на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



МИР БУРЯТСКОЙ СКАЗКИ (Баир Дугаров, поэт, кандидат исторических наук)

Перенесемся на миг во времена минувшие, в старинную бурятскую юрту, затерявшуюся в степном пространстве. В ней вечерним теплом веет от очага и от дыханья людей, пришедших в юрту послушать известного в здешних краях сказочника — онтохошина. Он восседает на хойморе — северной стороне юрты, по традиции предназначенной для уважаемых гостей. В степи испокон веков высоко ценилось художественное слово, исполнительское мастерство. Недаром существует народная пословица, которая в переводе звучит примерно так: «Сказочник сидит на почетной подстилке, а певец — на холме». И, не спеша отхлебнув глоток горячего зеленого чая, сказочник так же неторопливо начинает повествование: «Давным-давно это было. Когда океан-море лужицей плескалось, а птица ворон воробушком порхал. Жили муж да жена, и на старости лет родился у них сын. Проспав одну ночь, не может новорожденный поместиться на шкуре годовалого барана, не может насытиться молоком одной коровы. А прожив два дня, не может поместиться на шкуре двухгодовалого барана, не может насытиться молоком двух коров — так быстро он растет…» Все сидящие в юрте затаив дыхание слушают сказку и мысленно переносятся в необыкновенную действительность, сотворенную богатым воображением онтохошина. Кажется, всё: и тлеющие угли в очаге, и остывающий чай в пиале, и лошади, шумно вздыхающие у коновязи, и звездное-звездное небо, стекающее на землю по склонам пологих холмов, — все вслушивается в негромкую размеренную речь сказочника-онтохошина. И особенно детишки, присев на корточки, поближе к гостю, не отрывают взгляда от него, запоминают цепкой детской памятью каждое слово и жест необыкновенного рассказчика. Пройдут годы, и кто-нибудь из них, уже став взрослым, сам начнет рассказывать сказки и сочинять новые, и сын его и внук продолжат семейную традицию, чтобы не оборвалась нить времен, чтобы чудесный мир, запечатленный в мудром слове, помогал людям лучше жить, верить в доброе и светлое. Об этом хорошо сказал бурятский поэт Борис Сыренов, стихотворение которого хочется привести полностью, потому что в нем поэтически точно выражено очарование народной сказкой и благоговейное отношение к ее творцу — безымянному сказителю:

А над юртой восьмистенной

золотится луч по скату.

Не спеша старик согбенный

нам рассказывает сказку.

Как в семье простой и бедной

смелый воин вырастает,

и врагов земли рассветной

он бесстрашно побеждает.

Мы сидим, в душе ликуя,

всё за правду принимаем.

На всю жизнь свою земную

сказку ту запоминаем,

словно нам она открыла

веру в суть добра и света.

Как давно все это было,

как чудесно было это.

В чем заключается секрет обаяния сказочного жанра, его притягательность для прежних и новых поколений, откуда истоки этого неиссякаемого духовного явления? Мир бурятской сказки уходит корнями в глубины народного бытия, светоносность сказочного мира — одно из проявлений национального духа, национального мироощущения. Это извечное стремление на грани вымысла и яви внести гармонию в отношения с природой и окружающей действительностью, разрешить изначальное противоборство Добра и Зла под знаком человечности. Как глубокомысленно заметил Лопе де Вега в своей «Филомене»: «Во времена менее просвещенные, чем наши, но когда люди знали больше нас, романы носили название сказок». Вот почему, если говорить применительно к бурятским сказкам, они также являются одним из жанров устной литературы наряду с героическими сказаниями, легендами и песнями, запечатлевшими духовный и исторический опыт народа в своеобразной художественной форме.

Творческий диапазон бурятских народных сказок удивительно широк. Он напоминает просторную и многоводную реку, которая на своем пути то и дело распадается на рукава, именуемые условно сказками волшебно-фантастическими и героическими, бытовыми и сатирическими и сказками о животном мире. Но поскольку это все-таки один и тот же поток, имеющий общее русло и исток, то границу между этими рукавами порой бывает трудно провести, и потому, казалось бы в самой что ни на есть прозаической сказке, вдруг да и сверкнет искра волшебства, подобно самоцветному перстню на руке красавицы-дангины.

Как известно, буряты — один из монголо-язычных народов. История бурятского этноса и его культура тесно связаны с Центральной Азией. Об этом убедительно свидетельствует вершинное народно-поэтическое творение — эпос «Гэсэр». Имя этого эпического богатыря — поборника добра и справедливости — звучит как символ общности культурных и нравственных ценностей народов, населяющих обширнейшую территорию от Гималаев до Байкала. Недаром эпос «Гэсэр» называют Илиадой Центральной Азии.

