home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Наталья сунула патроны в карман, полезла в кладовку за ружьем — и тут же спохватилась: что это она делает? Зачем ей сейчас-то ружье? Вот уж действительно, привычка — вторая натура. Наверное, у нее уже первой натурой стала… И единственной. Приперлась бы для серьезного разговора с ружьем! Детский сад, как сказал бы Полинин брат. Интересно, что ж за информация у него такая важная? Она подозревала, что никакой особо важной информации у него нет, и весь его серьезный и деловой разговор сведется к тому, что… в общем, к глупостям всяким. Но кто его знает, может, и правда что-то полезное узнал. А бесполезные глупости она сегодня пресечь готова. Она уже знает, на что способен Полинин брат. Она с первых слов поймет, что он опять задумал. И в розовые кусты она не пойдет. Для серьезного и делового разговора вполне подойдет лавочка возле летней веранды.

— Наташ! — Полинин брат вовсе не сидел в розовых кустах, а маячил возле крыльца. — Спасибо, что вышла. Это правда серьезно, ты не думай… Я специально здесь жду — вдруг ты не захочешь в розовые кусты? Еще подумаешь чего… Извини.

— Ерунда какая, — холодно заявила она, отворачиваясь от него и направляясь к розовым кустам, хотя только что решила именно туда не ходить. — Вы, Тимур Романович, сказали, что разговор будет деловым, правильно? Я вам верю.

— Спасибо, — серьезно сказал он, пробираясь за ней сквозь розовые заросли и устраиваясь на старом деревянном диване, почти демонстративно — как можно дальше от нее. — Наташ, я правда благодарен… Мне важно, чтобы ты мне верила. А то мне трудно объяснить будет. Мне и так трудно…

— Я уже сказала, что верю вам, — с некоторым нетерпением напомнила Наталья. — Можете говорить откровенно. Я вас выслушаю и постараюсь понять.

— Да! — обрадовался он. — Понять, да! Это главное. Знаешь, я целую речь приготовил. Пол дня готовился… Наизусть выучил…

И замолчал.

И она молчала, ждала, когда он начнет произносить свою выученную наизусть речь, слушала его неровное дыхание и изо всех сил старалась не зевнуть. Спать хочется. Так хочется спать, завтра к Римме Владимировне, если опять не выспится — какой разговор получится?.. Ну, начнет он когда-нибудь свою речь?

— Забыл, — вдруг растерянно сказал Полинин брат.

И Наталья тут же развеселилась. Даже, кажется, спать расхотелось. Вот уж, действительно, детский сад. Когда кто-нибудь из ее детей в самый ответственный момент, прямо перед своим выступлением на утреннике, забывал выученный стишок, то признавался в этом с точно таким же выражением. Забыл! Страх, растерянность и горькая обида на судьбу. И горячая надежда: а вдруг тетя Наташа поможет? Что-нибудь сделает, что-нибудь скажет — и все само вспомнится, и не придется позорно реветь на виду у всей своей средней группы, да еще и на виду у всех родителей, наоборот, выступление пройдет с невиданным успехом, и все будут хлопать долго-долго, а мама будет смотреть с гордостью и улыбаться… Забыл! Вот ведь бедолага. Наверное, сильно переволновался.

— Это ничего, — успокаивающим тоном сказала она. — Зачем наизусть? Наизусть совсем не обязательно, Тимур Романович. Вы самое главное помните? Ну, вот и начните с самого главного.

— Конечно, — с облегчением откликнулся Полинин брат и громко вздохнул в темноте. — Конечно, самое главное! А потом уже все остальное. А может, остальное и не надо будет… Наташ, у меня четвертая группа крови. Резус-фактор отрицательный.

Он опять замолчал и громко завздыхал, Наталья подождала продолжения, не дождалась и осторожно спросила:

— Ну и что? У меня тоже. И у Веры-Нади.

— Да?!

Полинин брат так изумился, как будто она сообщила, что является дочерью вождя африканского племени. И Вера-Надя тоже. Все-таки Полинин брат был невероятно забавным.

— Насколько я знаю, это не патология, — начала она развлекаться. — И не заразно. Хотя кто его знает… Например, Любочка с нами совсем недолго живет, — и вдруг оказывается, что у нее такая же группа крови! Этот факт должен настораживать, как вы считаете? Тимур Романович, а вы уверены, что до нашего знакомства у вас не было другой группы крови? И у Полины тоже! На вашем месте я бы проверила. Прямо завтра же. На всякий случай. Вдруг это открытие мирового значения? А мы тут сидим и по своей безграмотности скрываем от медицинской общественности судьбоносные факты…

Она ожидала, что он засмеется. Он вообще по любому поводу охотно смеялся. Ну, или хотя бы ответит что-нибудь в том же ключе. Но Полинин брат вдруг очень серьезно и даже как-то напряженно сказал:

— Да, но ведь ты не можешь быть матерью Любочки. Тем более — Вера-Надя… Я хочу сказать, что это доказать невозможно. А мужчина может доказать, что он отец. Я хочу попробовать… Конечно, если ты не против.

— Зачем?..

Глупый вопрос. Она просто растерялась. И испугалась. Очень сильно испугалась… Зачем! Какая разница? Он может доказать, что он — отец, и заберет Любочку. Нет, этот вариант еще не самый катастрофический, он хороший человек, он сестру вырастил, и материально обеспечен, да и Любочка к нему привыкла… Но ведь и к ней Любочка привыкла, и к Вере-Наде, и они к ней очень привыкли, как же они без нее, как же она, Наталья, без нее?.. Если Полинин брат сумеет доказать, что именно он — родной отец Любочки, девочку у Натальи заберут. Насовсем. А он, скорее всего, сумеет. Мужчина может доказать, а женщина — нет… Даже природа против женщин. И он еще спрашивает, почему она феминистка! И все-таки, зачем он хочет отобрать у нее Любочку?!

Что он там говорит? Кажется, он уже довольно долго что-то говорит. Может быть, еще какие-то свои планы излагает? Дикие. Мужицкие.

— Минуточку, Тимур Романович, — как можно спокойнее сказала она. — Не могли бы вы повторить? Я немножко отвлеклась и не уловила смысла… Извините.

— Ага, отвлеклась, — недоверчиво буркнул он. Помолчал, повздыхал в темноте и догадался: — Ты просто боишься! Наташ, ты испугалась, да? Наташ, я ведь с самого начала сказал: если ты согласишься! Не согласишься — и не буду я ничего делать… Но ведь это какая хорошая страховка была бы! Сама подумай! Хоть и сама Ядвига за дело взялась, но ведь как угодно может повернуться! Ведь кто у нас судьбы людей решает? Ведь им же наплевать, что и как потом с ребенком будет! Ведь сколько случаев уже было!.. А родной отец — это такой аргумент, который ничем не перешибешь. Так почему бы и не попробовать? Как страховку. Может, и без этого все получится. А если никак? Тогда хоть шанс будет… Наташ, ты ведь не думаешь, что я у тебя Любочку отобрать хочу? Ты этого испугалась, да? Я тебе помочь хочу!

