home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



17

Нинетис, в дорогой одежде, украшенная тяжелыми золотыми браслетами и ожерельями, возлежала на мягком невысоком ложе, установленном в тени полога на палубе, и разглядывала реку. Перед ней стояли кувшин с водой и чаша с фруктами. Рядом, на солнце, стояла рабыня, терпеливо ждущая распоряжений. Шум стоял неимоверный — река была запружена фелюками и кораблями самых разных форм и размеров, но их корабль выделялся и величиной, и богатством резьбы и украшений. Ветра не было, и корабль медленно дрейфовал вниз по течению вместе со своими менее родовитыми соседями, поскольку гребцы не смогли бы опустить на воду весла из-за тесноты. Казалось, окружающие стремятся произвести как можно больше шума и треска: дудки, трещотки, свистки, барабаны, странные устройства, которым и названия-то не подобрать — все шло в дело. Сестры, разодетые так же, как и она, подскочили со смехом, подхватили под руки, закружили в бешеном веселом танце.

— Ты что, сестрица, скучаешь? В семнадцать лет самое время о женихе подумать, тебе вон повезло — праздник как на заказ, а на нас, старух, уже и не смотрит никто, одна и надежда, что племянницы Фараона.

— Точно, Нинетис, — подхватила вторая, — будешь сидеть в стороне и стесняться — время-то и пройдет.

— Оставьте ее, — вступился Хори, — не хочет, так нечего и заставлять.

— Тебе, Хори, хорошо так говорить, ты кого только пальцем поманишь — сама к тебе прибежит, правда, Абана?

— Майатис, ты еще так молода, а уже сейчас в трауре — танцуй, радуйся; да стоит мне только моргнуть — любой будет твой, только, чур, с Абаной не делить. А за Нинетис вы не беспокойтесь — нет того, кто перед ее красотой устоит.

— Не надо так, — Нинетис прильнула к Хори, — они же не виноваты, что похожи на Ахмеса, а матери я совсем не помню — все говорят, что она была красавица.

— Отец говорит, что ты — вылитая мать, а если так, то никто с ней не мог сравнится!

— Сестры не могут тебе простить, что ты отнял у них мать. Они говорят, что если бы отец не настоял, вся наша жизнь пошла бы иначе, Фараон приблизил бы свою дочь, и мы бы жили в Бубастисе, во дворце Фараона, а не на краю света.

Нинетис прижалась сильнее и почувствовала, как Хори напрягся, как непроизвольно шевельнулось его мужское отличие, как он дернулся, застеснялся самого себя и попытался отстраниться от нее, но очень осторожно, чтобы не оттолкнуть. Нинетис отпустила брата и сделала вид, что ничего не заметила.

— Ох, Нинетис, — Хори преодолел свое возбуждение, — ты слишком добра ко всем, совсем как наша мать.

— Можно подумать, ты видел Бактре, — Нинетис кисло усмехнулась, — если на то пошло, то это я ее видела, хоть и совсем не помню.

— Ты очень на нее похожа — так говорит Юсенеб.

— Этот надменный старый раб… что только ты в нем нашел?

— Долго рассказывать, но ты его узнаешь по-настоящему, поверь мне. Дело даже не в этом: ты не желаешь видеть в людях зла, а ведь сестры ТЕБЯ ненавидят. Да и отец старается не замечать, то ли ты слишком напоминаешь Бактре, то ли разочарование было столь сильно. Вместо тебя должен был родиться я, а когда все-таки появилась ты, третья дочь, то Ахмеса выставили на посмешище: что за правитель — наследника сделать не смог. Сестер он с рождения не замечает, а на тебя, особенно в последнее время, просто смотреть не может — так ты похожа на Бактре. Абана с Майати этим только и пользуются — неужели тебе все равно?

— Ну, может, они не такие красивые, но они нам сестры.

— Нинетис, я не пророк, но могу предсказать тебе будущее. Стоит Осоркону лишь взглянуть на тебя, как ты займешь в его сердце место умершей младшей дочери, которую он сам отправил с глаз долой, тогда как оставшиеся дети мечтают лишь о его смерти. Он осыплет тебя почестями и подарками, и тебя возненавидит вся столичная знать, которая если о чем и думает, то только о власти.