Это можно в полной мере отнести и к сказочной традиции. В ней на почве этнической и языковой общности четко прослеживается родство монгольских, бурятских и калмыцких сказок. Несомненная типологическая близость обнаруживается и со сказочным эпосом соседних тюркоязычных народов — алтайцев, тувинцев, хакасов и якутов. Эти сходные черты исходят от первоначальной адекватности природной среды обитания, форм ведения хозяйства и склада мышления исторических предков этих народов.

Издревле жизнь насельника центрально-азиатских степей и сибирской тайги проходила на лоне природы. Его хозяйственная деятельность подчинялась ритму сменявших друг друга времен года. Природно-климатические условия породили особый тип цивилизации — кочевой. Степь с ее пастбищами и водопоями определили человеку быть скотоводом, а прилегающая к степи тайга и горы выработали в человеке качества охотника-зверолова. Не случайно до сих пор в народной традиции существует культ пяти видов домашнего скота, а 12-годичный животный цикл по лунному календарю, начинающийся с года Мыши и завершающийся годом Кабана, по мнению ряда, исследователей, появился прежде у народов Центральной Азии и прилегающих к ней областей — представителей классического кочевничества. И это органичная взаимосвязь и близость человека к миру природы определили особую «природную» философию мироощущения, которая пышным цветом расцвела в сказочном макрокосме, имеющем более древнюю основу прежде всего в сказках героических, волшебно-фантастических, поскольку они составляют наиболее древний и широкий пласт, обращенный к мифологии. В них налицо магические атрибуты: волшебный камень, вызывающий непогоду, живая вода, оживляющая мертвых, стрела, послушная заклинанию, книга судеб, обладающая даром ясновидения. Разнообразны отрицательные персонажи: многоголовые чудовища — мангадхаи, страшные звери и злые ханы. Но какое бы обличие ни имело зло и к каким бы уловкам оно ни прибегало, победа всегда остается на стороне добра, смекалка и ум торжествуют над темными силами, справедливость и великодушие — над жадностью и коварством. Утверждает эти светлые начала молодой герой, одаренный могучей силой, отважным сердцем и благородной судьбой.

Характерным элементом сказки является мотив дороги, пути, в котором и раскрываются качества героя. Потому он отправляется в странствие, будь то выезд богатыря на охоту или поход за суженой — невестой, что встречается в наиболее архаичных сюжетах. Или жажда познать мир и проявить себя, преодолеть испытания, которые могут выпасть на долю человека. Так, в сказке «Семеро старцев» главный герой — паренек-сирота, благодаря знанию семидесяти языков животных и птиц, узнает от вороны, как можно вылечить ханского сына, и с этим он успешно справляется. Казалось бы, сказке конец: герой достиг желанной цели, хан в знак благодарности хочет усыновить его. Но неугомонный кочевнический дух паренька-сироты и стремление приносить добро уводят его от ханского дворца, и в пути он обретает друзей, которых объединило одно желание — обойти всю землю-матушку. И дружба помогает им преодолеть все препятствия.

Особое место в старинных бурятских сказках занимает женщина — носительница народной мудрости. Ведь испокон веков она была хранительницей домашнего очага, благополучие семьи и рода во многом зависело от нее. Не об этом ли свидетельствует старинная поговорка:

Хорошая жена,

как солнце и луна.

А уму женщины и ее смекалке воздается в поговорке:

Бывает сабля молнии острее.

Бывает женщина мужчин умнее.

Можно выстроить целый цикл сказок о слабоумном ханском сыне и его мудрой жене. Вот, к примеру, одна из популярнейших в народе сказок — «Алтан-Хайша — Золотые ножницы». Содержание сказки сводится к следующему: постаревший хан, озабоченный дальнейшей судьбой своей страны, велит разыскать и сосватать для единственного сына умную девушку, которая могла бы помочь управлять недалекому мужу его подданными. Объехав все государство, посланцы хана находят невесту в одной бедной семье. Благодаря своему светлому уму и проницательности простая женщина после смерти хана становится правительницей страны.