Да, она испугалась именно этого. Но не признаваться же ему… Он, кажется, не понимает самых простых вещей: если его признают отцом, тогда при чем здесь она? Или как раз сама Наталья не понимает простых вещей? Заберет он Любочку, а потом потребует, чтобы Наталья за него замуж выходила, а то с Любочкой даже видеться не разрешит. Можно такого ожидать? От мужика можно ожидать и не такого. Вот черт, и что ему ни с того ни с сего жениться приспичило? Главное, нашел кого выбрать! Пожилую женщину с двумя взрослыми детьми, плохим характером и пятидесятым размером. Не говоря уж о мизерной зарплате и гигантском феминизме. Помочь он хочет! С такими помощниками и вредителей не надо. Глубокий вдох, медленный выдох…

— Спасибо, Тимур Романович, — поблагодарила она со всей доступной ей признательностью. — Я верю, вы хотите помочь. Только я не понимаю, в чем заключается эта помощь. Допустим, вы все доказали, Любочку отдают вам. То есть — отбирают у меня, правильно?

— Да нет! — всполошился он. — Как это отбирают? Кто это отбирает? Она же моя будет! Разве я ее у тебя отберу? Мы же вместе ее растить будем! Я же говорил!

— Все-таки замужество? — уточнила Наталья. — Да, вы говорили. А я говорила, что не хочу. В общем, ваш план с установлением отцовства я рассматриваю как способ оказания на меня давления… Извините.

— Ты не права! — возмутился он. Замолчал, опять принялся вздыхать в темноте, и неожиданно растерянно признался: — Нет, в чем-то все-таки права, наверное. Только не способ оказания давления, нет, что ты… Просто ты Ядвиге сегодня сказала, что мы три дня знакомы, и что так сразу нельзя… Хотя какие тут могут быть правила? Я думаю, что можно. Иногда люди годами встречаются, а потом оказывается, что все равно нельзя. Три дня! Если хочешь знать, я в первый же день подумал, что можно… Ну, то есть жениться решил… В смысле — мечтал… Знаешь, я раньше несколько раз уже решал жениться. Но ни разу не мечтал… Глупо звучит, да? Я знаю, глупо, тем более что ты-то не мечтаешь. А я хочу, чтобы тоже мечтала. Наташ, если Любочку тебе не отдадут, может, у меня получится. А если она у меня будет, ты же нас не бросишь? Вот я и подумал: познакомимся как следует, ты приглядишься, привыкнешь, может, и передумаешь… Разве это давление? К тому же, если Любочку все-таки тебе одной отдадут, я от тебя все равно не отстану, так и знай. Я честно предупреждаю. Поселюсь у стариков навсегда, и буду каждый день у тебя под ногами путаться, пока не согласишься. Я надеюсь, что ты все-таки согласишься, когда меня получше узнаешь. А если все равно согласишься, так чего тянуть-то? Поженились бы сразу — и Любочку сразу забрали бы… А?

Он замолчал, и Наталья молчала, с раздражением осознавая, что в этом нагромождении глупостей есть, к сожалению, какая-то — пусть и мужская — логика. Поженились бы — и забрали. Большинство мужиков одобрили бы эту причинно-следственную связь, схемка-то простенькая. И вряд ли хоть один из них сообразит, что в этой схеме — причина, а что — следствие. Да им и не интересно это, наверняка большинство из них восхитились бы благородством Полининого брата и решили бы, что Наталье незаслуженно повезло. Большинство чиновников — мужики, большинство начальников, от которых хоть что-то зависит, — мужики, большинство судейских — мужики… Со своей мужской логикой. Да уж, повезло так повезло. Вот именно, что незаслуженно. Неужели не отдадут ей Любочку? Ладно, завтра Римма Владимировна еще что-то скажет…

— Ты чего молчишь? — тихо спросил Полинин брат. — Хоть бы ответила что-нибудь…

— Я уже говорила, что ответить что-то конкретное могу только после разговора с заместителем мэра, — сухо напомнила она. — Завтра к девяти ноль-ноль я к ней поеду. Она обещала кое-что узнать. И я прошу вас ничего не предпринимать до тех пор, пока не будут известны результаты разговора. Если можно.

— Да, конечно, — торопливо ответил он. — Я же сказал: если ты разрешишь… А почему ты вообще замуж не хочешь?

Вот ведь странный народ! Ни одному из них не придет в голову спросить, почему женщина хочет замуж. Они думают, что понимают это. А почему не хочет — не понимают!

— Cмысла не вижу, — сказала она, поднимаясь и выбираясь из-за стола. — Не вижу никакого смысла в этом мероприятии. А бессмысленные мероприятия крайне негативно влияют на психику. Научно доказанный факт.

Полинин брат неопределенно хмыкнул, тоже поднялся и, когда она пробиралась мимо него, вдруг схватил ее за руку.

— Без рук! — напомнила она.

— Хорошо, — бездумно бормотнул он, потянул ее ладонь к своему лицу и прижался к ней щекой. Щека была горячая.

Ну вот, она так и знала. Серьезный разговор, ага. Деловой, а как же.

— Тимур Романович, по-моему, у вас температура, — озабоченно заметила Наталья, не делая даже попытки отобрать свою руку. — Вы не заболели? Может быть, простудились? Вам надо бы на ночь меду попить. С горячим молоком.

Он выпустил ее руку, вздохнул и печально спросил:

— Наташ, а ты когда-нибудь влюблялась?

— А как же, — гордо ответила Наталья. — Я очень часто влюблялась. Причем несколько раз — на всю жизнь.

— Как это? — Полинин брат, кажется, не поверил. — Почему это на всю жизнь, а несколько раз? В кого это?

— Вы считаете, что в наше время не в кого влюбиться? — удивилась она и полезла сквозь розовые заросли на волю, на ходу укоризненно приговаривая: — Ну, не знаю, не знаю… Дело вкуса, конечно, но, по-моему, вы не правы. А братья Стругацкие? А Владимир Высоцкий? А Евгений Леонов? Боже мой, Евгений Леонов — это на всю жизнь! И Юрий Никулин. И «Виртуозы Москвы». И даже хор Турецкого. А Жванецкий?! Это не просто влюбленность, это глубокое всепоглощающее чувство на века…

Он шел за ней, молча слушал, вздыхал, щелкал языком — совсем как Полина, — в конце концов не выдержал:

— А за кого из них замуж вышла бы?

— Тимур Романович, как вы себе это представляете? — Наталья негодующе фыркнула. — Нельзя же выйти за всех сразу! А если выбрать кого-то одного, — так ведь остальные обидятся, правильно?

— Наташ, а знаешь, что мне Пулька советует? — после некоторого молчания и тяжелых вздохов сказал он. — Пулька советует тебя соблазнить. Тогда ты, как честная женщина, просто обязана будешь выйти за меня замуж. Так положено, она в художественной литературе читала.

— Что?! — Наталья споткнулась, чуть не упала, остановилась и обернулась к нему. — Тимур Романович, вы что, обсуждаете с ребенком такое… такие… эти вопросы? Вы что, с ума сошли?! И после этого еще хотите Любочку забрать!

