home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



14

— Чемоданы кто укладывал?

— А что, плохо уложены? — Катерина изобразила искреннее недоумение.

Девица из службы безопасности запнулась и внимательно на нее посмотрела. Катерина демонстративно оглядела свои потрепанные чемоданы. Девица принялась демонстративно листать катеринин паспорт.

— Скажите, пожалуйста, кто укладывал ваш багаж?

Так-то оно лучше, подумала Катерина.

— Я. (Черта с два я укладывала, муж у меня на что?)

— Скажите, пожалуйста, вам кто-либо передавал какие-либо предметы?

— Нет. (Как же, как же, полчемодана всякой дрянью забита!)

— У вас есть российское гражданство?

— Нет. (Не твое собачье дело, по какому паспорту я московскую таможню буду проходить.)

— Приятного полета, — девица добралась в катеринином паспорте до полудюжины въездных-выездных отметок.

— Спасибо, — Катерина двинулась к стойке регистрации Эль-Аль.

Она с отвращением оглядела очереди в кассы дьюти-фри и пошла разыскивать кресло подальше и потише. Где там — в августе потише только в багажном подбрюшье самолета, но никак не в Бен Гурионе. Хорошо, что Мишку дома оставила, подумала Катерина, только его здесь не хватало. Просто не захотелось везти его в Москву, не захотелось и все тут! Да и Артему надо бы отдохнуть, а то еще год без отпуска пропахал бы, а так с Мишкой пару недель посидит, не будет дышать нефтезаводной дрянью. И в Москве спокойнее будет — Мишка только Михал Давыдыча боится, а с остальными что хочет делает, а из ее родителей, и не видевших его почти что, и вовсе веревки совьет.

В «Боинге» ей досталось место у прохода рядом с мужиком с огромным кольцом на мизинце и его женой у окна. Несмотря на присутствие жены, мужик пялился совершенно непристойно, и Катерина отвернулась в сторону. Но передышки хватило ровно до следующей порции пассажиров — через проход на нее залыбилась еще более отвратительная харя, и пришлось просто закрыть глаза и притвориться спящей. Спать не хотелось совершенно — хватило четырех предутренних часов, и в голову полезли разные дурацкие, неподходящие к обстановке мысли. Девку хочу, подумала Катерина, походить бы несколько месяцев с пузом — не лупились бы эти жлобы.

А все-таки усталость взяла свое, и Катерина проспала почти до самой Москвы, пока Московский Военный Округ не надавил на уши тройным кольцом ПВО. Судорожно сглатывая, Катерина, наконец, призналась себе, что она не хочет в Москву, что она боится этого города, этой страны, они ей чужие, несмотря на почти тридцать лет жизни. Школа, институт, бульвары, метро, дом, родители — ничто не могло ни на сантиметр придвинуть поближе отторгнутую навсегда действительность. Она боялась этой встречи с Россией, чужой, в общем-то, страной, всегда бывшей ей чужой, холодной, колючей, неласковой, вытесненной из повседневной жизни уже почти семь лет, временным (или постоянным?) местом прописки родителей, воспоминанием детства, не всегда приятным, но всегда детства, с налетом тайн и надежд.

Она боялась этой встречи, повторения былых страхов, страхов молодости, она совсем не хотела, чтобы Мишка почувствовал ее беззащитность, растерянность, незнание действительности. Франция, Англия — это другое, везде одни и те же правила, России неписанные, странные в этой азиатской стране, с завидным постоянством ею отторгаемые, такие естественные в любом другом месте, но только не здесь.

Паспортный контроль одним своим видом вызывает чувство вины, ощущение беззащитности перед органами, душное воспоминание о начале восьмидесятых, связанных с безысходностью. Хочется сразу сдаться властям, непонятно почему и зачем. Черт с ним, с паспортом, хотя вот оно, российское гражданство, не надо платить лишнюю сотню долларов — только бы не иметь с ними ничего общего — но и израильский паспорт не дает чувства уверенности. А за дверями объятия, поцелуи, слезы, причитания — все как положено в приличной еврейской семье.