В ряде сказок женщина-героиня имеет небесное происхождение. В этом прямой отголосок народной мифологии. Так, согласно древнейшим легендам, прародительницей таких бурятских племен и родов, как хори, хонгоодор и шошоолок, является лебедь. Поэтому в силу своего неземного происхождения женщина обладает чудесным даром, всякий раз выручает мужа, дает ему мудрые советы, помогает герою беспрепятственно подниматься на небеса и добиться в конечном счете своей цели (сказка «Молодец и его жена лебедь»).

Женщина в сказочном эпосе предстает не только умной и мудрой, но и большой мастерицей, умелицей. «Большой искусницей была красавица Ногоондар: из шелка размером с мизинец могла сшить двадцать халатов, а шелком размером с ладонь — покрыть десять дох и дэгэлов» — так поэтично воспевается старинное женское ремесло в сказке «Молодец Сагаандар».

В архаичных по происхождению сказках одним из главных персонажей наряду с героем-богатырем выступает богатырский конь — хулэг. Это исходит от эпической традиции, наиболее древней и высокоразвитой у монголоязычных народов. Естественно, что коню, как первому другу кочевника, отводилось почетное место в героическом эпосе бурят. В результате эволюции эпического жанра, существовавшего в стихотворной форме, сказания — улигеры в ряде случаев обрели форму сказочной прозы. Но и в этих произведениях богатырский конь сохраняет свои эпические черты. Он способен одним махом покрывать огромные расстояния, наделен даром человеческой речи. Конь — надежный спутник богатыря, он предупреждает его об опасности, обладает большей прозорливостью, нежели сам герой. Это хорошо видно на примере сказки «Молодец Сагаандар». А в сказке «Водяная старуха» одним из центральных персонажей является «пего-рыжий восьминогий конь», говорящий человеческим голосом. У этого коня восемь ног как аллегория стремительности и быстроты. Ассоциативно на память приходят строки из стихотворения Н. Заболоцкого с показательным названием «Движение»:

…конь руками машет,

То вытянется, как налим,

То снова восемь ног сверкают

В его блестящем животе.

Поразительна перекличка и тождество образов — сказочного, рожденного в глубине веков на земле традиционного коневодства, и современного, интуитивно точно выписанного замечательным русским поэтом.

Выше уже говорилось, что буряты с давних времен находились в тесной культурной взаимосвязи с народами Центральной Азии и Гималайского региона, что наложило отпечаток на самую культуру бурятского народа. В Бурятии существовала богатая литературная традиция, основанная на старомонгольской письменности. Существенным компонентом этой традиции являлись переводы с индо-тибетской литературы, в частности фольклорной. У монголо-язычных племен широко распространились такие сборники сказок, как «Тридцать два рассказа львиного трона» или «История Арджи-Бурджи», «Двадцать пять рассказов Ветала» или «Волшебный мертвец», сюжеты из «Панчатантры» и др. Что характерно, многие сказки и притчи индо-тибетского происхождения обрели на бурятской почве и устную форму бытования. В результате они подверглись определенным изменениям, сообразуясь с конкретными условиями жизни бурятского народа и его художественно-эстетическими взглядами, а часть из них органично вплелась в ткань многих оригинальных бурятских сказок. Например, такая сказка, как «Бестолковый Эрхин», имеющая несколько вариантов, восходит к сказке «Знахарь со свиной головой» из сборника монголо-ойратских сказок «Волшебный мертвец», переведенного с тибетского оригинала, который в свою очередь хранит индийские истоки. То же самое можно сказать и о бурятской сказке «Женщина и лиса». Сюжет ее был заимствован, подобно и другим, здесь не упоминаемым сюжетам, из рассказов древнеиндийского литературного памятника «Панчатантра».

Мне не раз доводилось слушать эти «устные народные пересказы» от старожилов — носителей живой фольклорной традиции, и впечатления об этом выразились в стихах:

Знаю: от просторов Индостана

до степей далеких и тайги

по тропе забытой караванной

кочевали сказки и стихи.

Вечер. Гаснут солнечные краски.

И устами старца в Кижинге

Индия рассказывает сказки

на старобурятском языке.

И я верю в прошлое и в завтра,

а у сказок радостный конец.

Говорят, кто знает «Панчатантру»,

тот в любом столетии мудрец.