— Чего это я обсуждаю? Ничего я не обсуждаю! — испугался Полинин брат. — Это она сама сказала! Потому что больше всего хочет, чтобы я на тебе женился! Она от тебя совершенно без ума… Она тебя любит, как… я не знаю… она так только тетю Варю любила! Обсуждаю! Да я сам обалдел, когда она сказала!.. Ты думаешь, она понимает, о чем речь идет? В том-то и дело, что сроду я с ней эти вопросы не обсуждал. Я… боюсь. Не знаю, как надо. Вот она все из художественной литературы и… Но ты не думай, что попало она не читает. Я специально только классику собирал, а то мало ли что… Обсуждаю! Такие вопросы с девочкой только женщина может обсуждать, что ж я, не понимаю, что ли… А кому я могу доверить? Не Инночке же, правда? А тетя Варя умерла.

Наталья обиделась. Говорил-то он все правильно, не похоже было, чтобы врал или хитрил… Но у нее возникло такое ощущение, что Полинин брат просто нашел еще один способ, чтобы оказывать на нее давление. Сочувствие пытается вызвать. На жалость бьет. Стандартные мужские приемы. Но с Полиной она все-таки поговорит, а то вон какой мусор у девочки в голове. Соблазнить! Это какую же классику она читает?

— А помнишь, как Пулька тебя раздевать кинулась? — вдруг спросил Полинин брат и потихоньку засмеялся. — Ну, тогда, при знакомстве, когда ты меня чуть не пристрелила! Она шрамы твои хотела мне показать. Она твоими шрамами так гордится! Прямо как будто сама их в героическом сражении заработала. Она вообще тобой гордится. И на самом деле любит. Даже на стене под твоим адресом написала: «Любовь!» Большими буквами. Можешь себе представить, как я сначала испугался? И что это, думаю, за любовь у нее здесь такая?

— Любовь — это Любочка, — сказала Наталья, удивляясь, что такая очевидная вещь до сих пор до него не дошла. — Какая здесь еще может быть Любовь? Мы с Полиной из-за Любочки и познакомились. Она по телевизору как первый раз увидела — так сразу нас и нашла. Потом подружек привела. Потом Анину маму. Они все нам очень помогали.

— Вот видишь! — обрадовался Полинин брат. — И Любочку тоже Пулька любит!

Ага, еще один аргумент в пользу его планов и намерений.

— Спать пора, — хмуро буркнула Наталья. — Давным-давно уже пора спать. Спокойной ночи, Тимур Романович.

— О-о-ох, — горестно вздохнул он. — Ты бы знала, как трудно… без рук. Может, расскажешь, что тебе прошлой ночью снилось?

Вот и зачем ему было портить впечатление от серьезного и делового разговора? Наталья глубоко вздохнула, медленно выдохнула и не без злорадства ответила:

— Линейка. Девочки говорят, что в ней даже меньше двадцати сантиметров. Пять линеек — это меньше метра. Очень хороший сон, очень. Понимаете?

— А как же! — Полинин брат изобразил голосом бодрую уверенность. — Что ж тут непонятного? Конечно, понимаю!

— Врать нехорошо, — фирменным детсадовским голосом укоризненно сказала Наталья. — Обманывать не надо даже по пустякам, Тимур Романович. А то потом скажете правду — а вам не поверят.

Она вошла в дом, тихо закрыла дверь и услышала, как он засмеялся. Весело ему. Радуется, что такие планы напланировал. Уверен, что все у него получится. Ничего-ничего, еще посмотрим, кто будет смеяться последним.

На самом деле Наталья совсем не была уверена в том, что последней будет смеяться именно она. Даже Ядвига Карловна в этом, кажется, не очень уверена. Все оказалось очень сложно, слишком сложно, гораздо сложнее, чем Наталья ожидала. Проклятое наследство, и чем бабка думала, оставляя беззащитному ребенку, полностью зависящему от пьяного подонка, эти миллионы, и при этом даже не назначив опекуна? Или как там положено делать… Неужели у нее не было ни одного близкого человека, ни одного друга, ни одной подруги?! Или хотя бы просто хорошего знакомого, которому можно доверять… Которому можно доверить судьбу ребенка.

Вот интересно, а если бы ей самой пришлось думать, кому доверить судьбу Любочки со всеми ее миллионами, — кого бы она выбрала опекуном? Конечно, маму, Анастасию Сергеевну и… все. Страшное количество друзей, знакомых — еще больше… А если бы не было мамы и Анастасии Сергеевны, Любочку и оставить было бы не с кем. И Веру-Надю. Странно, что раньше она об этом не думала. Это она неправильно поступила… Неосторожно. Мало ли что в жизни может случиться. Завтра же, после разговора с мэрской замшей, надо связаться с Аниной мамой и узнать, как это все делается. Или уж сразу с Ядвигой Карловной? Нет, она занимается Любочкой, не надо отвлекать ее на пустяки. Хотя какие же это пустяки? Вон что бывает, когда ребенка бросают на произвол судьбы. Она не может бросить детей на произвол судьбы. Хорошо, что у нее есть мама и Анастасия Сергеевна. Правда, мама очень болеет, а Анастасия Сергеевна уже совсем старенькая, на них такую заботу взваливать… негуманно, да. Ладно, будем смотреть правде в глаза: на них такую заботу взваливать просто опасно. А больше у нее никого нет. Плохо.

Наталья то задремывала, то опять просыпалась, все время думая то о завтрашнем разговоре, то о том, кому она может доверить детей, и в какую-то минуту между сном и явью вдруг вспомнила: Полинин брат! Вот кому можно доверить детей без всяких опасений. Сестру вырастил — и других вырастит. Богатый, молодой, здоровый, сил, как… у Бэтээра. Справится.

Она успокоилась — и тут же уснула. И ничего ей не снилось, даже розовая пластмассовая линейка, и она прекрасно выспалась, и легко проснулась в пять утра, и стала ждать, когда проснется Любочка. А Любочка не просыпалась, она сегодня спала себе и спала, и калачиком не сворачивалась, вытянулась во весь рост на спине, столкнув простынку к ногам, закинув руки за голову и подставив судьбе голый беззащитный живот. Не отдаст она Любочку, вот что. Ни в детский дом, ни каким-то приемным родителям, пусть они будут даже ангелами во плоти и миллионерами по жизни. Никакие ангельские миллионеры не выхватывали полумертвую Любочку из вонючих лап гнусного чудовища, не сидели по ночам в больничной палате, чтобы Любочка не боялась спать, не караулили в розовых кустах с охотничьим ружьем, не видели, как Любочка спала раньше — свернувшись в тугой клубок и закрыв голову руками, — и как спит теперь, — совсем как обычный ребенок, точно так же, как спали Вера-Надя в ее возрасте. Вон, даже улыбается во сне. А о детском доме и говорить нечего. Она была в некоторых, она знает, что это такое. Даже в самом лучшем детском доме Любочка опять научится прятаться в темных углах и разучится улыбаться во сне. Нет, не отдаст она Любочку никому. Любой ценой. Любочка уже ее ребенок, и пусть только кто-нибудь попробует отобрать ребенка у матери.

Наталья немножко понаблюдала, как спит Любочка, улыбаясь тогда, когда улыбалась и она, поняла, что сегодня ни свет — ни заря Любочка просыпаться не будет, накинула халат и пошла начинать новый день. Новую жизнь. Да, вот именно, новую жизнь. Будем держаться этого — и все получится.

В кухне уже тихо возились Вера-Надя, поставили чайник, готовили тесто для оладьев, резали копченый окорок. Огромный кусок копченого окорока! В ее запасах ничего подобного сроду не было.