— А ты не мечтаешь о власти?

— Я — это совсем другое дело!

— Ну конечно!

— Я создан для власти, я это знал с рожденья!

— Мальчишка из провинции…

— Мне дан был знак, видишь лилию на плече? — Это знак деда, погибшего брата Осоркона.

— Хори! Это пятно у тебя с детства — помнишь, как мы играли, пока Юсенеб не запретил. Он сказал тогда, что тебе надо готовиться, а не заниматься глупостями, которые могут напортить. Всего-то — провести линию по телу между двумя родинками, а как он тогда взбеленился, мол, нечего дотрагиваться, где не надо.

— Он был прав тогда…

— Но ведь мы были дети, у меня до сих пор никого нет ближе тебя!

— Не насчет наших игр, — он был прав, когда хотел, чтобы я готовился выполнить свое предназначение.

— О Боги! Какое предназначение, Хори?

— Стать Фараоном.

— Тише! Что ты мелешь? Ты — Фараоном?

— Почему бы и нет, я сын его сына.

— Приемного, которого он не видел лет двадцать, а тебя — и подавно. Да и собственных детей у Осоркона не мало, а внуков просто не счесть. Я бы, может, и сделала тебя Фараоном, если пообещаешь мне одну вещь, — Нинетис улыбнулась.

— Какую?

— Пообещай — тогда и скажу.

— Обещаю, — хмуро произнес Хори, не заметив игривого настроения сестры, — так что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты глупости больше не говорил, что хочешь стать Фараоном.

— Я?! Глупости?!! Да может, мне нет равных во всем Египте!

— Хори, какая муха тебя укусила? Я тебя не узнаю, ты таким не был, или близость столицы кружит тебе голову? Что случилось, что дает тебе право так говорить?

— А вот что…

Хори взмахнул рукой и щелкнул пальцами. Тотчас подул свежий бриз и громким хлопком наполнил безжизненный парус. Корабль рванулся вперед, подминая под себя и круша неповоротливые крестьянские фелюки. Вопли ужаса смешались с криками восхищения. Нинетис, казалось, лишилась дара речи. Через несколько минут окружающие опомнились и расчистили путь странному кораблю, мчащемуся при полном отсутствии ветра прямо к Фараоновой пристани Бубастиса.

— Чудо! Чудо!! — неслось со всех сторон, и утихшие было от неожиданности трещотки загремели с удвоенной силой.

Впрочем, обитатели необыкновенного корабля совсем не обрадовались чуду: команда, включая рулевого, подумала, что согрешила перед кормчим Великой Реки, и пала на палубу ниц, ее примеру последовали слуги. Абана и Майатис, надо отдать им должное, совершенно бледные, намертво вцепившиеся в борт, но не подающие других признаков беспокойства, стояли ближе к носу, молча наблюдая за беготней, поднявшейся на стремительно приближавшейся пристани. Толпа быстро росла, и шум все усиливался, пока самые первые, занимавшие лучшие места, не сообразили, что несущийся корабль вот-вот врежется в пристань на полном ходу. Отчаянный крик заглушил собой праздничный шум, но когда до страшного крушения осталось лишь мгновение, корабль встал как вкопанный, захлестнув пристань огромной волной и послав лежащих на палубе матросов кувырком к борту, не выдержавшему удара покатившихся тел и проломившемуся под их тяжестью. Упавшие с пристани, смешавшись с упавшими с палубы, барахтались в воде под хохот и улюлюканье быстро пришедшей в себя толпы.

— Что случилось? — хромая и потирая ушибленный бок, на палубу выбрался Юсенеб и уставился на проломленный борт.

— Ничего особенного… — глядя на суматоху, Хори сообразил, что пора вмешаться и навести порядок. — Пошевеливайтесь!! Ваш господин хочет сойти на берег, а вы так и будете валяться на палубе!? Лестницу, живо!!

— Хори, что это было? Ты можешь вызвать ветер?.. — начала было Нинетис, но замолчала с приближением Юсенеба.

— Какой еще ветер? — с сомнением спросил Юсенеб.