Если говорить о русско-бурятских фольклорных связях, которые исторически возникли позже, то и здесь просматриваются интересные параллели, свидетельствующие о том, как традиции дружбы и добрососедства находили своеобразное отражение и в сказочном творчестве. Показательной в этом смысле является заимствованная бурятская сказка с красноречивым названием «Как русский Фомка надул двух попов», которая стала прототипом известной бурятской сказки «Балан Сэнгэ». Известны и другие примеры бытования русской сказки на бурятском языке. Но мне хотелось бы привести свое личное наблюдение. Русскому читателю с детских лет хорошо знакома сказка о царевне-лягушке. Она была широко распространена среди восточнославянских народов, особенно в России, где существовало тридцать шесть вариантов этой сказки. Я же осмелюсь допустить, что есть ее бурятский аналог в заключительном сюжете многослойной сказки «Ута-Саган-батор», опубликованной впервые в 1903 году. В примечаниях ко 2-му тому «Народных русских сказок» А. Н. Афанасьева (Москва, 1985) указывается, что сказки о царевне-лягушке «из репертуара русских сказочников… перешли в репертуар сказочников неславянских народов СССР, например башкир и татар, испытав определенную творческую трансформацию и восприняв традиционные мотивы сказок этих народов». Не исключено, что то же самое произошло со сказкой о царевне-лягушке и на бурятской фольклорной почве. Ведь пути сказочных сюжетов воистину неисповедимы. Не случайно в мировой фольклористике привилось понятие «бродячие сюжеты». Для этих сюжетов не существует ни национальных границ, ни пространственно-временных преград. Вместе с тем убедительно звучит и теория самозарождения сюжетов, ибо она позволяет объяснить, почему бурятская сказка «Лисица-сваха», бытующая за тысячи километров от Западной Европы, разительно напоминает знаменитую французскую сказку «Кот в сапогах». Только хитроумного кота в бурятской сказке заменяет не менее изобретательная лисица, людоеда — властителя замка — злое чудовище-мангатхай, короля — хан Хартаган, а маркиза де Карабаса — Хинхунай, который, подобно своему французскому собрату, из бедняков становится зятем правителя страны. Схожие по многим узловым эпизодам, обе сказки чрезвычайно занимательны, полны неистощимой выдумки и национальной специфики. Но в бурятской сказке, пожалуй, больше неуемной первозданности, а во французской — изящества. Это понятно, поскольку автором последней является не народный сказитель, а профессиональный литератор Шарль Перро (1628–1703), на склоне лет обратившийся к фольклору и благодаря обработанным им народным сказкам обессмертивший свое имя.

Бурятия в силу своего географического положения и исторических судеб стала своего рода перекрестком на путях различных этносов и культур, шедших с Запада и с Востока. Неспроста ведущий караванный путь, связывавший Россию со странами Дальнего Востока, пролегал через Кяхту, расположенную на юге Бурятии. Именно в Бурятии, на границе Сибири и Монголии, сошлись две мировые религии — буддизм и христианство, уживаясь с древним верованием бурят — шаманизмом, что нашло отражение и в местном фольклоре. Любопытна причудливым отзвуком этих обстоятельств бурятская сказка «Иван Паднис». Главный персонаж носит русское православное имя, в борьбе со злым духом — альбином (порождением анимистических представлений шаманистов) он в одном из эпизодов обращается за помощью в буддийский храм — дацан, но самых верных друзей находит среди лесных зверей. В оригинале сказки, имеющей, безусловно, древнюю основу, встречаются и заимствованные из русского языка слова, такие, как «город», «солдат», свидетельствующие о более поздних во временном отношении жизненных реалиях.

Возвращаясь к вопросу о влиянии русской сибирской сказки на бурятскую, необходимо сказать и об обратной связи этого процесса. Известный сибирский фольклорист Л. Е. Элиасов отмечал, что «бурятские сказки сыграли большую роль в обогащении репертуара русских сказок Сибири. Многие русские сказители прекрасно рассказывали бурятские сказки, не. подозревая даже, что они заимствованы из бурятского репертуара». Особенно ярко взаимодействие двух фольклорных традиций проявилось в Тункинской долине. Этот красивейший уголок Бурятии, расположенный у подножья Восточных Саян, породил целую плеяду мастеров народной сказки во главе с выдающимся сказочником Е. И. Сороковиковым-Магаем (1868–1948). Он с одинаковым успехом мог рассказывать сказки на русском языке и на бурятском, который считал своим вторым родным языком. Память тункинского сказочника хранила наряду с русскими сказками не один десяток бурятских сказок, перенятых у коренных жителей края. Сам Е. И. Сороковиков-Магай не раз признавался, что «многие бурятские сказки и предания, если их хорошо пересказать по-русски, то они будут жить у русских так же, как и их собственные предания и сказки».

