home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Конец черному четвергу…

Это была первая мысль, завладевшая Артемом, когда он вышел за проходную нефтезавода. Наконец-то кончилось это чертово шестнадцатое августа — последний день перед двухнедельным отпуском. И как раз сегодня ему досталось дежурить с семи утра до одиннадцати ночи. Его сменщик должен был появиться в полчетвертого, чтобы в четыре Артем был свободен, но вместо него возник босс — начальник центрального пульта и, нахально улыбаясь, оставил Артема на вторую смену, что было против всяких писаных и неписаных правил. Вообще-то, Артем был не обязан — строгие инструкции не позволяли оставлять оператора установки больше чем на два часа, да и то в случае экстренных ситуаций, но еще вчера он совсем не собирался в отпуск, а сегодня ему срочно понадобились две недели. Как раз в то самое время, когда не работают ни школы, ни детские сады, и граждане Израиля, устав от собственных детей, мечутся по паркам и магазинам, несмотря на чудовищную жару, только чтобы не оставаться дома, где уже второй месяц требуют повышенного внимания страдающие от безделья чада.

Конечно, ни один оператор, будучи в здравом уме и твердой памяти, не подойдет к телефону в четверг к вечеру, а Артем — вот он — никуда не денется, и есть еще более строгая инструкция, о том, что не может оператор покинуть пульт без сменщика. Ну да ладно, Бог накажет этого сукина сына, зато теперь впереди отпуск.

По территории до проходной смену довез заводской автобус с мощным кондиционером. А до машины нужно было преодолеть еще метров сто в атмосфере, которую только с издевкой можно назвать «воздухом», да пока разойдется кондиционер в машине — это еще время. Хотелось хотя бы дуновения ветерка, но густой и влажный августовский воздух, пропитанный большой химией Хайфского залива, был неподвижен. Артем скорее почувствовал, чем увидел, как за спиной полыхнуло, хотя отблеск отразился на стеклах стоявших на стоянке машин. Он обернулся, и действительно: от высокой трубы оторвался длинный и узкий красно-желтый с черными краями язык сбросного выхлопа. Идиот, подумал Артем, еще четверть часа назад все было нормально, а этот кретин уже успел раскачать процесс, теперь часа два полыхать будет. Операторы делились на две примерно равные группы — одни каким-то внутренним чувством понимали процесс и держали его в пределах заданных параметров, а другие, неизменно выходя за пределы допустимого, постоянно жаловались на невыносимые условия труда. Артем горделиво относил себя к первым, хотя прекрасно понимал, что не будь этих задиристо агрессивных вторых — сидеть бы им всем в полном дерьме: если бы никто не орал и не жаловался, начальство не почесалось бы сделать элементарную профилактику.

Тойота дружелюбно мигнула глазками. Отпуск! — блаженно подумал Артем, выруливая по направлению к Хайфе. Машин почти не было. Гора Кармель быстро придвигалась, напоминая большую астматическую рыбу с боковой полоской золотистых огней, всеми силами пытающуюся добраться до спасительной воды. Вспомнился Аю-Даг — дрессированный медведь, припавший к Черному морю. Странно, улыбнулся сам себе Артем — медведя зовут рыбой, а эта большая и толстая рыба страдает от жары, как медведь в теплую погоду. Артем слегка придавил педаль газа — машина ответила тихим радостным утробным урчанием, и они взлетели от Чек Поста на Кармель на одном дыхании. Артем привычно крутил по узким, забитым припаркованными машинами хайфским улочкам. Когда-то, в первый год жизни в Хаифе, сидя в автобусе, он нервно хватался за поручни, глядя на немыслимые пируэты водителей, а теперь он и сам изучил все завитки городских лабиринтов, и петлял по ним с автоматизмом, достойным местных уроженцев.

Утром Катерина улетала в Москву, к родителям, а он оставался вдвоем с Мошиком. На «зикухе», так Артем прозвал нефтезавод, его выручило только то, что количество неиспользованных отпускных часов перевалило за критическую границу — четыреста. Почему отпуск начисляли в часах, а не в днях он не понял до сих пор. Артем даже получил письменное предупреждение, сперва не обратив на него внимания, но бумажка, чудом оказавшаяся не в мусорной корзине, а в ящике стола, пришлась весьма кстати. Почти немыслимо получить отпуск в тот же день, но цена вышла мизерная — всего лишь двойная смена, и Артем посчитал, что овчинка выделки абсолютно стоит.