«На-хер! На-хер!» — кричали пионеры и махали красными галстуками.

Странный вид имеет Москва после семи лет отсутствия. Странно после новой «Тойоты» сидеть в старенькой дребезжащей «девятке», которая одна, пожалуй, не изменилась. Слева прошлое — справа настоящее, или нет, справа прошлое — слева настоящее. Катерина запуталась в действительности, махнула на все рукой и решила ничему не удивляться и ни на что не реагировать. «Когнитивный диссонанс» — пришло на ум модное слово. Москва?! Москва!? — никуда от нее, чертовки, не денешься, подумала Катерина и неожиданно почувствовала себя дома. Просто она попала в параллельный мир, в котором тоже был ее дом, совершенно другой мир с совсем другими законами физики. А самолет — это, как его, трансгрессивный туннель, шагаешь и попадаешь в другую действительность, но и та прошлая действительность не менее реальная, чем эта, и жизнь в ней — совсем другая жизнь.

Западло коренной москвичке ходить по Москве туристкой, да что поделаешь, нужно какое-то время пересилить собственные воспоминания. Непросто шагнуть из девяносто первого в девяносто восьмой, да еще в Москве. Кто пробовал, тот поймет, а нет — нечего и объяснять. Выбравшись из метро Кропоткинская, Катерина не сразу поняла, где она находится: выход из метро окружали пестрые торговые павильоны, а вместо привычного бассейна «Москва» сверкали свежей позолотой купола храма Христа Спасителя. Большущий щит призывал граждан раскошелиться и жертвовать деньги на храм. Храм еще не открыли, вовсю шли отделочные работы, и Катерина решила, что раскошеливаться она не будет. Солнце уже припекло довольно порядочно, и выходить к реке на набережную не захотелось. Она медленно шла по Гоголевскому бульвару в направлении Никитской, в тени все тех же деревьев, мимо все тех же пенсионеров на скамейках, голубей, как в каждой приличной европейской столице. Господи, можно наслаждаться этим городом, когда не надо бороться за существование, когда август все же август, но нет изнуряющей средиземноморской жары, кусок пластика в кармане — современные деньги, пока еще редок в местном пейзаже, и можно позволить себе многое, играть иностранку, хоть морда все равно выдает, а все-таки приятно. И Гоголь, подумала Катерина, зайдя в знакомый дворик, сидит все там же, не поперли еще охальника русской жизни — старый сидящий печальный Гоголь был ей, как старой москвичке, дороже нового, победно стоящего. Никитский бульвар завершился одноименными воротами, театром и площадью, начался Тверской, и она, наслаждаясь тенью и родной настоящей старой московской архитектурой, медленно приближалась к ярко освещенному солнцем Есенину, вокруг которого носился молодняк на роликах.

— Катька!?? — прозвучал голос где-то сбоку.

Катерина оглянулась, но не признала его обладательницу. На скамейке поодаль от памятника под деревьями примостился ряд старух в платках, а довольно молодой женский голос не вязался ни с одной из них.

— Катька, это я, Таня!

Голос принадлежал крайней старушке, то есть, как теперь поняла Катерина, еще не старой женщине, сидевшей с краю.

— Танька?

— Да я. Я!

«Черт!» — подумала Катерина, только Таньки не хватало для полного счастья — такой день испортить. Танька Черноус была ее закадычная подруга на первом курсе, с которой они потом вдрызг разругались. Умненькая девочка, дочка лимитчицы из Курска, Танька легко прошла в престижный московский ВУЗ и сразу приступила к выполнению своей сверхзадачи. «Я здесь не останусь, Союз — это не для меня», — заявила она Катерине, признав в ней еврейку чуть ли не на первой лекции. В семьдесят девятом это было модно, евреи еще почитались надежным средством передвижения, и в нефтяном ВУЗе раскинуть сети ничего не стоило. В восьмидесятом, когда все круто изменилось, Танька резко порвала с их невыездной компанией, и не только порвала, но сменила вектор на прямо противоположный и связалась с палестинцами. На лекциях и семинарах ей устраивали обструкцию, комсомолка Черноус жаловалась на бюро организации и в партком, но пала жертвой советской пропаганды, считая всех арабов богатыми шейхами нефтяных эмиратов. Танька трепала всем встречным о скором замужестве, но палестинцы спешку за хорошее качество не считали, что, впрочем, не мешало им пользоваться ее энтузиазмом в постели.