— Дядя Тимур вчера привез, — объяснила Вера, перехватив ее удивленный взгляд.

— Любочке нравится, — добавила Надя.

— И Полине тоже, — уточнила Вера.

— И нам тоже, — сказали девочки хором.

— Он что, кормить нас решил? — настороженно спросила Наталья. — Мы, кажется, не голодаем.

Вера-Надя переглянулись, засмеялись и заговорили вместе, как всегда не перебивая, а дополняя друг друга:

— А дядя Тимур сказал, что это мы его кормить решили!

— И тоже сказал, что, кажется, не голодает!

— А Полина сказала, что он всегда сам все закупает, только ему список надо написать.

— Она написала, кто что любит, вот он всего и привез.

— А сам сказал, что любит картофельные драники, вот мы и хотели сегодня пожарить.

— Он сам хотел пожарить, но мы сказали, что это не мужское дело.

— А он сказал, что, конечно, мужчин должны кормить женщины, но детей должны кормить старшие.

— Так его тетя Варя говорила.

Наталью из всего сказанного насторожило одно: «вот он всего и привез».

— Он чего-то еще привез? — спросила она, подозрительно глядя на копченый окорок. Килограмма четыре будет. — Почему я об этом ничего не знаю?

— Почти все у бабушки Насти, — начала Вера.

— Потому что в наш холодильник мало влазит, — докончила Надя.

И вместе удивились:

— А почему вы не знаете? Мы с Полиной все складывали при вас.

Наталья открыла холодильник, посмотрела на банки, бутылки, пакеты и свертки, забившие все его нутро сплошным монолитом, попыталась вспомнить, когда при ней могли все это принести и сложить и почему она не обратила внимания, — пожала плечами и промолчала. Не выбрасывать же добро, даже если это откровенный подкуп. Взятка. Он просто не в курсе, что в качестве взятки детям надо было выбирать что-нибудь другое — Вера-Надя были на редкость равнодушны ко всяким деликатесам и сладостям, а для Любочки и овсянка с изюмом до сих пор была лакомством. Так что все это — лишнее. Расточительность это. Ладно, пусть. По крайней мере, это все-таки свидетельствует о том, что детей он в случае чего прокормит. И кормить будет хорошо.

Наталья вздохнула, захлопнула дверцу холодильника и пошла из кухни, на ходу предупредив девочек:

— Сегодня вы все сами готовите. Мне волосы надо сделать.

Вера-Надя угукнули, на минутку оторвались от своих занятий и посмотрели на нее с горячим сочувствием. Но на этот раз ничего не сказали. Да и что говорить-то, за последние полгода все уже переговорено.

Полгода назад она сделала ошибку — отрезала косу. Коса была толстая и длинная, носить ее было тяжело, мыть — еще тяжелее, при их-то очень сомнительных удобствах, возни с волосами Веры-Нади за глаза хватало, чтоб еще и на себя время и силы тратить. А короткая стрижка — это чайник теплой воды, пять минут на мытье, несколько секунд на причесывание, и — никакого пучка на затылке, который не помещается ни в один капюшон, не говоря уж о шапках. Когда в парикмахерской она села в кресло и распустила волосы, началась форменная паника. Все мастера сбежались смотреть, даже из мужского зала, и тетки, которые пришли прически делать, тоже все вокруг столпились, и вся эта толпа дружно отговаривала ее стричься. Кто ругался, кто пальцем у виска вертел, кто просто молча смотрел, как на больную. Наталье все это надоело, она взяла ножницы со столика перед зеркалом, захватила в горсть прядь над ухом и отрезала. Резать оказалось неожиданно тяжело, волосы сопротивлялись, вырывались из руки и протестующее скрипели под ножницами, как проволока:

— Как проволока, — говорила пожилая тетка, которая наконец согласилась ее стричь. — Вот странно, вроде, и не жесткие, и не толстые, а режешь — прямо как проволоку, честное слово… У меня уж вторые ножницы затупились, а конца—краю не видать.

В тот раз о ее волосы затупились четыре пары ножниц, но стрижку ей сделали замечательную — не очень короткую, не очень длинную, пышную, но аккуратную, ничего вызывающего, ничего слишком модного или кондового… В общем, ей понравилось. Голове было легко и прохладно, а ее тяжелые, летом и зимой горячие волосы прямо тут же, в парикмахерской, купили за хорошие деньги.

— Упрямые волосы, — говорила тетка и поливала ей голову лаком. — Сроду я таких упрямых волос не видела. И как вы с ними теперь будете? Все время укладывать придется. Лак сразу купите, и не легонький какой-нибудь, а посерьезнее… Ух, упрямые волосы.

Совет тетки, которая ее стригла, Наталья пропустила мимо ушей, пришла домой веселая и довольная, полюбовалась на себя в зеркало, посмеялась над причитаниями Веры-Нади по поводу безвременно погибшей косы, потрогала противную корку лака на своей прекрасной прическе — и легкомысленно вымыла голову. Чайник теплой воды, пять минут — и свободна. Ее прекрасная прическа высохла и решила, что без дисциплинирующей корки лака тоже может считать себя свободной. Волосы встали дыбом, и как ты их ни причесывай, им на это было наплевать. Наталья купила лак для волос — самый серьезный, какой был в продаже, — и в тех случаях, когда требовалось выглядеть прилично, укрощала свои упрямые волосы жесткой коркой лака, а в остальное время ходила в косынке и ждала, когда ее упрямые волосы отрастут настолько, чтобы их можно было в хвост завязывать, что ли. Ведь невозможно же вот так каждый раз мучиться! Почти баллон лака на один раз! А времени сколько на это уходит! Каждую прядь поливаешь отдельно, прижимаешь щеткой, ждешь, когда эта гадость высохнет и приклеит одну прядь к другой, а стоит чуть зазеваться — и опять домовенок Кузя, только еще растрепанней. А это еще что за новости? Вот только не хватало, чтобы она еще и виться начали! Чтобы она ходила как в бараньей шапке! И даже в медвежьей шапке, если белые медведи бывают кудрявыми!

Наконец Наталья справилась с последней прядью, которая упорно торчала вверх и вперед, никак не желая приклеиваться на отведенное ей место, подозрительно уставилась на себя в зеркало и горестно отметила, что прическа все-таки… великовата. Монументальная прическа, если называть вещи своими именами. Конечно, уже далеко не тот белый одуванчик гигантских размеров, который она стягивает косынкой каждое утро, но все равно слишком большая голова. Ладно, что ж теперь… Будем делать вид, что так задумано. В конце концов, она видела женщин, которые носят парики примерно такой же величины, и никто их за это в милицию не тащит…

В комнату Веры-Нади, насквозь пропахшую лаком для волос, заглянула Любочка, потянула носом, понимающе улыбнулась, сказала с вопросительной интонацией:

— Тетя Наташа, доброе утро?

— Доброе утро, Любочка, — радостно отозвалась Наталья, сразу забывая всякие глупости вроде переживаний по поводу идиотской прически. — Все уже за столом, да? А я всех задерживаю! Пойдем скорее, а то правда кушать очень хочется. А потом я уйду ненадолго, а ты с девочками побудешь одна. Это ничего?

