home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



21

Юсенеб быстро понял, что сильно переплатил — и четверти того, что он сунул хозяину, хватило чтобы накормить приличную компанию. Но была и приятная сторона: слуги тащили все подряд, и, стремясь угодить щедрому гостю, обильно уставили стол той, позабытой им, едой, что он когда-то любил, но был лишен почти сорок лет. Юсенеб ел не торопясь, древний старик, он был довольно крепок, еще остались кое-какие зубы, и можно было насладиться тушеным мясом, приготовленным по старым рецептам. Здесь подавали вино вместо расхожего египетского пива, и он, сделав несколько неосторожных глотков, слегка захмелел, так как давно не пробовал вина. Он был одет в одежды египтян, и его не мог выдать акцент, стершийся за все эти годы. Он наслаждался трелями дорогой ему речи, звучащей слегка по-другому, ведь прошло столько лет. Он почувствовал атмосферу прежнего дома, здесь в самом сердце Египта. Интересно, подумал он, помнят ли эти люди его имя? Он, конечно, мог спросить, но тогда непременно возникли бы встречные вопросы, а это опасно и совсем ни к чему, и лучше поддерживать инкогнито, а то чего доброго, примут за шпиона и выдадут фараоновой страже. И все-таки, в глубине души, он хотел, чтобы его узнали, чтобы пали ниц, воздали прежние почести, чтобы волны восхищения и ужаса вновь понеслись от него расходящимися кругами.

Он когда-то был их царем, он повелевал судьбами, пред ним трепетали, его боготворили, а потом судьба бросила его в египетское рабство. Но Осоркон смилостивился, он был невероятно умен и хитер, этот Осоркон, и сделал Юсенеба воспитателем Ахмеса, отца которого сам же и убил. Теперь Юсенеб вновь свободный человек, но можно так легко обмануться, ведь Фараон не забыл, кем был когда-то Юсенеб, а то, что Ахмес даровал ему свободу, еще ничего не значит. Он с интересом вслушивался в разговоры вокруг, с высоты анонимности взирая на соплеменников. Он никуда не торопился, еды было довольно, и скоро его оставила в покое прислуга. Он отодвинул в сторону вино, не хватало только напиться с непривычки. С наступлением вечера в заведении становилось людно, он по-прежнему не мог подобрать ему подходящего названия, в Гераклеополисе такое было немыслимо — там с подозрением относились к чужакам. Здесь же, египетская речь мешалась с его родной, так что его присутствие никого не смущало, напротив, хозяева были рады каждому гостю.

Постепенно шум становился все громче, подогретые вином и пивом страсти накалялись, и он вдруг вычленил из какофонии звуков свое имя, не нынешнее, а то прошлое имя, глубоко спрятавшееся от греха подальше в закоулках памяти. Юсенеб пересел поближе, насколько позволяли приличия, и вслушался в разговор. Он с удивлением обнаружил, что действительно говорили о нем, но как странно и глупо все обернулось. Все было так неправильно, каждый факт вывернут наизнанку, его имя упоминалось не иначе как с проклятиями. Получалось, что это он навлек на свой народ неисчислимые беды, поддавшись соблазну покорить Великий Египет, пользуясь мнимой его слабостью, он втянулся в грандиозную авантюру, приведшую к краху не только его лично, но и всех его подданных, лишившихся сильного войска, лучших мужчин, канувших в египетских песках. Всего лишь года два, как он получил возможность свободно передвигаться, с горечью думал Юсенеб, выбираться из дворца Ахмеса наружу, где за тобой не следят постоянно чужие, завистливые глаза, да и куда он мог дойти — только до ничтожного провинциального базара, где и на своих смотрят косо, а чужаков там гонят прочь, чтобы не мешали, не создавали конкуренцию, и лишь клочками доходили сплетни через юродивых, бродяг и странников, справедливо опасавшихся неосторожно вылетевшего слова. Ну да, все правильно, верная почти победа обернулась поражением, и кого в нем винят? Конечно же, его самого!

Конечно же, того, кто раньше был почти богом, а потом исчез, сгинул без следа. Впрочем, очень похоже, что Осоркон хорошо позаботился о слухах, ведь кто мог понять, почему он, Юсенеб, уже выиграв великое сраженье, оказался пленен? Кто мог понять, что вмешались иные силы. А из прежних остались в живых, пожалуй, только Осоркон да он сам. Но Осоркон правит Египтом, а он… он обложил бы богатый Египет данью, такой данью, что стонали бы его обитатели, а его собственный народ возрадовался бы и возвеличил бы его еще больше. Теперь же, Юсенеб не мог сдержать горьких слез — проклято его имя и его память, и так страшно в конце вдруг осознать, что злая судьба может играть еще более злые шутки. Он надеялся, что его имя сохранится в памяти его народа, как имя великого воина, если не при жизни, так после смерти, и о нем будут слагать легенды. Какая наивность, и как коротка народная память. Нет, он не хотел быть узнан. Кто знает, может, они накинутся на него и пинками выместят злобу, может, просто убьют, или, потехи ради, кликнут стражу, а может быть, он и получит часть былых почестей, но сквозь зубы, с косыми взглядами исподлобья и с фигой в кармане, что еще больнее.