Свернув к дому, Артем осторожно втиснулся на стоянку между мокрыми от ночной росы соседскими машинами. Едва лишь фары уткнулись в зеленую загородку, отгораживающую маленькую лужайку перед домом, как в глубине постриженных кустов загорелись желтые глаза местного помоечного бандита — кота, укрывшегося от блестевших в ночном освещении струй поливальной системы. Приглушив двигатель, Артем не спешил выключать фары, заворожено следя за парой желтых светляков. Через секунду они исчезли, и Артем со вздохом выбрался из машины — ночная духота никуда не исчезла, несмотря на то, что район, в котором он жил, находился на высоте добрых трехсот метров, воздух оставался густ и недвижен, как и там, внизу, разве что не было нефтяной вони. Он открыл багажник и принялся разгребать всякое накопившееся барахло, освобождая место для Катькиных вещей.

— Здравствуйте, — услышал он позади себя женский голос.

Артем разогнулся. Справа от него стояла молодая женщина. Лицо ее оставалось в тени, и Артем не смог бы точно определить ее возраст — где-то между двадцатью и сорока. Как это всегда получается, что мгновенно узнают «русского», раздраженно подумал Артем, сам он почти никогда не мог определить по внешнему виду, кто есть кто. В следующий момент он сообразил, что выдала его полупрозрачная занавеска под задним стеклом с рекламой на русском языке. В другой раз Артем просто развернулся бы и ушел — не в его привычках было заводить случайные уличные разговоры с незнакомыми соплеменниками, особенно в непосредственной близости от новенькой тойоты, особенно в полдвенадцатого ночи, но было в облике женщины, что-то такое, что остановило его.

— Возьмите котенка, — женщина повернулась лицом к желтому свету уличного фонаря, и на Артема нахлынуло давнее воспоминание…

Ничто так не бередит память, как милостыня, поданная и неподанная…

Артем привык к бесконечной череде собирателей пожертвований, считавших, что выше Адара живут одни только богачи. Было столько статей в газетах, изобличавших бесконечных профессиональных вымогателей, с лицензией и без, что становилось тошно только от одного их вида. Он перестал обращать внимание и на уличных попрошаек, нападавших на перекрестках, считая эту профессию первой древнейшей. Лишь изредка Артем бросал случайно выбившиеся из кошелька и оказавшиеся в кармане монеты в кружку, почти всегда почему-то возле церкви, или в раскрытый футляр от музыкального инструмента, чаще скрипки, ведь скрипка на улице гораздо больше располагает к милостыне, чем что-либо другое, наверно, своим несоответствием уличной толпе, средиземноморскому шуму, запаху шуармы и фалафеля. А впрочем, кто ее поймет, задубевшую еврейскую душу…

Год назад они с Катериной и Мошиком, соскучившись по европейской архитектуре, природе и ресторанам, носились по Франции, стараясь не пропускать ничего примечательного по пути. Солнце косыми тенями уже садилось в конце того долгого удивительного дня, в котором было все: сказочный Сен-Мало, вымытый ночным дождем в нестерпимо ярких лучах утреннего солнца, как игрушка на морском берегу, маленький белый с красной палубой кораблик, борющийся с отливом и холоднющим ветром, постоянные попытки загнать Мошика внутрь, в тепло, но куда там. Свежайшие, прямо со льда мидии, дрожащие под каплями выжатого лимона, с молодым вином из старой деревянной бочки прямо у дороги, сколько душа пожелает, по совсем смешной цене. Щемящая радость оторванности и свободы, вкус другой, «заграничной», беззаботной жизни, прикосновение к судьбе вечного странника, приговоренного к постоянной неожиданности, подстерегающей за каждым углом. А вечером — Динан, с волшебным закатным освещением… Мошик, смертельно уставший от беготни по кораблику, без ума от знакомства с капитаном — накачанным молодым французом. Хорошо еще, что Мошик не понимал, как тот на скверном английском проклинал надоевшие каждодневные круизы с туристами из залива в открытое море и обратно, и с заносчивостью и презрением кричал на ловцов креветок и устриц, копошащихся на покрытых коростой лодках-синаго. Мошик засыпал, сидя на плечах, очарование и уют вечернего Динана были для него пустой тратой времени после красной палубы, соленой пены и морской фуражки капитана, свободно вертевшейся у него на голове.