Где-то в середине четвертого курса Танька исчезла — ходили слухи, что ее убили из ревности какие-то арабы, потом говорили, что не убили, а только покалечили, потом, что Танька сама, на любовной почве, пыталась покончить с жизнью, но неудачно. Истина оказалась гораздо прозаичнее, ее прижало машиной к стене, совсем легко, на первый взгляд, но потом оказалось запущенное повреждение позвоночника, и Танька Черноус постепенно оказалась прикованной к креслу. После долгого перерыва она появилась только на госэкзаменах, в кресле, в сопровождении мамы — арабы, ясное дело, отвалили.

Катерина почувствовала себя виноватой, она только сейчас заметила стоявшее сбоку за скамейкой инвалидное кресло и поняла, что оно — танькино.

— А мне врали, что ты уехала, — это были первые Танькины слова, когда Катерина примостилась рядом на краю скамейки.

— Я и уехала.

— Да бро-ось ты-ы! — протянула Танька. — Шмотки и здесь можно купить.

— В Израиль. Я сейчас просто в отпуске, предков навещаю. Может, паспорт показать, если не веришь?

— Покажи! Никогда еврейский паспорт не видела.

Покопавшись, Катерина протянула ей паспорт. Танька осторожно взяла в руки свою былую мечту жизни.

— А я тоже в Израиль еду ровно через две недели, тридцатого, не веришь? — она небрежно протянула паспорт обратно, и Катерина, под настороженными взглядами остальных, настоящих бабок, убрала его в сумку.

— Тур или в гости к кому?

— Ты не поверишь — почти детективная история. Меня Набиль разыскал!

— А кто это, Набиль?

— Как это кто? Жених мой бывший. — Танька была уверена, что пол-Москвы, или по крайней мере «керосинки», просто обязаны знать палестинца Набиля Абуда — Танькиного жениха. — Долго разыскивал, мы ведь с маманей переехали, и телефон поменялся. А нашел. Он теперь в Палестинском Государстве большой человек.

— Ну, уж, — Катерина скривилась, — нет такого государства, только автономия есть, а про Абуда я ничего не слышала…

— Нет, так будет, а Набиль в какой-то тайной службе работает, засекречен.

— И он тебе это сразу с ходу рассказал?

— А что? Я ему не чужая.

— Так все пятнадцать лет и разыскивал?

— Семья у него, жена, детей пятеро, а тебя, говорит, забыть не могу.

— И это он тебя к жене и пятерым детям в гости приглашает?

— Не в гости, а лечиться, говорит, спину тебе вылечим, за счет государства, как помогавшей движению. Теперь, говорит, такое лечат, лазером.

— А где он живет, твой Набиль, в каком городе?

— Он называл какой-то, но я не запомнила, название какое-то чудное, жерех — не жерех, не помню.

— Иерихон?

— Во — во, похоже, только он как-то по-другому произнес.

— Джерихо?

— Нет, по ихнему как-то, ну да черт с ним. А ты-то как, где работаешь?

— В банке.

— Здорово! Они же такие бабки платят! Надо же, в Израиле и в банке! У тебя машина — иномарка, небось.

— У нас все иномарки, Израиль своих не выпускает.

— Дела…

— А ты как, работаешь где?

— Какая там работа, здоровым не хватает. Как социализм отменили, так все и покатилось. У меня пенсия, первой группы, маманя тоже уже два года к зарплате пенсию получает — живем. Нам много не надо. Набиль обещал кресло новое купить, ортопедное, с этим, говорит, старым, неудобно на людях показаться. А ты где живешь?

