home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Городок Калумет в штате Висконсин впервые удостоился пристального внимания средств массовой информации, когда тыква весом шестьсот пятьдесят семь фунтов, отправленная Элтоном Гербером на конкурс 1993 года, выпала из кузова грузовика. Но и тогда они проглядели истинную историю.

Телевизионные новости иронически освещали событие, в котором пострадала только тыква, и ни один репортер не сопоставил его с пулей, которую через две недели Элтон Гербер пустил себе в рот. Первый приз в том году составлял пятнадцать тысяч долларов, которых ему вполне хватило бы на погашение закладной на ферму, причем он обязательно выиграл бы, нет сомнений. Ближайшая соперница его тыквы весила всего-навсего пятьсот тридцать фунтов.

Совсем не смешная история, думал шериф Майкл Холлоран. Скорее, «американская трагедия», суть которой не поняли средства массовой информации. И на этот раз тоже.

Он почти не слышал гула роторных винтов где-то поблизости. Уже привык к новым вертолетам, к фургонам со спутниковыми тарелками на крышах, разъезжающим по улицам его городка, пугая или раздражая каждого прохожего, реагирующего на звуковую сигнализацию; привык к толпам репортеров на лестницах, подкарауливающих заместителей шерифа, которые старались поскорей добежать до машины.

Согласно заключению патологоанатома, производившего вскрытие, смерть Джона и Мэри Клейнфельдт наступила между полуночью и часом ночи. Через восемь часов это стало главной новостью на каждом висконсинском канале, «трагедией в небольшом городке, где пожилые богобоязненные супруги были зверски убиты в храме во время молитвы».

Нигде не упоминалось о вырезанных у них на груди кровавых крестах – пока удается скрывать эту жуткую небольшую деталь, – но происшествие и без того неудержимо манит журналистов и завораживает общественность. Застреленные старики – уже плохо. Добавим место преступления – церковь, и дело становится еще ужаснее и страшнее. У дурных вестей высокий рейтинг.

Известие о гибели Дэнни Пелтиера распространилось по радиоволнам утром, через полчаса после трагического события, когда шериф еще стоял над трупом, разглядывая веснушки на чистом, до боли невинном лице мальчика, убитого из-за того, что Майкл Холлоран забыл ключ от парадных дверей Клейнфельдтов.

– Майк!

Прежде чем поднять глаза, он сделал абсолютно бесстрастное лицо, только потом взглянул на стоявшего в дверях Бонара.

– Привет.

Старый друг подошел ближе, насупился, как рассерженный Джонатан Уинтерс.[36]

– Вид у тебя дерьмовый, приятель.

– Спасибо. – Холлоран сдвинул в сторону шаткую стопку бумаг, вытащил из нагрудного кармана сигарету.

Бонар сел, замахал мясистой ладонью, разгоняя стлавшийся над столом дым.

– Знаешь, я бы мог арестовать тебя за курение в общественном месте.

Холлоран кивнул и вновь затянулся. Много лет не держал сигарет в кабинете, и даже не припомнится, когда в последний раз курил с таким наслаждением. Противозаконность курения доставляет особое удовольствие. Неудивительно, что люди совершают преступления.

– Праздную. Я раскрыл дело.

Бонар окинул взглядом помятую форму, в которой шериф, видно, спал, круги под глазами такого же темного цвета, как волосы.

– Не похоже на праздник. Вдобавок несешь чушь собачью. Это я раскрыл дело. Убийца – их ребенок. Я сразу сказал.

– Нет. Сперва ты объявил убийцей отца Ньюберри.

– Это была пустая мимолетная мысль. Кроме того, тогда я не знал, что Клейнфельдты произвели на свет отпрыска. Как только узнал, сразу же, как ты знаешь, его заподозрил. Хотя очень уж не хотелось отказываться от падре. Идеальный вариант. Кресты на груди, колоссальное наследство для церкви… Я хочу сказать, старик был бы идеальным подозреваемым. – Он наклонился над столом, принялся шарить среди стопок бумаг. – У тебя тут еда есть какая-нибудь?

– Никакой.

Бонар горько вздохнул и откинулся на спинку стула, поглаживая толстый живот. Коричневая форменная рубашка разошлась между пуговицами, державшимися на честном слове.

– Значит, слетевшие ангелы нашептали тебе, что это сделал их отпрыск, задолго до того, как я это сказал, позволь напомнить. Но такое прозрение, друг мой, ничего не стоит. Нам неизвестно, кто он, где он, как выглядит, сколько ему лет…

Холлоран слегка улыбнулся. Хорошо. Полезно поговорить с Бонаром о деле, сосредоточившись только на нем и больше ни на чем, стоя на этой прямой линии до тех пор, пока она тянется.

– Он родился в Атланте. Тридцать один год назад.