— Почему одна? — удивилась Любочка. — Я не одна, я с Бэтээром. Тетя Наташа, вы не беспокойтесь, я с Бэтээром вообще ничего не боюсь.

— Конечно, — согласилась Наталья. — Ты теперь ничего не должна бояться.

Сердце у нее противно трепыхнулось и заныло, и настроение опять испортилось. Это из-за Любочкиных слов. Хотя, по логике вещей, из-за Любочкиных слов настроение портиться не должно. Любочка с Бэтээром вообще ничего не боится — ведь это очень хорошо, правильно? Конечно, хорошо… Но себе-то врать не надо. Эта логика вещей Наталье не нравится. Неприятна ей эта логика вещей. Это называется ревностью, вот как это называется. Стыдно и… страшно. Как-то уж очень быстро Любочка к нему привыкла. И даже не просто привыкла, а, кажется, привязалась накрепко, и это еще один аргумент в защиту его планов и намерений.

Любочка за руку привела ее к столу за домом, вокруг которого уже собрались все и в нетерпении ожидали ее появления, а как только дождались — тут же начали рассаживаться в привычном уже порядке, только Полинин брат почему-то стоял столбом и таращился на нее.

— В чем дело, Тимур Романович? — спросила Наталья, стараясь не показывать раздражения, потому что Любочка отпустила ее руку и, кажется, опять собралась идти к нему. — Вам негде сесть? Девочки, почему у дяди Тимура нет табуретки?

— Все у него есть, — недовольно проворчала Полина и дернула брата за руку. — Бэтээр, сядь как человек! Опять задумываться стал, да?

Полинин брат плюхнулся на свое место, не отрывая взгляда от Натальи, повертел ладонями вокруг головы и с ужасом спросил:

— Это что такое?

— Это прическа, — холодно объяснила она, предостерегающе взглянув на Полину, которая начала стремительно краснеть и гневно сверкать на брата глазами. — Женщины иногда делают прически. Вы не в курсе?.. Некоторые даже часто делают, если обстоятельства требуют. Торжественное событие, выход в свет, переговоры на высшем уровне… мало ли.

— А, ну да… — Полинин брат немножко успокоился, но глаз с нее не спускал. — Выход в свет и переговоры… А потом можно будет ее сделать, как раньше была?

— А потом и делать ничего не придется, она сама сделается, зараза…

Глубокий вдох, медленный выдох… Ну вот с какой стати она сорвалась? Не хватало еще из-за пустяков всяких злиться. Сейчас ей надо быть очень спокойной и собранной, готовиться к разговору и думать о Любочке.

Любочка сунулась ей под локоть и деловито полезла на колени. Хорошая примета. Все получится.

Наталья молча ела, кормила Любочку, равнодушно слушала, как Вера-Надя рассказывают Полининому брату историю безвременной гибели ее косы и последующих за этим жестоких, но безрезультатных репрессий против свободолюбивых волос, ловила тревожно-вопросительные взгляды Полины и рассеянно отвечала на них взглядами успокаивающими, а сама все время думала: все получится. Нет никаких причин для тревог и волнений… А если даже и есть, то волю тревогам и волнениям давать нельзя, она по собственному опыту знала, что отрицательные эмоции, вырвавшись на волю, в момент распоясываются до бозобразия и начинают хозяйничать в жизни человека, как варвары-завоеватели. Чтобы самой быть хозяйкой собственной жизни, надо держать отрицательные эмоции на цепи. Она это умеет, уж что-что, а это она умела всю жизнь. Иначе по крайней мере полдюжины подонков уж точно бы пристрелила насовсем, правильно?

— Тетя Наташа, вам, наверное, пора уже? — Любочка шевельнулась в кольце ее рук, запрокинула голову, серьезно и внимательно смотрела ей в лицо.

И все сидели молча, смотрели на нее точно так же. Неужели так заметно, что она дрожит от страха? Ну, не дрожит еще, но, кажется, очень близка к этому.

— Пора, — буднично сказала Наталья и поднялась, не выпуская Любочку из рук. — Я, наверное, не надолго. Но на всякий случай начинайте готовить обед без меня. И если к обеду не вернусь, специально не ждите… Хотя я постараюсь не задерживаться.

— Я отвезу! — Полинин брат вскочил и стал торопливо шарить по карманам, выкладывая на стол уйму всякого мусора. Наконец нашел ключи от машины, отложил их в сторонку и стал опять рассовывать остальной мусор по карманам. Вот странно — еще вчера эта его привычка Наталью страшно забавляла.

— Нет! — возразила она более резко, чем собиралась. Героическим усилием воли подавила раздражение и объяснила уже гораздо спокойнее. — С детьми кто-то ведь должен остаться, правильно? К тому же, я немножко пешком хотела погулять, пока не жарко.

— Хорошо, — покорно согласился он и пошел к ней, заранее протягивая руки к Любочке.

Нет, не к Любочке. К ее сотовому. Подошел, за шнурок выдернул телефон у нее из-за пазухи — быстро, Наталья даже хотя бы отступить не успела, — понажимал какие-то кнопки и повернул телефон экраном к ней:

— Я свой номер записал. Под экстренный вызов. На всякий случай. Я буду ждать звонка… Мы все будем ждать.

Сложил телефон, спокойно сунул его ей за пазуху, а потом уже вынул Любочку у нее из рук. Накостылять бы ему сейчас по шее… Какой разврат!.. Как будто имеет на это право!.. При детях!.. Как она в глаза им будет смотреть?!

Странно, но дети, кажется, ничего не заметили. Не обратили внимания, как будто такое поведение в порядке вещей. Как будто Полинин брат действительно имеет на это право… А впрочем, что она ко всему придирается? Ну, боится, ну, нервничает… Так ведь и все боятся и нервничают. Даже Полинин брат, хоть и мужик.

Эта мысль странным образом успокоила ее, и по дороге к мэрии она уже почти не тряслась от страха, и даже за пару остановок вышла из автобуса и неторопливо пошла пешком — куда торопиться? Времени еще много, приходить заранее незачем, погода замечательная, пешие прогулки очень благотворно влияют на нервную систему, и вообще все будет хорошо…

Римма Владимировна смотрела на нее сочувственно и озабоченно и говорила доверительным голосом:

— Я ведь этого сама не решаю, вы ведь понимаете… Кандидатуры будут рассматриваться очень внимательно, вы мне поверьте. Если бы моя воля — то, конечно, только вы! Конечно! Но у вас уже двое, и вы, извините, одинокая женщина, и материальное положение… Это обязательно в расчет принимать будут, тут уж никуда не денешься. А Бушковские бездетны, уже давно хотели ребенка взять, а когда и по телевизору, и в газетах — вот сразу и решили. Они вполне состоятельные, еще достаточно молодые, он — очень перспективный, в Москве работу предлагают. Но он сомневался, потому что квартиру покупать придется, или снимать пока — страшно неудобно, вы ведь понимаете… А тут и с квартирой вопрос решился бы, и у ребенка оба родителя, и с работой все устроится. Желающие удочерить Любу еще есть, и даже много… Четырнадцать семейных пар. И еще несколько одиноких женщин. Но кандидатуры одиноких вряд ли даже рассматриваться будут, вы ведь понимаете…

— Понимаю, — с трудом сказала Наталья, едва сдерживая неистовое, слепящее бешенство. — Перспективным Бушковским очень кстати квартира Любочкиной бабушки в Москве. Если они давно хотели взять ребенка, то почему до сих пор не взяли? Или дети с московской квартирой не попадались?