Юсенеб вернулся на прежнее место и обнаружил за соседним столом двух нищих в лохмотьях, с единственной чашкой какой-то бурды между ними, жадными взглядами, пожиравшими его почти не тронутое изобилие. Он знаком показал им приблизиться и на языке Египта сказал, что они могут съесть все, что пожелают. Сам же он пересел за их стол, взяв лишь кувшин с вином, и с омерзением скинув под стол пустую чашку. Нищие бросились целовать его ноги, потом, как две голодные собаки, накинулись на еду, заглатывая куски целиком. Один из них был изрядно побит, он морщился, так как каждый проглоченный кусок явно доставлял ему страдание, и Юсенеб подумал, что, должно быть, у него отбиты внутренности, и он долго не проживет. Унижение голодного… Хвала Богам, Юсенебу не довелось испить сполна эту чашу, только однажды, после пленения, когда его бросили в трюм галеры, и лишь боги знают, сколько дней они плыли вверх по Нилу в Гераклеополис, он, среди прочих рабов, лишенный еды и питья, впадал в забытье, но ярость поражения не дала ему умереть. Он не мог просто так умереть среди челяди, он выдержал эту давнюю пытку, но воспоминание осталось на всю жизнь. Он видел, как резкие движения этих оборванцев постепенно замедляются, когда глаза еще голодны, а желудок уже взывает о пощаде. Так насыщается после удачной охоты дикий зверь, ошалевший от долгих бесплодных поисков добычи, или голодный кот, вернувшийся домой уставшим от мартовских бдений.

Побитый кончил есть и громко рыгнул, выругался, дернувшись от боли, и, затравленно озираясь, принялся рассказывать своему сотрапезнику странную историю своего вызволения из фараоновых застенков, напирая на то, что, вопреки приказу фараона, ему не дали ни новой одежды, ни денег, а напротив, стража избила его до полусмерти и выбросила за ворота, присвоив и деньги, и одежду. Юсенеб, усмехаясь, лишь слабо покачивал головой и неторопливо, маленькими глотками отхлебывал вино, прислушиваясь к повествованию. Рассказ тем временем принимал интересный оборот. Юсенеб уловил, что Фараон готовит какую-то очередную каверзу, если согласен отдать Гераклеополис врагу, прямо намекая, что боя не будет.

Но не успел он как следует обдумать услышанное, как из-за дверей послышался шум, и в таверну ворвались вооруженные мечами воины фараона. За ними последовал какой-то вельможа, при виде которого побитый затрясся и позеленел. Вельможа, оказавшийся начальником фараоновой стражи, тихо сказал что-то подбежавшему хозяину. Хозяин, пряча взгляд, махнул в их сторону, и побитый вскочил и бросился целовать вельможе башмаки. Но тот лишь с досадой пнул его ногой и направился прямо к Юсенебу. Он всмотрелся в его лицо и произнес лишь одну короткую фразу:

— Следуй за мной, человек.

Юсенебу не оставалось ничего другого, как повиноваться, оставив на столе недопитое вино. Выдали, все-таки, подумал он с досадой.

Они отправились в обратный путь ко дворцу: первым шел начальник стражи, за ним — Юсенеб, а далее, отрезая пути побега, двигались воины. Праздник был в самом разгаре, жертвоприношения давно свершились, и толпа, разогретая дармовым пивом из господских запасов и обильным жертвенным мясом, бесновалась в рамках разрешенного ей безумства. Поистине, заведение соплеменников казалось ему теперь тихой гаванью в безудержном море веселья. Повсюду горели костры, окруженные разодетыми горожанами, музыка вспыхивала тут и там, бросая участников в танцевальный экстаз. Шум, казалось, достиг предела: трещотки, бубны, дудки, кастаньеты — все шло в ход, только бы погромче. По мере приближения дворца Фараона толпа становилась плотнее. Юсенеб оглянулся на спутников и сразу получил чувствительный тычок в спину Стражники сами жаждали порезвиться, но не позволяла служба, и Юсенеб, размышляя о недавнем странном сотрапезнике, понимал, что любой неосторожный жест с его стороны обернется битьем. Они вошли в неприметную дверь в стене и оказались в длинном и узком проходе, едва освещенном редкими коптящими светильниками. Еще одна дверь, и Юсенеб очутился один в тесном каменном мешке, вызвавшем дежа вю.