Если прибегнуть к сравнению, мир бурятской сказки — чудесный кедр, чей ствол произрастает из глубин народной жизни, а сказочные сюжеты — те же раскидистые ветви, что тянутся во все стороны света, словно незримые мостики к иным сказочным мирам. И подобно тому как дерево с его вечнозеленой хвоей питают подземные соки, так и мир сказки наполняет дыханием поэзии многоцветная живая речь, льющаяся из уст сказочника. Да, бурятский сказочник, как наследник сокровищ родного языка, мог умело вплетать в создаваемую им словесную ткань повествования меткое слово, образные сравнения, отчеканенные веками пословицы и поговорки, точно отражающие особенности национального характера, образа жизни и мироощущения. Только у кочевого в прошлом народа могли появиться такие пословицы: «Мужчина рождается в юрте, умирает в степи» (сказка «Бестолковый Эрхин»), «крепость железа узнают при ударе, чужого человека — во время испытаний» (сказка «Молодец Гуун Сээжэ»). Или такие образные сравнения, как «у Жагар Мэшэд хана голова была с курган, рот — с горный распадок, глаза — с чашу, уши — словно потник по обе стороны седла…» (сказка «Жагар Мэшэд хан»). А сколько фантазии и безудержного красноречия являет собой сказка «Семьдесят небылиц». В бурятских сказках есть немало эпизодов, преисполненных настоящей поэзии. Приведем фрагмент из сказки «Паренек Булотхурэ и его конь Бурул Цохур»: «Пошел он (Булот-хурэ. — Б. Д.) однажды на охоту, выследил косулю и выстрелил в нее из лука. Споткнулась косуля, ударилась оземь на полном скаку и обернулась лебедью. Подхватила она клювом пущенную в нее стрелу и со словами: «Если ты настоящий молодец, то найдешь меня и на краю света!»- улетела прочь. Запрокинув голову, рассмеялся Булот-хурэ, обрадованный такой встречей, уронив голову на грудь, заплакал он, опечаленный быстрой разлукой».

Родословная бурятской сказки берет начало в далекой древности. Много воды утекло с тех пор, одно поколение сменяло другое, а сказка продолжала жить в родных кочевьях, неведомая широкому миру.

П. А. Кропоткин, хорошо известный как революционер, теоретик анархизма и менее известный как великолепный географ и геолог, писал в своих путевых заметках во время путешествия по высокогорной части Бурятии, что у местных жителей большим почетом пользовались народные сказители-онтохошины. Он высоко оценил песни и сказки, рассказываемые в юртах стариками, и выразил сожаление, что «никто из знатоков монгольского языка не займется собиранием сказок, которые, вероятно, могли бы дать материал для решения некоторых вопросов из темных судеб среднеазиатских (центральноазиатских. — Б. Д.) народов». Это высказывание П. А. Кропоткина ценно как свидетельство заинтересованного отношения к фольклорному наследию бурят со стороны передовой русской интеллигенции того времени. Впервые конкретную попытку познакомить российского читателя с образчиками бурятской устной словесности предпринял декабрист Н. А. Бестужев, проживший долгие годы на поселении в Бурятии. В 1854 году увидел свет очерк Н. А. Бестужева «Гусиное озеро», куда вошли три сказки, записанные им у селенгинского бурята Цыдена Баклановича, первого сказочника, чье имя дошло до наших дней благодаря этой публикации.

Интерес к бурятскому фольклору, в частности к сказкам, усилился в конце прошлого — начале этого столетия. Свидетельство тому — записки Г. Н. Потанина, Н. И. Затопляева, Я. С. Смолева, А. Д. Руднева и др. Из среды бурят первый, кто внес наиболее весомый вклад на этом поприще, был видный этнограф и фольклорист М. Н. Хангалов. Он собрал уникальный сказочный материал у приангарских бурят и опубликовал его на русском языке в сборниках «Бурятские сказки и поверья» (Иркутск, 1889), «Сказания бурят, записанные разными собирателями» (Иркутск, 1890) и «Балаганском сборнике» (Томск, 1903).

Трудно переоценить роль и другого бурятского ученого-ориенталиста, прекрасного знатока фольклора монгольских народов, профессора. Ц.Ж. Жамцарано. Благодаря полноценным, безукоризненным с научной точки зрения записям Ц. Ж. Жамцарано стали достоянием фольклористики тексты сказок на языке оригинала с сохранением диалектного произношения. Ценно и то, что ученый уделяет большое внимание личности самого творца, его исполнительскому стилю и восприятию сказок слушателями. Во всем этом проявился качественно новый подход к собиранию памятников устной народной словесности бурят. Таким образом, в начале нынешнего столетия были открыты незаурядные сказочники и сказители земли прибайкальской Маншут Имегенов, Елбон Шалбагай, Лазарь Бардаханов и др.