— В Хайфе.

— А что не в Тель-Авиве, квартиру там дали, что ли?

— Какое там дали, сами купили, три комнаты.

— Это ж какие деньги надо иметь…

— А у нас и нет.

— А на что купили тогда?

— Ссуда из банка, теперь выплачивать почти всю жизнь.

— А Хайфа — это где, к северу от Иерусалима или к югу?

— На север, а что?

— Да Набиль говорил, что он к северу живет, может я в гости заеду, пригласишь?

— Конечно, приглашу, — Катерина не верила ни одному Танькиному слову. — Когда, ты сказала, летишь?

— Тридцатого. Компания еврейская, смешно так называется Алаль.

— Эль-Аль.

— Во-во, правильно, Элаль. Хочешь, билет покажу? Я его с собой ношу, а то никто не верит, бабульки, вон, даже и сейчас не верят, говорят, вру, а они кроме билета на электричку да на трамвай ничего не видели.

Танька проворно вытащила из сумки довольно уже засаленный билет и протянула Катерине. Билет был действительно на тридцатое августа, на рейс Эль-Аль в Тель-Авив и обратно. Тот же полет, что и у Катерины. Выпущен в Израиле каким-то агентством Нассер Турс. Обратной даты не было. Ну да, понятно, подумала Катерина, лечение непонятно сколько займет. Понятно — непонятно, понятно — непонятно… Сказать, что летим одним рейсом или не надо? Лучше не надо, только в Шереметьево надо быть начеку, а там, может, пронесет — в самолете не встретимся. Как же, не встретимся, самолет-то небольшой, неудобно получится. Наверное, стоит прямо сказать, что вместе летим.

— Брывэт!

Катерина вздрогнула: к ним подошел чернявый парень в хороших кроссовках, джинсах и клетчатой рубашке, похожий на азербайджанца, если бы не был арабом. Внешность вполне рыночная, оглядела его Катерина, если бы не это знаменитое арабское «б». Только вот грузинский акцент зачем?

— Познакомься, Махмуд, это моя институтская подруга Катерина. Катерина, это Махмуд.

— Махмуд. — Парень оглядел Катерину с интересом.

Начинается, подумала Катерина, ничего не ответив.

— Ну, мне пора, — Катерина решительно встала, поблагодарив судьбу за вовремя прерванный разговор, — счастливой поездки.

— Пока, может свидимся еще когда, — Танька схватила Махмуда за руку. — Ну что, Махмудик, готово?!

— Готово. Бойдем, сядешь, скажешь, если что не так. Нэт, лучше тут сыды.

Оглянувшись, Катерина увидела, как Махмуд махнул кому-то рукой, и с проезжей части через переход прямо на середину бульвара вскарабкался миниван-мицубиши. Бабки гомонливо запротестовали.

— Дэвушка, ынвалыд, хадыт не может, ныкто бомоч не хочэт, адын Балэстын бомогает, совест нэ у кого нэт. — Махмуд, как и положено, сам перешел в наступление.

Еще двое, одетых в ту же униформу, что и Махмуд, откатив дверцу минивана вытаскивали новое инвалидное кресло. Тут же появилась милиция, только в какой-то другой, новой форме, и потребовала у обитателей минивана документы. Танька, заметив, что Катерина еще не совсем исчезла из вида, принялась делать отчаянные жесты. «Ну, уж нет, — сказала себе Катерина, — только милиции мне не хватает для полного счастья», — она махнула Таньке в ответ и пошла дальше по бульвару.