Юсенеб, нащупав ногой тряпье на полу, уселся и тупо уставился в темноту Лишь слабая полоска колеблющегося света трепетала под дверью. Довольно скоро по гулкому каменному проходу проследовали шаги многих людей, но в растворенную дверь вошел только один.

— Факелы мне! — скомандовал он, и Юсенебу пришлось зажмуриться — в дверь протиснулись еще двое с шипящими просмоленными палками в руках.

Юсенеб узнал голос Осоркона. Конечно, он звучал глуше, но оставалась в нем все та же сила, заставляющая его подданных падать долу. Если это конец, подумал Юсенеб, то будь что будет, он уже отжил свое, он не станет ничего выпрашивать или башмаки лизать.

— А ты все тот же, — проговорил Осоркон после паузы, рассматривая прислонившегося к стене Юсенеба.

— И ты мало изменился, — Юсенеб не мог видеть лицо стоявшего у двери Осоркона из-за слепившего света.

— Стул! — потребовал Осоркон, и тотчас ему была подставлена табуретка.

Некоторое время они смотрели друг на друга, причем это был слишком неравный поединок. Юсенебу полагалось пасть ниц, прятать взгляд перед Фараоном, целовать землю, лепетать положенные слова про жизнь, силу и здоровье, но он не сделал этого. Он все так же сидел, опершись о стену, не говоря ни слова.

— Этот мальчишка, — Осоркон нарушил молчание, и взгляды их встретились, — расскажи мне о нем.

— Что бы ты хотел узнать?

— Не притворяйся! — сверкнул глазами Осоркон, — я знаю, кто он!

— Зачем же ты спрашиваешь, если знаешь?

— Я прикажу бросить тебя в клетку с гиенами!

Юсенеб усмехнулся:

— Что ж, если у гиен нет более подходящей пищи, они съедят и меня, но это никому не доставит удовольствия, в том числе и гиенам. Но может быть, мои соплеменники будут удовлетворены — их проклятия будут услышаны богами.

— Можно придумать смерть и помедленней, если ты будешь упорствовать. Я знаю, что мальчишка посвящен! Он так уверен в себе, что даже не потрудился скрыть это от меня.

— Неужели ты, Великий Осоркон, опасаешься почти еще ребенка? Неужто твои лета пасуют перед шестнадцатью годами? Владыка Египта, и провинциальный сопляк, не нюхавший жизни…

— Полно, Юсенеб, мы оба знаем, о чем идет речь. Я узнал этот взгляд. Это ЕГО глаза, и ты можешь и дальше юлить, сколько тебе вздумается, но ты и сам понимаешь, что если ОН не выдержал испытания, то не выдержит и ЭТОТ!

Осоркон не назвал имени своего брата, видимо, даже после всех этих лет он опасался возмездия.

— Ты всего лишь оправдываешь убийство…

— Нет, Юсенеб! Мы оба хорошо знаем, где правда, а где ложь! Египет вечен, а мы всего лишь слуги богов, и тот, кто идет поперек их воли, должен знать, что дорого заплатит за дерзость.

Ложь, подумал Юсенеб, какая неприкрытая ложь, украшенная красивыми словами. И они оба прекрасно понимают это. Вот только непонятно, зачем Осоркон играет в эту странную игру? Сентиментальность на старости лет или еще одна хитроумная ловушка?

Осоркон принял молчание Юсенеба за согласие:

— Пойдем, будешь моим гостем, пиршество уже закончилось, но для старых друзей всегда что-нибудь найдется.

Такого оборота Юсенеб не ожидал — не хватало только появиться у Фараона на празднике и быть узнанным. Хватит уже позора на его седую голову, как же, «старый друг». Юсенеб снова почел за лучшее ничего не ответить.

— Или тебе приятнее общество гиен?

— Зачем ты хочешь разрушить Гераклеополис?

— Быстро в Бубастисе распространяются слухи. Да кто сказал, что Гераклеополису что-то угрожает? Мы сейчас ни с кем не воюем. Или ты снова хочешь славы, хочешь возглавить войско?

