулы, держался за ветку, словно трупиал на тростинке.

В то время ему было тридцать шесть. Что-то мне подсказывает – Мьюир не счел бы МакКэндлесса странным или невразумительным.

Даже степенный, чопорный Торо с его знаменитой сентенцией, что “вполне достаточно напутешествовался в Конкорде”, все же соблазнился посетить более опасную глушь штата Мэн прошлого века, и подняться на гору Катадин. Восхождение на “дикую и ужасную, но исполненную красоты” вершину испугало и потрясло его, но также наполнило благоговением. Тревога, испытанная им на гранитных высотах Катадина, вдохновила лучшие его произведения, и в корне изменила образ мыслей о земле в ее грубом, неукрощенном облике.

В отличие от Мьюира и Торо, МакКэндлесс удалился в глушь на для того, чтобы размышлять о природе или о мире в целом, но скорее чтобы исследовать внутреннюю природу своей собственной души. Однако вскоре он понял то, что Мьюир и Торо уже давно знали: длительное пребывание на лоне природы неизбежно обращает взор не только вовнутрь, но и вовне, и невозможно жить вдали от людей и не обрести тонкое понимание и сильную эмоциональную связь с землей и всем, что на ней.

Записи в дневнике МакКэндлесса содержат мало раздумий о дикой природе, да и вообще мало каких-либо размышлений. Лишь беглые заметки об окружающем пейзаже. В самом деле, как заметил Эндрю Лиске, прочитав фотокопию дневника, “эти записи в основном посвящены тому, что он съел. Он почти не писал ни о чем, кроме пищи”.

Эндрю не преувеличивает, дневник очень похож на перечень собранных растений и добытой дичи. Но было бы ошибочным заключить, что МакКэндлесс не смог увидеть красоты окружающей природы, что невероятный пейзаж оставил его равнодушным. Как заметил специалист по экологии культуры Пол Шепард,

Бедуинский кочевник не восторгается видами, не рисует пейзажи и равнодушен к непрактическому естествознанию. … Его жизнь так тесно связана с природой, что в ней нет места абстракциям, эстетике или “природной философии”, которую можно было бы вычленить из остальной его жизни. … Природа и его связь с нею – дело смертельной серьезности, облаченное в обычаи, таинства и опасности. Его личный досуг далек от бездеятельного развлечения или отстраненного вмешательства в естественные процессы. Но неотъемлемой частью его жизни является понимание их существования, местности, непредсказуемой погоды, той хрупкой грани, на которой покоится его существование.

То же можно сказать и о МакКэндлессе во время его пребывания у реки Сушана.

Было бы слишком легко представить Кристофера МакКэндлесса еще одним типичным пылким мальчишкой, рехнувшимся подростком, который прочел слишком много книг, но не обрел ни капли здравого смысла. Но стереотипы здесь не работают. МакКэндлесс не был очередным незадачливым бездельником, томимым экзистенциальным отчаянием. Наоборот, его жизнь была преисполнена смысла. Но его цель лежала вне протоптанных путей, МакКэндлесс не верил в ценность того, что достается слишком легко. Он от себя требовал многого – слишком многого, как оказалось в итоге.

Пытаясь объяснить необычное поведение МакКэндлесса, некоторые упирали на то, что, подобно Джону Уотермэну, он был невысокого роста и мог страдать от “комплекса коротышки”, постоянной неуверенности, которая заставляла его доказывать свою мужественность экстремальными физическими испытаниями. Другие считали, что в истоке его гибельной одиссеи лежал Эдипов конфликт. Хотя обе гипотезы в чем-то могут оказаться правдивы, заочный посмертный психоанализ этого толка – сомнительное и весьма спорное предприятие, которое неизбежно упрощает отсутствующего пациента. Вряд ли можно извлечь пользу из превращения странных духовных исканий МакКэндлесса в список психопатических расстройств.

Роман, Эндрю и я глядим на мерцающие угольки. Уже поздняя ночь, но мы все еще беседуем о МакКэндлессе. Роману тридцать два, он любознателен и откровенен, получил в Стэнфорде докторскую степень по биологии и стойко не доверяет общественному мнению. Он провел свою юность в тех же пригородах Вашингтона, что и МакКэндлесс, и счел их удушающими. Впервые он приехал на Аляску в девять лет, чтобы навестить трех дядюшек, добывающих уголь в Усибелли, крупном карьере в нескольких милях к востоку от Хили, и моментально влюбился в Север. В последующие годы он постоянно возвращался в сорок девятый штат. В 1977 году, закончив школу лучшим в классе, он переехал в Фербэнкс и поселился на Аляске.

Теперь Роман преподает в Тихоокеанском Университете Аляски в Анкоридже, и широко известен своими длительными приключениями в глуши. Среди прочего, он преодолел всю тысячу миль хребта Брукса пешком и на веслах, проехал зимой на лыжах 250 миль через Арктический Национальный Заповедник, прошел семисотмильный Аляскинский хребет и первым поднялся на тридцать с лишним северных гор и скал. И Роман не видит особой разницы между его собственными широко уважаемыми похождениями и приключением МакКэндлесса за исключением того, что МакКэндлессу не повезло, и он погиб.

Я описываю самонадеянность и глупые ошибки МакКэндлесса – несколько промахов, которые стоили ему жизни. “Да, он напортачил немного, – отвечает Роман. – Но я восхищаюсь тем, что он попытался сделать. Жить совершенно отрезанным от цивилизации, месяц за месяцем, невероятно сложно. Я никогда этого не делал. И очень сомневаюсь, что многие из тех, кто называет МакКэндлесса неумёхой, когда-либо совершали это, хотя бы на пару недель. Долго жить в глуши Аляски, существуя лишь тем, что удалось подстрелить или собрать – большинство людей даже не представляют, как это сложно. А МакКэндлессу почти удалось”.

“Мне сложно не сравнивать себя с этим парнем, – продолжает Роман, пошевеливая угли палкой. – Не хочется признаваться, но не так давно я легко мог закончить так же, как и он. Когда я только переселился на Аляску, то был очень похож на МакКэндлесса – такой же молодой и горячий. Уверен, что многие жители Аляски имели немало общего с МакКэндлессом, когда впервые попали сюда, включая изрядное число его критиков. Наверное, именно поэтому они так обрушиваются на него – он слишком напоминает им о том, кем они когда-то были”.

Наблюдение Романа подчеркивает, как сложно нам, поглощенным рутиной взрослой жизни, вспоминать о бурных страстях и стремлениях своей юности. Как признавал отец Эверетта Рюсса через много лет после исчезновения двадцатилетнего сына в пустыне, “Взрослому не постигнуть полета души подростка. Думаю, мы все плохо понимали Эверетта”.

Давно миновала полночь, а мы с Романом и Эндрю все еще пытаемся разобраться в жизни и смерти МакКэндлесса, и все же его сущность ускользает от нас. Постепенно беседа наполняется паузами и замирает. Когда я ухожу от костра, чтобы найти место для спального мешка, первые сочные мазки зари уже легли на северо-западный край неба. Хотя ночью москитов особенно много, и автобус, несомненно, послужил бы отличным убежищем, я не решился спать внутри него. Проваливаясь в глубокий сон, я успел заметить, что остальные поступили так же.



Глава шестнадцатая. В глубине Аляски | Навстречу дикой природе | Глава восемнадцатая. Тропа Стэмпид