К сожалению, имена многих старинных сказочников не сохранились в памяти потомков. В этом отношении их наследники, особенно в советское время, оказались более счастливыми. Широко известно в Бурятии и за ее пределами творчество Аполлона Тороева (1893–1981), в чьей судьбе воплотилась связь и преемственность сказительских традиций прошлого и настоящего. В 1941 году издается его первая книга «Улигеры, сказки, песни», а всего им издано на бурятском и русском языках около тридцати книг. Он становится членом Союза писателей СССР и вместе с тем до конца дней своих не расстается с самодельным хуром — национальным музыкальным смычковым инструментом, под сопровождение которого он исполнял сказания и песни.

Современным сказочником, взявшимся за перо, был Владимир Халхоев, выпустивший при жизни две книги сказок и рассказов. Преждевременная смерть помешала раскрыться до конца таланту, соединившему в своем творчестве дар сказителя и писателя.

Чтимы среди земляков имена М. А. Алсыева, М. Б. Болхоевой, К — М. Доржеева, Д. Д. Зурбаевой, Д. С. Матуева, Д. Т. Тагаровой и др., многие из которых являются потомственными сказочниками.

На сегодняшний день собрание бурятских народных сказок насчитывает сотни, десятки сотен названий. А если принять во внимание варианты каждой сказки — а их тоже немало, — то число сказок увеличивается во много раз. Эта богатая сокровищница — плод неутомимого собирательского труда ученых, писателей, энтузиастов — любителей устного народного творчества, таких, как С. П. Балдаев, Г. Д. Санжеев, И. Н. Мадасон, Т. М. Болдонова, Н. О. Шаракшинова, Г. О. Туденов, М. П. Хомонов и др. Всю свою жизнь посвятил собиранию и популяризации бурятских сказок писатель А. И. Шадаев. Им изданы на родном языке в его литературной обработке замечательные сказки, которыми зачитывается не одно поколение читателей.

Большим событием в культурной жизни Бурятии стало научное издание трехтомника «Бурятских народных сказок» под общей редакцией Е. В. Баранниковой (составители Е. В. Баранникова, С. С. Бардаханова, В. Ш. Гунгаров), в который вошло свыше двухсот сказок — волшебно-фантастических, бытовых и сказок о животных. Многие из них опубликованы впервые. Отличительной особенностью этого трехтомника, вышедшего отдельными книгами в период с 1973 по 1981 год в Улан-Удэ, является то, что оригинальные бурятские тексты передают специфику речи каждого сказочника и его индивидуальной исполнительской манеры, а также дается семантически адекватный перевод на русском языке.

Это издание характеризует возросший уровень бурятского сказковедения и отражает большую практическую работу по сбору фольклорного материала на территории Бурятии, а также Иркутской и Читинской областей, где проживает немало бурят в Усть-Ордынском и Агинском бурятских автономных округах и за их пределами. В рукописном фонде Бурятского института общественных наук хранится множество старых и новых полевых записей, магнитофонных пленок с голосами современных сказочников. Часть фольклорного материала находится в хранилищах Ленинграда, Москвы, Иркутска и других городов, а также в частных архивах.

Что касается публикаций на русском языке, впервые довольно большое издание бурятских народных сказок (составитель, автор предисловия и примечаний Л. Е. Элиасов) увидело свет в 1959 году в Улан-Удэ. Издавались бурятские сказки в разные годы в Москве, Новосибирске, Иркутске и Чите. Объем этих книг сравнительно небольшой, а содержание их во многом повторяется.

Думается, настоящая книга — наиболее полное собрание бурятских народных сказок, выходящее в столичном издательстве. Оно дает хорошее представление о сказочном чуде, в котором «много любопытного в художественном и этнографическом отношениях». И пусть эта книга напомнит читателю белую юрту, где собрались сказочники разных поколений — от седой древности до наших дней. И по очереди рассказывают они людям свои любимые сказки с извечной надеждой, чтобы заветы добра и справедливости торжествовали всегда не только в сказках, но и в жизни.

БАИР ДУГАРОВ, поэт, кандидат исторических наук



Мифы. Легенды. Эпос Бурятские сказки | Бурятские сказки | УМНАЯ ЖЕНА