— Ветер послал Повелитель Нила, а я лишь попросил его это сделать, — Хори покосился на Юсенеба, который постепенно начинал понимать происходящее.

Толпа бесновалась: облитые священной нильской водой свидетели подлинного чуда, на себе почувствовав дыхание богов, легко впадали в экстаз. Выбравшиеся на пристань гребцы лишь подливали масла в огонь, но не спешили вернуться на корабль, где их удержавшиеся на палубе товарищи под крики старшего и свист бича готовили лестницы для спуска на берег. Остальные лодки держались в отдалении, не решаясь приблизиться к странному кораблю. Самые ловкие из рабов быстро смекнули, что лучшего момента сбежать от господина, затерявшись в столичной толпе, может и не представится, а правдивые рассказы «с ТОГО корабля» помогут прокормиться некоторое время.

Старшие сестры, презрительно оттолкнув старого слугу, но с налетом недавнего страха, обступили Хори, разом защебетав.

— Что это было?

— Ты говорил с Повелителем Нила?

— Ты можешь вызвать чудеса?

— Откуда этот ветер?

— Хори!!

— Оставьте его!! — вмешалась Нинетис, и, странное дело, старшие сестры послушались ее мгновенно. — Ну-ка пойдем! — Нинетис схватила Хори за руку и потянула вниз, в каюты.

— Рассказывай! — потребовала Нинетис, когда дверь за ними захлопнулась. — Я жду!! — повторила она нетерпеливо.

Хори молчал. Крики на палубе нарушали тяжелую тишину, заполнившую господскую каюту. Светло серые глаза Нинетис становились то нестерпимо зелеными, то в них открывалась черная бездна, то, как сейчас, проявлялась кошачья гипнотическая желтизна, парализующая волю. Эти глаза ее матери Бактре с самого рождения поставили Нинетис отдельно.

— Еще одна кошка, такая же, как и ты, — только и промолвил Ахмес, когда впервые увидел свою третью дочь. Бактре, еще не оправившись после родов, поспешила забеременеть вновь. Она почти не вставала все девять месяцев, но на четвертые роды сил уже не хватило. Прошел слух, что маленькая Нинетис выпила из матери все соки. Слуги опасались Нинетис, сестры чурались ее, родной отец, видя в совсем маленькой девочке свою умершую жену, не смог преодолеть собственной растерянности и старался не замечать младшей дочери. Лишь Хори, инстинктивно чувствовавший в ней равную самому себе, считал Нинетис первым и лучшим другом, так что она, тихая господская дочь, просидела все свое детство в дальнем углу, внимая словам старого Юсенеба, подчеркнуто ее не замечавшего, наверное, следуя древней традиции своего народа.

Как и два года назад, когда Хори впервые познавший женщину, прибежал в растерянности искать поддержки у сестры, она не проронила ни слова. Она молчала, пока Хори рассказывал, что произошло с ним в последние сутки, когда он, прекратив метаться туда и обратно по каюте, закончил свое повествование, и облегченно опустился на покрытую ковром банкетку, молчала, когда в каюту спустился Юсенеб, и сказал, что все готово для спуска на берег.

— Хори, — промолвила Нинетис чуть слышно, — будь осторожнее.

Осоркону сразу же донесли о чудесном плавании корабля Ахмеса, и он, поразмыслив, приказал своему церемониймейстеру с командой отправляться на берег и лично препроводить гостей во дворец. Старый Осоркон сразу же почувствовал признаки смуты, которая, впрочем, всегда сопровождает всяческие чудеса. Вооруженная свита была нужна ему не столько, чтобы приветствовать сына давно умершей дочери, а лишь своим присутствием приструнить особо ретивые головы. Он слишком долго правил: его дети состарились, его повзрослевшие внуки, привыкшие в детстве к баловству и щедрым фараоновым подаркам, теперь откровенно желали его смерти, чтобы успеть насладиться властью. Становилось все труднее отражать набеги соседей, пытавшихся тут и там не только найти слабые места на границах его царства, но и проникнуть внутрь, купить его когда-то любимых внуков, а теперь наглых молодых людей, готовых продать Египет всего лишь за призрак власти. Осоркон стал суеверен, окружил себя предсказателями, не делал без них ни шагу, а когда очередной оракул, следуя больше сплетням из дворца, нежели божественному провидению, предсказал падение Египта от руки Фараонова наследника, и вовсе перестал доверять кому бы то ни было — он больше полагался на заклятых врагов, чем на собственных подданных.