Какой-то сюр, подумала Катерина: через двадцать лет палестинцы отыскивают заморочную дурочку, чтобы везти ее в Израиль лечиться, оплачивают билет, лечение, пребывание — не бывает. Так не бывает! Или они хотят получить с этого какие-то политические дивиденды? Раструбить всему свету — смотрите, мол, какие мы гуманисты, а не террористы совсем. Но почему именно русская девка, а не из какой-нибудь Рамаллы или Шхема, или Шуафата, например, или Джебалии? Катерина догуляла до Сретенского бульвара, вышла на Чистые Пруды, но так и не решила головоломку. Она спустилась в метро, чтобы ехать к себе на Ленинский, но вдруг, замешкавшись, чуть не наткнулась на клетчатую рубашку. Ту самую клетчатую униформу арабских хлопцев из минивана. Глупости, подумала Катерина, совпадение, но неприятный осадок остался. Она вышла из вагона на «Ленинском проспекте», направляясь домой, в тот самый сталинский дом, где бывший магазин «Спартак», как боковым зрением снова заметила клетчатую рубашку.

Катерина испугалась, то есть по-настоящему испугалась. Она выбралась на поверхность через дальний выход и шла по направлению к дому, отчаянно размышляя, что предпринять.

— Слежка? — спрашивала она себя саму.

— Но зачем? — не могла она ответить на поставленный вопрос.

— Или показалось? — следовало с одной стороны.

— Но столько одинаковых рубашек — это слишком! — отвечали с другой.

— Эксперимент? — спросили с одной стороны.

— Эксперимент! — ответили с другой.

Переход от бывшего магазина «Диета» к бывшему магазину «Спартак» занял целую вечность. Назойливо продавали какие-то газеты, назойливо совали какие-то листовки и брошюрки, назойливо просили милостыню. Катерина, превозмогая себя, (уж лучше поверху, никогда больше через этот переход) добралась до той стороны Ленинского, быстренько, перескакивая через ступеньку, выпрыгнула наружу и спряталась над лестницей за двумя телефонными будками.

Клетчатая рубашка, озираясь, выплыла на поверхность.

На счастье Катерины прямо напротив будок остановился частник, высаживая пассажиров, и она, не дожидаясь расчетов, влетела в «жигуль» с левой стороны, не обращая внимание на шарахнувшийся в сторону троллейбус.

— Большая Ордынка! Пожалуйста! — взмолилась Катерина, и водитель сорвался с места, как ошпаренный — одного опытного взгляда в зеркало ему хватило, чтобы понять, что пахнет хорошим заработком.

— Госпожа Фридман, вы хоть знаете, что сейчас творится в Москве, да и вообще в России? — спросил служащий посольства, выслушавший ее историю, надо отдать ему должное, не перебивая.

— Что творится?

— Да черт знает, что творится, рубль упал вдвое, стоял-стоял год почти, а сегодня упал. Вы хоть можете себе представить, что значит, когда, скажем, было у вас в кармане сто рублей, вы на них месяц жить собираетесь, а их вдруг половина осталась, и что вам еще две недели делать — не представляете, и никто не представляет. Целая страна не представляет, да еще такая, как Россия.

— Могу, — Катерина могла хорошо себе представить, как шекель падает за ночь не на десять процентов, как бывало, а на целых пятьдесят, и им нечем платить за квартиру, или еще того хуже, нечем возвращать за нее ссуду.

— А я думаю — не можете, — молодой человек в желтом попугаистом клетчатом галстуке поднялся с кресла, — идемте.

Он завел Катерину в небольшой холл и включил телевизор. На экране толпа осаждала запертую дверь какого-то банка. Картинка сменилась на другую, аналогичную, потом еще раз, и еще раз. Катерина поняла, что действительно в Москве происходит что-то странное.

— Ну а мне-то как быть? — спросила она упрямо.

— А никак — поезжайте домой и не волнуйтесь так, скорее всего, это вам показалось.

— Ничего себе, показалось! Я что, из психбольницы сбежала? — закаленная израильской действительностью Катерина не собиралась сдаваться. — Я хочу говорить с офицером безопасности посольства. Если вы не понимаете, то может, он меня поймет.

— Его сейчас нет, вам, возможно, придется ждать до позднего вечера, да он вообще может здесь сегодня не появиться.

Ну-ну, подумала Катерина, я так клиентов к директору отделения банка не пускаю — плавали, знаем, не на тех напали.

— Я, знаете ли, подожду, здесь посижу, на диванчике, и посплю, если надо.