— Ну, что вы! — укоризненно вскричала Римма Владимировна и даже засмеялась как бы с недоверчивым удивлением. — Это совершенно ни при чем! Бушковские — очень солидные люди, во всех отношениях положительные, он себя очень хорошо зарекомендовал, его и руководство ценит, и подчиненные уважают… Но главное — семья! Вы ведь понимаете! Муж и жена! Отец и мать! Это ведь очень важно, чтобы у ребенка были и отец, и мать! И вообще, почему мы говорим о них? Все семейные пары будут рассматриваться очень внимательно.

— Вот это хорошо, — злобно одобрила Наталья. — Это очень правильно. Дело в том, что я тоже семейная пара… То есть замуж выхожу. Причем — за миллионера.

— Замуж? — заметно растерялась Римма Владимировна. — Как же это?.. Когда?

— Завтра. Или послезавтра… Не помню. Это не важно. Важно то, что ему на Любочкину квартиру наплевать. Ему Любочка нужна, а не ее квартира. Может быть, чтобы не обижать Бушковских, мы поделимся, а? Им — квартиру, нам — Любочку… Мой муж им и билеты на поезд купит. Или сам на машине отвезет. С охраной…

Наталья замолчала и перевела дух. Что она на Римму Владимировну-то насыпалась, при чем тут Римма Владимировна… Действительно ведь — ничего она сама не решает.

— А кто он? — с живым интересом вдруг спросила Римма Владимировна, будто и не слышала только что грубых Натальиных речей. — Кто ваш муж? Ну, тот, за кого вы завтра выходите? Он действительно миллионер? Из местных? Из бизнеса или из политики?

— Да это не самое главное, — уже совсем не скрывая злобного торжества, заявила Наталья. — Самое главное — это то, что он настоящий отец Любочки. Он все эти годы и Любочку, и ее мать везде искал. И тоже, как и Бушковские, узнал случайно, благодаря нашим средствам массовой информации. Спасибо им большое. А то мы так бы и не познакомились.

— Ага… — Римма Владимировна что-то лихорадочно обдумывала. — Тогда конечно… а то, что он родной отец, — это официально доказано?

— Конечно, — не моргнув глазом заявила Наталья. — Как раз сейчас все оформляется. Этим Ядвига Карловна Малина занимается.

— Вот как? — Римма Владимировна совсем глубоко задумалась. — Если Ядвига — тогда это… Ну, что ж, я вас поздравляю. Желаю счастья, как говорится. Совет да любовь. И могу вас заверить: все семейные пары будут рассматриваться очень внимательно. Но если родной отец, то что ж… вы ведь понимаете…

Наталья вышла на улицу на автопилоте, ни о чем не думая и ничего не чувствуя, кроме чистой, не замутненной никакими примесями, ненависти ко всем семейным парам вообще и к положительным во всех отношениях Бушковским в частности. На улице немножко отдышалась, вспомнила, что она только что наговорила мэрской замше, и схватилась за телефон. Надо немедленно звонить Ядвиге Карловне, немедленно что-то делать, немедленно куда-то бежать… немедленно пристрелить этих Бушковских! Или московскую квартиру Любочкиной бабки сжечь до тла. Немедленно!

Пальцы не слушались, голова не работала, на экранчике телефона высвечивались совершенно незнакомые имена. Откуда в ее телефоне такое количество совершенно незнакомых имен? Нет, кажется, все-таки знакомые. Но сейчас они не нужны, сейчас нужны не они!.. Бэтээр. Экстренный вызов.

Он ответил сразу, будто сидел с телефоном в руке и ждал. Впрочем, наверное, действительно ждал, он же говорил, что будет ждать.

— Бэтээр! — закричала Наталья, задыхаясь и почему-то стуча зубами. — Немедленно! Начинай немедленно! Все, что задумал! Я согласна! И замуж согласна! Только скорее! И Ядвигу надо найти! Срочно!

— Наташ, тихо, я сейчас, — быстро сказал он. — Ты где? Я за тобой заеду.

— Я только что вышла, — вдруг сразу успокаиваясь, ответила она. — Извините, Тимур Романович. Плохие новости. Действительно надо очень быстро и… по всем направлениям. Заезжайте, да. Поговорить срочно надо. Я тут на лавочке посижу.

— Ну, вот и молодец, — обрадовался он. — А то я даже испугался. Посиди, успокойся. Я очень быстро…

Он действительно появился очень быстро, кажется, и пяти минут не прошло. Подошел, сел рядом, взял за руку и попытался заглянуть в лицо. Наталья отвернулась — не то у нее сейчас лицо, чтобы в него заглядывали. Ей было стыдно и за свой панический крик по телефону, и за недавнюю свою надменную самонадеянность, и за материальное положение, которое не позволяет ей надеяться… И одиночество тоже не позволяет, за одиночество тоже было стыдно. И за мокрое от слез лицо, и за нарядное шелковое платье, которое она надела всего во второй раз, и за новые белые босоножки, купленные специально для такого случая… Для такого случая! И сумку она взяла у знакомой напрокат для такого случая! И прическу почти час лаком поливала! За прическу было почему-то особенно стыдно.

— Наташ, не бойся ничего, — говорил Полинин брат, сжимая ее ладонь обеими своими большими и жесткими руками. — Ты, главное, ничего не бойся… Мы отобьемся, вот увидишь. Давай, рассказывай, что тебе замша наговорила. Потихоньку, по порядку… Или ты сейчас не в состоянии?

— В состоянии.

За свое состояние Наталье тоже было стыдно. Она вытерла глаза свободной рукой, помолчала немножко — глубокий вдох, медленный выдох, — и стала рассказывать, что наговорила ей замша, а главное — что она сама замше наговорила. Наболтала. Неосторожно и преждевременно. Кто предупрежден — тот вооружен. Кто ее знает, эту замшу, какой у нее может быть личный интерес в этом деле и как она может использовать полученную информацию.

— Я одного Бушковского знаю, — не очень уверенно вспомнил Полинин брат. — В областной администрации какой-то Бушковский сидит, кажется — в кадрах… Или в хозотделе? Не помню. Величина так себе, из средненьких… Но это вряд ли он лезет, ему уже, наверное, семьдесят, если не больше. А, у него же сын есть! Да-да-да… Может быть, может быть… Но ему уже тоже прилично за сорок, какой же он молодой! Так он вообще нигде не сидит, даже в хозотделе. Кажется, папа в бизнес его пытался сунуть, кредитов понабрали, закупили чего-то… Говорят, до сих пор расплатиться не могут. И слух какой-то был, вроде бы в рулетку сынок крупно продулся. Неужели это он на Любочку оскомится?! Семейная пара, подумать только! Он недавно в третий раз женился! Или в четвертый?.. На студентке какой-то, первокурснице, она в конкурсе красоты тогда победила… Слушай, если это тот Бушковский — так это очень хорошо. С такой интересной биографией этот Бушковский Ядвиге на один зуб. Перекусит мимоходом, а он еще будет в ножки кланяться, что не упекла на пожизненное и с конфискацией…

Полинин брат замолчал на полуслове, склонился, почти уткнувшись ей в щеку, и быстро зашептал:

— Наташ, не дергайся, за нами следят… Глянь незаметно: что там за тетка на нас пялится? Тощая, в зеленом вся, только что из дверей вышла… Это не она замша?