Процессия, медленно поднимавшаяся ко дворцу от Нила представляла собой довольно пестрое зрелище: толпа клубилась вокруг двух параллельных рядов фараоновой стражи. Воины нервничали, поскольку не могли понять общего ажиотажа, царившего в народе по поводу прибывшего корабля, гости же были поражены многолюдьем столицы, недоступным воображению провинциалов. Осоркон сосредоточенно наблюдал за втягивающейся во дворец массой. Во главе процессии располагались господские носилки, подле ехал на лошади молодой человек в золоченых царских доспехах. Сразу за ними следовали три женские фигуры на разукрашенных лентами верблюдах. Ряды воинов с трудом сдерживали толпу вокруг процессии. Слуги гостей, оказавшиеся с центре оцепления, явно чувствовали опасность. Перед входом во дворец носилки остановились, но вместо наместника Гераклеополиса Ахмеса какой-то старик, медленно откинув полог, спустился на землю и, воспользовавшись всеобщей суетой, быстро затерялся в толпе.

— Выясни, кто это был! — Осоркон покосился на начальника стражи, дабы убедиться, что тот все понял, и, подумав, добавил, — этот человек показался мне знакомым, приведи его ко мне.

Получив в ответ утвердительный кивок, Осоркон медленно отвернулся от окна и направился к своему трону черного дерева с тончайшей работы золотой кошачьей фигуркой на спинке. Подлокотниками служили вырезанные из того же дерева две лежащие черные кошки. Сам трон был расположен между двумя окнами, так что солнце освещало стоящего перед ним, а Фараон всегда оставался в тени, и было практически невозможно различить выражение его лица. Надо было встречать очередного внука, сына Бактре и Ахмеса, которого он усыновил. Зал быстро наполнился любопытными гостями и слугами, количество которых явно превысило допустимые рамки для приема провинциального племянника. Осоркон нахмурился — ему был не по душе этот ажиотаж. Начальника стражи он сам услал с поручением, и не было рядом надежного человека, способного выдворить из зала толпу.

Хори был безупречно воспитан: он приблизился к трону с подобающей робостью, но с достоинством, избегая прямого взгляда, он поцеловал край одежды Осоркона, именно так, как должен делать покорный подданный, но не слуга он был, и налет гордости был отмерен в точной пропорции, подобающей родству с Великим Фараоном.

— Приветствую тебя, о Хори, — произнес Осоркон, и внезапно почувствовал, что все изменилось: мальчишка выпрямился и гордо вскинул голову, пристальный взгляд его, из-под непокорных бровей, напомнил тот давний, почти забытый взгляд его брата много лет назад. Глаза выдавали лучше всяких слов, и Осоркон в ту же секунду понял, кто перед ним.

Царь Египта, Освященный богами, стоял перед ним, и никаких слов уже было не нужно. Способный читать по глазам, Осоркон увидел своего брата, погибшего в страшной битве, являвшегося много лет во снах, брата, безмолвно взывавшего к отмщению, ожившего в теле шестнадцатилетнего внука. В его возрасте уже глупо бояться смерти, ведь последнее плавание уже не за горами, но Осоркон испугался этого взгляда, полного ненависти. Осоркон испугался, осознав исходящую от Хори СИЛУ. Он не выдержал, отвел взгляд и отпустил Хори царственным жестом. Затуманенный взор его упал на почтительно приближавшиеся к трону женские фигуры, отметил поворот головы, тонкий профиль, столь похожий на Бактре, которую он в порыве гнева услал с глаз долой вместе с Ахмесом в Гераклеополиса. Бактре, ушедшей из жизни после того как племянник все-таки получил наследника. Призрак Бактре, вот он, приближается неспешными шагами. Походка, сводившая с ума не только царственного отца, через много лет напомнила о себе, Осоркон ощутил слабое движение его члена, давно забытое ощущение, не то что он мог бы вновь позабавиться с женщиной, но напоминание о дочери, подавленное смутное желание, отправленное в страхе подальше от греха, в отдаленную провинцию.