— Я больше ничего не хочу, Великий Осоркон, — Юсенеб поднялся, — слава — это, конечно приятно, но и позора я тоже не хочу на старости лет, и если гиены призваны избавить меня от позора, то…

— Да!.. Ты все тот же… Думаешь, я не знаю о тайном знаке на плече мальчишки?! Думаешь, я не знаю, что делается в Гераклеополисе? Я, Великий Осоркон, хочу, чтобы моих вассалов окружали преданные рабы.

Осоркон резко поднялся и вышел. Дверь захлопнулась, но светильники и табуретка остались в келье. Юсенеб опустился на место, где только что сидел Фараон, и протянул руки к огню — холодные камни давали о себе знать. Странно как-то — зная обычаи, Юсенеб не мог взять в толк, зачем Осоркону понадобилось спускаться в подземелье. Пригласить на праздник? — Да по мановению его руки Юсенеба приволокли бы в любое место, поскольку Фараон никого и не спросит, нравятся ли ему праздники. Праздники нравятся всем, а если кто побрезгует… Юсенеб невесело усмехнулся, да уж, побрезговать приглашением Фараона… Славный конец, быть сожранным голодными гиенами. Но все-таки, зачем ему самому тащиться в подвал? Или он не хочет, чтобы Юсенеба видели и узнали… Но почему? Опасается смуты? Его имя и так не особо популярно, как он слышал в трактире. Причина, конечно, должна быть, Осоркон очень хитер, и эта его странная последняя фраза, что она могла значить?

— Пойдем, — дверь отворилась, и два стража подхватили по факелу.

Юсенеб повиновался. Он по опыту знал, что бесполезно задавать вопросы. Да и какая теперь разница. Они двигались по узкому проходу меж каменных стен, причудливые тени качались из стороны в сторону по неровной кладке. Обострились все чувства, пахло сыростью, потом и плесенью, капала вода, одна из капель мерзко попала за ворот, вызвав дрожь по телу, другая с шипением побежала по факелу. Они повернули вправо, и проход стал шире, воздух чуть потеплел, в нем появилась едва уловимая кислинка, и Юсенеб напрягся. Пахло зверями, значит Осоркон решил-таки исполнить угрозу. Еще через минуту он уже мог различить их вой, рев и тявканье. Лишь одно занимало его мысли — боль, как долго она продлится, сколько он сможет выдержать эту пытку, когда острые зубы вопьются в его тело, отрывая куски живого мяса. Они вновь повернули, на этот раз влево, и через несколько шагов Юсенеб увидел в полу отверстия, забранные решетками, под которыми яростно метались звери. Страж остановился. Вот и все, вздохнул Юсенеб, призывая на помощь все свое мужество. Ожидание боли доминировало в его мозгу, становилось нестерпимым, оно помимо его воли захватило все его тело, задрожали руки и ноги, он попытался унять дрожь, но был не властен над ней. Юсенеб привалился к стене и медленно сполз на пол, ноги предали его. Стражник, шедший сзади, наклонился и просунул факел сквозь прутья решетки. Снизу раздался всплеск раздраженного львиного рева.

— Фараон приказал показать тебе своих зверей — это львы. Я вижу, ты не любишь зверей? У Фараона самая большая коллекция хищников, такой нет ни у кого в мире.

Ответить Юсенеб не смог, только помотал головой.

— Дальше — тигры, потом — пантеры, да что с тобой, ты можешь идти?

— А нельзя ли наружу, мне как-то нехорошо от вони, — Юсенеб жадно хватал воздух.

— Так ты не хочешь смотреть на зверей? Напрасно, есть много забавных обезьян. А может, тебя интересуют кошки? Здесь столько разных кошек, что их невозможно сосчитать, только тогда придется идти совсем в другую сторону.

— Я бы предпочел свежий воздух, — попросил Юсенеб.

— Что ж, пойдем наружу, Фараон приказал сделать все, что пожелает его гость.

Они повернули обратно, и Юсенеб почувствовал, что его спина и шея, и лицо, покрыты холодным потом, стекающим под одежду. Его пошатывало, приходилось то и дело опираться на стены. Идущий сзади воин несколько раз поддержал его, пока они не выбрались во внутренний двор, освещенный мириадами огней. Нагретый воздух приятно обволакивал, шум веселящейся толпы сливался с треском горящего дерева. Юсенеб постепенно приходил в себя, он отметил, что публика здесь побогаче, а его скромные одежды совсем не вписываются в окружение.

— Я хочу отдохнуть, — сказал Юсенеб своим провожатым. Он догадался, зачем Осоркон ходил в подземелье — это была шутка. Осоркон просто пошутил, а ради хорошей шутки не жалко и немного пройтись. Ничего, что Осоркон не видел результата — он ему был известен наперед.


предыдущая глава | Ночь - царство кота | cледующая глава