— Это — как это, поспите? Не положено посторонним в посольстве находиться.

— По-моему, это вы посторонний, а я гражданка Израиля, и из Израильского посольства, когда я прошу помощи, меня выставить никто не может, а если попробует, то в Израиле суд есть, и совсем не такой как в вашей России. — Катерина шкурой почувствовала, что попала в точку, не просто в точку, а в самое яблоко.

Галстук потерялся, и что делать дальше, просто не представлял.

— Шалом, — прозвучал сзади голос без малейшего налета акцента, и Катерина поняла, что дальше будет легче.

— Привет, — ответила она нейтрально.

— Я хочу поговорить с гверет на четыре глаза, — русский был тоже почти без акцента, но Катерина не удержалась и засмеялась.

— Знаю, что не правильно, просто слово забыл, улыбнулся стриженый по короткой моде ШАБАКа (полубокс и спереди покороче) парень.

— Наедине, — поправила его Катерина.

— Правильно, наедине, — полубокс сделал галстуку презрительное по израильским меркам движение рукой. Я слышал ваш рассказ, вы извините наши правила, но мне кажется, что вы сильно ошибаетесь, к тому же, у вас сильны предрассудки против палестинцев — наших партнеров, кроме всего прочего, по мирному процессу.

Катерина ждала продолжения.

Полубокс ждал ее реакции.

Не дождавшись, полубокс продолжал:

— Послушайте, вы, наверное, «русскую» прессу в Израиле читаете, так ведь? А она к палестинцам не слишком расположена. Но ведь существует и другое мнение. Вы ведь не будете отрицать, что существует в нашей стране совершенно другой взгляд на конфликт и отношения с палестинцами?

Катерина помотала головой.

— Правильно, — полубокс перешел на иврит, — я проверил по компьютеру: госпожа Татьяна Черноус действительно получила у нас визу на въезд в Израиль с целью лечения, по официальному приглашению Набиля Абуда, жителя автономии, женатого, отца пятерых детей, не состоящего на учете в органах (он так и сказал: «в органах»), в прошлом учившегося в Москве.

— Но…

— За нее, как положено, внесен денежный залог, куплен обратный билет…

— Без даты!

— Да, без даты, но срока лечения никто не знает, даны нотариальные гарантии и оформлена страховка, как положено…

— И вы верите в эту туфту!!?

— Послушайте, Катер-рина, вы изначально предполагаете в арабах врагов, не так ли, а что, если далеко не все — враги, и также, как вы и я, способны на добрые чувства, переживания, заботу о ближнем? Представьте на минуту, что приглашает Татьяну Черноус не араб Набиль, а еврей Миша, тоже с ней учившийся в институте. Можете? Ведь тогда все нормально, никаких вопросов?

— Не могу!

— Почему?

— Нет у еврея Миши таких денег, Татьяну Черноус в Израиле лечить, ему бы за квартиру расплатиться, а у Набиля — и подавно нет.

— Зато у автономии есть, но и они тоже не дураки, на Черноус у них большие планы имеются, мы проверили по своим каналам, гуманитарную кампанию развернуть. В смысле рекламы нам, кстати, у них есть чему поучиться.

— А если они бомбу в самолет, вместе с Танькой Черноус? Хорошая реклама получится, а?

— Знаете, я все-таки верю в отряд безопасности Эль-Аль, это годами доказано. Кстати, с ней еще двое человек летят, знакомые этого Набиля.

— А сам он? — Катерина непроизвольно улыбнулась.

— Сам он летит на неделю раньше, двадцать третьего.

— Вот видите!

— Ничего я не вижу, хватит глупостей. То вам преследователи мерещатся, то заговоры везде, меньше газет надо читать.

— Двадцать третьего, говорите?

— Да.

— Спасибо.

Катерина вышла из посольства со сложившимся решением менять билет на двадцать третье. Пусть родители и обидятся — придумаем что-нибудь.


предыдущая глава | Ночь - царство кота | cледующая глава