— Нинетис, — промолвило небесное создание, скромно удалившись в окружении сестер. Но его Бактре уже была среди гостей, она вновь скользила своей чарующей походкой, сводя с ума поворотом головы.

До вечернего жертвоприношения и пиршества оставалось еще порядочно времени, и Осоркон удалился в свои покои подумать. Он вызвал казначея и приказал наделить Нинетис долей, полагавшейся дочерям, а не внукам, и еще чуть-чуть. Он хотел было кликнуть прорицателя, но призрак давно забытых глаз стоял перед ним, как много лет назад, Хори до боли напомнил его брата: тот же взгляд, то же упрямое движение бровей. В эту минуту Осоркон понял, что пришло возмездие за все годы правления Египтом — пришел Посвященный, по праву готовый забрать его власть, единственный достойный среди его многочисленного потомства.

Не прошло и получаса, как он послал за начальником стражи и приказал привести одного из пленников, дожидавшихся своей участи. Пленник дрожал всем телом, брошенный стражей к ногам Осоркона, он не смел пошевелиться.

— Поднимите его, дайте ему напиться, — Осоркон нетерпеливо хлопнул рукой по черной кошачьей голове, — и оставьте нас! Ты тоже останься, — указал он на удивленного начальника стражи.

— Я освобождаю тебя, — процедил Осоркон сквозь зубы, когда все вышли, — но услуга за услугу: скажи своему господину, что я не пошлю воинов на защиту Гераклеополиса.

Начальник стражи бесстрастно смотрел перед собой.

— Выведи его через задние ворота, да позаботься об одежде и деньгах. — Осоркон тяжело поднялся и зашаркал прочь из тронного зала. До вечера оставалось еще немало времени.

Выбравшись из носилок, Юсенеб смешался с толпой и направился обратно в сторону реки. Недалеко от пристани он приметил торговые ряды, а базар, как известно, самый лучший источник информации — надо только найти правильное место. Простая чистая одежда в сочетании со старческими морщинами не привлекали внимания, Юсенеб не представлял торговцам угрозы ни с одной стороны: такой не просит подаяния, не украдет, что плохо лежит, не станет вымещать господский гнев на бедных торговцах. К старости Юсенеб полюбил рынок Гераклеополиса. А в юности он презирал грязных торговцев; ставши царем, он постепенно понял, что именно этот рыночный сброд своими налогами приносит основной доход его казне; до отвращения наслушавшись о богатствах Египта, он предпринял самый дерзкий поход, правильно оценив слабость фараоновой власти. Одного он не учел — СИЛА была на стороне Египта и ею воспользовались. Тот кто рискнул это сделать, был наказан смертью, а он Юсенеб, это имя приклеили ему в Египте, удачно попал в услужение к самому Фараону и стал отчаянно завидовать свободным рыночным торговцам. В Гераклеополисе рынок служил ему источником всех новостей, и здесь, в Бубастисе, Юсенеб был уверен, что лучшего места для времяпрепровождения и искать не надо.

Праздник был самом разгаре. Даже во времена молодости Юсенеб не припоминал такого скопления людей и животных. Земля Египта сочилась богатством, изобилие превышало все, что он до сих пор мог себе представить: горы овощей и фруктов, про которые не ведали в Гераклеополисе, загоны для скота, поражавшие размерами, бассейны, полные диковинных рыб, запахи неведомых пряностей, скрытых мешковиной от ветра и пыли и бесконечное море людей под пыльной шапкой многоголосого восточного базара. Пробираясь сквозь толпу, Юсенеб услышал знакомый говор своего народа, постарался последовать за этими людьми, которые привели его к довольно странному заведению, предлагавшему давно забытую еду. На пороге он не подал вида, что понимает чужеземную речь, лишь достал из кармана дорогую монету и протянул ее хозяину заведения, тотчас принявшему подобострастную позу, препроводившему гостя на лучшее место и поспешившему подать самые изысканные блюда.


предыдущая глава | Ночь - царство кота | cледующая глава