Наталья повернула голову, осторожно выглянула из-за его щеки, увидела Римму Владимировну, которая смотрела в их сторону с недоверчивым изумлением, — действительно, пялилась, открыв рот и театрально прижав руки к груди, — и злорадно шепнула:

— Она… Ишь ты, выходит, она мне не поверила… Удивляется, ишь ты! Как будто я замуж выйти не могу! За миллионера!

— Можешь, — шепнул он в ответ и потихоньку засмеялся. — Но я не очень миллионер, ты учти… Только доля в бизнесе, а свободных денег не слишком много бывает. Наташ, мы ее не видим, не слышим, и вообще не знаем… Не брыкайся, пусть убедится.

Полинин брат быстро встал, потянул ее за руки — и вдруг подхватил, закружил, она даже возмутиться не успела! Опять поставил на ноги, но не отпустил, а принялся быстро целовать ее лицо, прямо все лицо обцеловывать, — а она опять возмутиться не успела… Он обхватил ее за плечи одной рукой, поднял со скамейки взятую напрокат сумочку и пошел к стоянке машин, почти силой удерживая Наталью рядом и что-то бормоча у нее над ухом. Наталья постаралась разогнать туман в голове и прислушалась.

— Не смотри в ее сторону, — бормотал Полинин брат. — Смотри на меня. Я похож на миллионера? Внимательно смотри… Часы видишь? А замша часы видит, как ты думаешь? Эх, надо было белые штаны надеть… Ладно, это пустяки… Главное — машина! Как ты думаешь, замша машину видит?

Возле машины он остановился, опять быстро обцеловал все ее лицо, отстранился, вздохнул и распахнул перед ней дверцу джипа вполне миллионерского вида. Стараясь не смотреть на него, а тем более — на торчащую у входа в здание мэрии Римму Владимировну, Наталья молча полезла в машину, кроме страшной неловкости чувствуя еще и стремительно нарастающую тревогу. И вот зачем ему надо было эту демонстрацию устраивать? Она и так жалела, что заявила Римме Владимировне о своем скоропалительном замужестве. И это очень хорошо, если Римма Владимировна не поверила. Мало ли на какие действия ее могло толкнуть Натальино заявление! А если не поверила — то и действий никаких не предпринимала бы, и у них, может быть, было бы какое-то время для маневра. А после этого… такого… после такой демонстрации точно поверит. И если у нее в этом деле личный интерес, то действовать начнет немедленно. Значит, никакого времени ни для какого маневра у них не остается совсем. Им тоже надо действовать немедленно. По всем направлениям.

— Прежде всего надо связаться с Ядвигой Карловной, — сказала Наталья после довольно долгого молчаливого созерцания летящей навстречу полосы асфальта. — Мы сейчас к ней?

— Мы сейчас домой, — весело откликнулся Полинин брат. — Прежде всего тебе голову надо вымыть. Чтобы как раньше было… Пушистая.

Наталья болезненно поморщилась, он заметил и торопливо добавил уже вполне серьезным тоном:

— Наташ, не беспокойся ни о чем. Теперь моя работа начинается. И с Ядвигой, и с мужем ее, и с братом, и с газетчиками, и со всеми, до кого дотянусь… Ты не думай, я потихоньку от тебя ничего делать не буду. Ты каждый шаг контролировать будешь, каждое слово, — это я тебе обещаю… Но только сначала прическу смоешь, ладно?

По правде говоря, ей и самой сейчас больше всего на свете хотелось смыть прическу. Поэтому, оказавшись дома, она мимоходом проинспектировала процесс приготовления обеда, на тревожный взгляд Полины спокойно и деловито сказала: «Еще очень много работы, очень…», — чмокнула в нос Любочку, которая встретила их так, будто месяц не виделись, быстренько переоделась в свой полосатый халат и пошла мыть голову в ванную к Анастасии Сергеевне, потому что ждать, когда согреется вода на плите, уже не было никакого терпения. К тому же, закрывшись в ванной, можно было наконец поплакать как следует.

Поплакать как следует не удалось. Буквально через несколько минут в дверь стала ломиться Полина, крича, что сейчас придет тетя Ядвига, и Бэтээр хочет говорить с ней при тете Наташе, а потом Бэтээр и тетя Ядвига повезут Любочку к дяде Станиславу, и Бэтээр хочет, чтобы тетя Наташа поехала с ними, а потом придет какой-то корреспондент, и надо к его приходу как следует приготовиться…

Наталья не доплакала, вылезла из ванны, торопливо оделась и, на ходу свирепо раздирая расческой мокрые пряди волос, которые — даже мокрые! — не желали ложиться как надо, а желали торчать, как им заблагорассудится, поспешила к себе, боясь пропустить что-нибудь важное. Она как раз пробиралась через свой уже вполне сносно прополотый огород, когда на улице рядом с калиткой остановилась незнакомая ярко-желтая машинка, маленькая и забавная, как из мультфильма, хлопнула дверца — и от смешной машинки к калитке быстро зашагала хмурая Ядвига Карловна, кажется, даже злая Ядвига Карловна, потому что калитку она распахнула рывком, закрыть за собой и не подумала, а увидев Наталью, вместо приветствия возмущенно закричала:

— Меня надуть решили! А?! Меня! Дебилы недоделанные! В землю вобью! По самые ноздри! В асфальт закатаю!

— Что? — Наталья остановилась посреди грядки, уронила расческу и испуганно уставилась на страшную в гневе Ядвигу Карловну. — Кто решил? Мы? Почему надуть?..

— Еще бы вы решили меня надуть, — саркастически хмыкнула Ядвига Карловна, мгновенно успокаиваясь. С интересом присмотрелась к Наталье и неожиданно спросила: — Вы голову чем моете? Шампунь какой-то специальный? Или травки? Старинный рецепт? Поделитесь секретом. Волосы-то какие, а?!

— Голову мою? — не сразу поняла Наталья. — А, шампунь… Да нет, ничего такого. Мою чем попало. Сегодня вот «Тайдом» пришлось, а то лак не смывался.

— С ума сойти, — весело позавидовала Ядвига Карловна. — То-то Борисов с ума и сошел… Кстати, о сумасшедших — где этот вурдалак? Времени у меня — в обрез. Еще с этими дебилами разбираться, которые надуть меня решили. Меня! Вот ведь дебилы…

Из-за угла дома выглянул Полинин брат с Любочкой на плечах, помахал рукой, скрылся, через минуту показался уже без Любочки и широко зашагал к ним, на ходу прижимая к уху мобильник. Когда подходил, Наталья уловила самый конец разговора — что-то про деньги и про информацию, которая дороже денег. Ну да, у него же бизнес. Он свои дела бросить ради их дел не может, это понятно. Понятно, но… обидно.

Полинин брат подошел, сунул телефон в карман, чмокнул Ядвигу Карловну в макушку, одобрительно улыбнулся, глядя на мокрые волосы Натальи, и деловито сказал:

— Придется в розовых кустах говорить. Там, за домом, девочки хозяйничают, что их опять туда-сюда гонять… Нехорошо.