Катерина отстала купить воды, а Артем двинулся в обход собора, в направлении которого они шли уже с четверть часа, и вышли, естественно, сзади. Артем, шагнув из-за угла, выступил из густой тени прямо навстречу закатному солнцу и на секунду замер от неожиданности. Прямо перед ним, прислонясь к линялой деревянной створке двери стояла ослепительно рыжая полная молодая женщина с шоколадным спаниелем на поводке. Артема ослепило не яркое солнце, и не золотоволосая женщина, находившаяся в тени, — его остановил взгляд этой француженки, в старом грязно-коричневом пальто и деревянной коробкой из-под сыра в руках с горсткой сантимов, взгляд, так похожий на взгляд терпеливо сидящего у нее в ногах рыжего спаниеля с человечьими глазами. Три пары глаз на мгновенье встретились в нарушение всех законов оптики, и Артем зажмурился, как человек, вышедший из густой тени на яркое солнце.

Опомнившись, Артем повернулся спиной к солнцу, или, скорее, пытаясь избежать взгляда, неясно, чьего более — женщины или спаниеля — осторожно перенес Мошика через голову и опустил на землю. Потом он вынул из кармана фотоаппарат, щелкнул Мошика, сонно и терпеливо стоящего перед собором, схватил его за руку и увлек, стараясь не замечать рыжую пару, в спасительно открывшуюся облупленную дверь. Они сделали круг в гулком полумраке — ничего запоминающегося. На выходе Артем высыпал в деревянную коробку из-под камамбера все попавшиеся в кармане монеты и потянул Мошика в сторону от вытянувшего морду спаниеля навстречу приближающейся с бутылкой воды в руках Катерине.

— Ты дал ей что-нибудь? — Катерина, как всегда, оценила ситуацию за полсекунды. Артем поспешно кивнул и сделал большой глоток. Только сейчас он понял, что готов был многое отдать за этот спасительный глоток воды — так пересохло в горле. Какая купюра, подумал Артем, может избавить от этого взгляда? Десять? Сто франков? Спаниель, нетерпеливо дергая ремешок, потащил женщину в сторону, и они исчезли за углом.

— …Что-что? — оторопело переспросил Артем — так его хайфская соседка напомнила француженку из Динана. Он только сейчас заметил рыжего котенка у нее на руках.

— Вы не возьмете котенка? — повторила женщина, просительно заглядывая ему в глаза. — У вас есть дети? Им, наверно, хочется котенка?

— М-м-м, — Артем поморщился как от головной боли, до того дешевым показался ему этот трюк.

— Ему сегодня исполнилось всего полгода, а он уже все знает, как надо себя вести. Дочка почему-то назвала его Артемон, ну как пуделя этого, а я зову его Артем — Тема, правда, ему идет это имя, правда?

— Да уж! — Артем фыркнул и протянул руку, чтобы погладить своего тезку.

…Вернее не совсем тезку, или, скорее, бывшего тезку…

Мишка был еще совсем кроха, когда они прилетели из Москвы в Хайфу, и последнее, о чем они с Катериной думали, так это об… обрезании. Задумались об этой процедуре они только за год до поступления сына в школу, когда хочешь — не хочешь, а пришлось отдать Мишку, а теперь Моше — Мошика в дошкольную группу. Проблемы начались чуть ли не с первого дня, но Катерина, со свойственным ей упорством, объявила войну конформизму и решила до конца бороться за сыновью крайнюю плоть. Сдалась она только под угрозой уже второго, к тому времени, перевода Мошика из сада в сад.

— Не хочу быть Моше! — заявил Мишка на следующий день после эпохального решения, что сын, впрочем, как и отец, за компанию, пожертвует частью мужского достоинства.