И повел Ядвигу Карловну в любимое укрытие Натальи, как к себе домой. Как будто он тут уже хозяин. Хотя какая разница… Ведь она сама уже на все согласилась, лишь бы Любочку не отобрали. Наталья нашла в траве расческу и пошла за ними, на ходу машинально опять раздирая волосы и уже ни о чем не думая. Она устала думать. Думала, думала… И к чему это привело? Пусть теперь они думают, может быть, у них лучше получится. Юристы.

Юристы сидели на деревянном диване рядышком, склонившись над бумагами, лежащими на зеленом пластмассовом столе, и думали вслух, довольно громко и эмоционально, но не перебивая друг друга, а вроде бы дополняя и уточняя. Примерно так разговаривали Вера-Надя, только не между собой, а с кем-нибудь третьим. Между собой Вера-Надя разговаривали взглядами, улыбками и шевелением бровей. Наталья села на диван с краю и стала молча слушать, честно пытаясь вникнуть в смысл всех этих юридических тонкостей. Кто хоть такие формулировки выдумывает? И зачем? Нормальный человек сроду не поймет ничего в этом нагромождении сложноподчиненного, причастного, деепричастного, пересыпанного специальными терминами и нарезанного на пункты… Или затем и придумали, чтобы нормальный человек ничего не понял?

Юристы вдруг заговорили человеческим языком, и Наталья стала прислушиваться.

— Ты молодец, ягода малина, — с восхищением говорил Полинин брат. — Ты гениальный профи с очень большой буквы. За полчаса столько узнать! Уважаю. А Немирову я перекуплю, куда она денется…

— Ты тоже не совсем дурак, — хладнокровно отвечала Ядвига Карловна. — Ты бы тоже кой-чего достиг, если бы по профилю работал. С прессой — это ты хорошо придумал, даже мне в голову как-то не пришло. А если и публикация, и передача, и регистрация сразу — так и экспертиза дело десятое… Хотя если хоть немного совпадет — это хорошо. Эх, Борисов, втравливаешь ты меня в уголовщину! Наталья Владимировна, вы возникшие разногласия по поводу законного брака с присутствующим здесь гражданином урегулировали?

— А? — будто очнулась Наталья. — С гражданином?.. Да… С присутствующим…

— Она согласилась, — со сдержанной гордостью перевел ее ответ Полинин брат. — Я же говорил!

— Заткнись, — ласково посоветовала Ядвига Карловна. — Наталья Владимировна, на что именно вы согласились?

— На все, — подумав, ответила Наталья.

Расческа сломалась в ее волосах, она сунула половинки в карман халата и принялась выбирать из подсохшей гривы отломившиеся расчесочьи зубцы, уже не очень слушая, как Ядвига Карловна деловито говорит в свой телефон: «Стас, у тебя никого срочно не привезли? Хорошо, мы будем через двадцать минут», — а Полинин брат слушает свой телефон, время от времени одобрительно говоря: «Правильно». Она вытащила из кармана халата свой телефон, повесила его на шею и рассеянно отметила, что сегодня ей никто не звонил. И она никому, кроме Полининого брата, не звонила. Вот вам и Смольный на проводе… Похоже, штаб закрылся. За ненадобностью. Ну и пусть. В конце концов, она страшно устала быть штабом и сама передала власть в другие руки. Теперь что ж… Теперь ей остается только подчиняться, ждать и надеяться, что эту власть не используют против нее.

Вот она и подчинялась, ждала и надеялась. Все происходило в ее присутствии, как и обещал Полинин брат. Но все происходило, строго говоря, без ее участия. Она была просто свидетелем событий. Зрителем. Причем зрителем бестолковым, который не понимает и половины того, что видит и слышит.

В больнице она просто держала Любочку на руках и тупо наблюдала, как Ядвига Карловна и ее муж, который, оказывается, был каким-то кардиологическим светилом, долго кричали друг на друга, а потом поцеловались, и Ядвига Карловна убежала, а ее муж повел Полининого брата, Наталью и Любочку в другое отделение, по пути крича теперь на Полининого брата. Наталья даже чуть не сказала, что кричать нехорошо, но Полинин брат смеялся, и Любочка тоже почему-то смеялась, и Наталья промолчала. Кто их знает, может, так нужно… Она ведь просто зритель, который ничего не понимает. Потом у Любочки брали кровь, а Наталья сидела рядом, держала Любочку за руку и боялась, что Любочке больно. Но Любочка вдруг спросила: «Бэтээр, тебе не больно?» — и Наталья опять как-то отстраненно удивилась: а он-то здесь при чем? Проследила за озабоченным взглядом Любочки, увидела, что у него тоже берут кровь, и только тогда вспомнила: ну да, генетическая экспертиза… А в машине по дороге домой опять забыла, молча сидела, держала Любочку на коленях, слушала, как та рассказывает Полининому брату о том, что девочки собирались приготовить сегодня на обед, и с вялым раздражением думала: обед был час назад! То есть должен был быть. Нарушили режим, схватили голодного ребенка, повезли незнамо куда, не знамо зачем!

И даже у себя дома, вернее — за домом, в собственном дворе, за собственным столом, Наталья чувствовала себя посторонним зрителем, присутствие которого в общем-то и не обязательно. Девочки сами приготовили обед, и сами накрыли на стол, и сами хозяйничали за столом… Впрочем, ради справедливости надо сказать, что почти всегда так было. Но она хотя бы всегда знала, что именно приготовили на обед, и кто приглашен, и кто на каком месте будет сидеть… А сегодня за столом собралось столько народу, будто чей то день рождения отмечают, и Наталья даже начала было всерьез вспоминать, какой сегодня праздник… Может быть, даже и вспомнила бы, но тут из-за стола поднялся Полинин брат, постучал ножом о стакан и торжественно объявил:

— Дамы и господа! Минутку внимания. В присутствии свидетелей… Я хочу сказать — это хорошо, что все собрались… Все свои… Да, так вот. В присутствии всех я прошу руки Натальи Владимировны Луниной.

— Дикси, — в полной тишине шепнула Полина и молитвенно закатила глаза.

Анастасия Сергеевна и Степан Михайлович пихнули друг друга локтями и с гордостью уставились на Полининого брата.

Вера-Надя переглянулись и с ожиданием уставились на Наталью. Три мамы Натальиных детей, снятые на время обеда с сельхозработ, одинаково закрыли рты ладошками и уставились друг на друга. Менты, наоборот, опустили глаза и сделали непроницаемые лица. У Натальи на коленях шевельнулась Любочка, обвела всех тревожным взглядом и спросила:

— Руки — это как?.. Зачем?

— Это он жениться на тете Наташе хочет, — солидно объяснил тот из близнецов, который цыган. — Когда жениться хотят, всегда руку просят.

— И сердце, — добавил тот близнец, который белорус. — Руку и сердце. Я читал.

— Жениться! — обрадовалась Любочка. — Это мы теперь все вместе жить будем? Всегда? Тетя Наташа, вы же согласитесь жениться, правильно?

— Да, вместе… — Наталья проглотила комок в горле и прокашлялась. — В смысле — да, я согласна.

И вздрогнула от ликующего вопля Полины и ее брата. Вот ведь два сапога пара…


Глава 9 | Прайд окаянных феминисток | Глава 11