— А кем хочешь? — осторожно спросил Артем, косясь на Катерину.

— Эялем. — Мошик подхватил вилку и принялся жевать аккуратно нарезанный Катериной куриный стейк.

Артем под столом двинул Катерину по ноге. По всему было видно, что Мошик обдумывал это довольно давно — слишком невинной выглядела его физиономия.

— Может и фамилию сменить заодно, чтобы тридцать раз не возиться? — насмешливо спросил Артем.

— Можно, — серьезно согласился Мишка, не отрываясь от тарелки.

— И что ты придумал?

— Алон.

Катерина не выдержала и расхохоталась.

— А почему не Алони, например? — спросила она.

— Так солиднее, — сбить Мишку с толку было явно не легко.

— Твои гены, — сказал Артем Катерине уже в постели.

— Я-то с этим в шестнадцать чудила, а ему шесть, — от горшка два вершка, а туда же.

— Акселерация…

— Ага, конечно, вот мы с тобой болтаем чего не попадя, а он на ус мотает. Откуда, по-вашему, господин Дубинчик, он этого Алона выкопал?

— Эяль Алон и правда неплохо звучит, все-таки у ребенка не дурной вкус.

— Зато Артем Алон — просто потрясающе, — Катерина вонзила локоть ему в бок.

— По-моему, Артем Дубнов — будет ничего, хоть на афишу, и улица такая есть.

— Проще надо быть: писали бы Фридман, и дело с концом.

— Ну да, а имя взять Иван! Иван и Катерина Фридман — это звучит гордо!

— Слушай, иди ты! Ну, чего не сделаешь в шестнадцать лет, особенно, когда родители достанут. Я от Вики Виноградовой просто зверела тогда. Виноградова еще так сяк, а за Вику я родителей ненавидела. А уж классная наша: «Викто-о-ория, ответьте нам на вопрос…»— убить мало!

— Ладно, ладно, с Фридманом — ясно, а Катерина откуда взялась, неужели, только чтобы родителей позлить?

— Сам знаешь, я фамилию менять не хотела, институт, все-таки, то-се, а в милиции этой сидит… ну, сам же знаешь: «Какую фамилию будете брать, Виктория Иосифовна?» А один хрен, мать хоть и Виноградова, а все равно — еврейка. И смотрит, блядь такая, думает я… А я ему и говорю: «У нас, в России, традиция по отцу называться, так что вы уж — Фридман пишите, да, а имя я Катерина возьму, по своему конституционному праву.» «Ну что ж»,— говорит, — «Екатерина Иосифовна, поздравляю вас с…» А я ему: «Не Е! А Катерина Иосифовна, классику читать надо, нашу, русскую, Островского!» Ну, полный финиш, хорошо, что кто-то в комнату зашел, не знаю, чем это могло кончиться.

— Молодая была, горячая…

— А я и сейчас не холодная, отрежут тебе лишку, мне-то что делать?

— Катериной Алон будешь!

— Ну, это — фиг вам! Знаешь, Темка, я Катериной себя хорошо чувствую, есть в этом что-то, вот подумать, действительно, первое попавшееся тогда ляпнула, как дура, а потом успокоилась, Катерина — Катерина и есть.

— А с Мишкой что будем делать?

— Хочет Эяль — Эяль, хочет Алон — пусть будет Алон, может, и лучше, я на это не злая. Может, он больше ответственности будет чувствовать за свои решения.

— В шесть лет-то… Я, пожалуй, тоже все сменю, а то три разные фамилии в семье — слишком много. Мне Эхуд Алон нравится.

— Да хоть Игаль Алон, как улица, а я уже на всю жизнь имен наменялась, хватит уже.

— Так клиентам легче будет, для них Катерина, небось, слишком длинно.

— Во-во, в банке, первое время, никак привыкнуть не могла, думаю, все: как придет мужик, так за вырез таращится, а потом заметила, что и бабы тоже норовят. Так это они, козлы, имя по полминуты читают, а кто не первый раз, те привыкли уже — «Шалом, Катер-рина».


Александр Тарнорудер Ночь — царство кота | Ночь - царство кота | cледующая глава