– Да? Тебе было видение? Откуда ты знаешь?

– Из налоговых деклараций. Первые составлены тридцать с чем-то лет назад, когда Клейнфельдты были Бредфордами. И не были богаты. Может быть, только что поженились, только начали жить с довольно низкими доходами по отношению к крупным расходам на медицинскую помощь. Крупным для того времени и для их возраста, на четвертом году жизни в Атланте. По-моему, потратились на рождение и уход за ребенком.

Бонар, заинтересовавшись, выпрямился на стуле.

– Поэтому я обратился в архив округа и спросил, зарегистрировано ли в том году рождение младенца по фамилии Бредфорд. И действительно, двадцать третьего октября шестьдесят девятого года у Мартина и Эмили Бредфорд родился ребенок.

Бонар на миг затаил дыхание.

– Минутку. Клейнфельдтов убили двадцать третьего октября.

– С днем рождения, малыш, – усмехнулся Холлоран.

– Проклятие. Дата рождения, дата смерти… Действительно он!

Холлоран в последний раз затянулся, бросил окурок в пустую банку из-под коки.

– Жалко, что ты не окружной прокурор. Это крепкий орешек. Знаешь, нам нужны свидетели, отпечатки, улики, вещественные доказательства, которых мы не имеем. Он даже капитал не наследует.

Бонар покачал головой:

– Не имеет значения. Никто не кромсает трупы родителей только из-за денег. У него на уме что-то другое, и нам это вряд ли понравится.

Он раздул щеки, глубоко вдохнув, устало поднялся со стула, подошел к окну.

Через дорогу стоит ферма Гельмута Крюгера, и Бонар смотрел на голштинских коров, возвращавшихся с пастбища к вечерней дойке, думая, что лучше бы он стал фермером. Вряд ли телята убивают собственных родителей.

– Ты уже прогнал его через компьютер?

– Тут проблема. В свидетельстве о рождении не записано имя.

– Как это?

– Регистраторша, с которой я разговаривал, сказала: тут нет ничего необычного. Свидетельство заполняется в день рождения, когда некоторые родители еще имя не выбрали. Если потом не просят вписать, то графа остается пустой. Но название больницы указано, и мне дали координаты семейного врача.

– Ты с ним поговорил?

Холлоран отрицательно покачал головой.

– Только не говори, что он умер.

– Жив, здоров, в гольф играет. Жена обещала, что вечером перезвонит.

Бонар кивнул, снова глядя в окно.

– Значит, мы на верном пути.

– Может быть. Хочешь перекусить до звонка? Я продиктовал его жене номер своего мобильника, так что можно уйти.

Бонар оглянулся, заслоняя усталой массивной фигурой последний дневной свет в окне.

– Позже встретимся у тебя. Мне сперва надо в магазин заскочить.

– Можно в кафе пойти.

– Сегодня двадцать четвертое, Майк.

– Знаю… – Холлоран вдруг спохватился. – Ох, черт! Совсем забыл. Прости, старина.

– Не напрягайся. – Бонар грустно и глуповато усмехнулся, все прощая. – Знаешь, в октябре у нас слишком много умерших.

– Правда.


Но эту умершую нельзя забывать, думал Холлоран, сворачивая через полчаса на свою подъездную дорожку. Минуту посидел в машине, чувствуя себя виноватым, почти желая снова стать верующим, исповедаться и получить прощение.

Официально Бонар холостяк, а в действительности овдовел во время снежной бури 1987 года, когда его школьная возлюбленная съехала с дороги и завела отцовский пикап в трясину Хаггерти. В течение следующих сорока восьми часов выпало тридцать семь дюймов снега, по дороге мимо Хаггерти редко кто ездил, поэтому лишь через четверо суток туда наконец добрался снегоочиститель, и были обнаружены замерзшие обезображенные останки Эллен Хендрикс.

Хуже всего, что она умерла не сразу, успев написать Бонару письмо, которое потрясло всех живущих в границах Висконсина, отмеченных на дорожной карте «Стандарт ойл». Страдала, замерзала, но в письме не было никаких признаков страха и паники, только непоколебимая вера, что Бонар ее найдет. Писала об их скорой свадьбе, о троих будущих детях, о двухместном «тандерберде», который он обязательно должен продать, потому что дети там не поместятся, и только в конце, когда карандашные строчки пошли вкривь и вкось, мягко пожурила его за промедление.

Последние слова были написаны двадцать четвертого октября, и с тех пор Холлоран с Бонаром проводили этот вечер вместе, выпивали, закусывали, не обсуждая, как все могло бы сложиться. Традиция больше связана с их дружбой, чем с поминками давно умершей девушки, но почему-то – они никогда не старались понять почему – скорбная дата приобрела большое значение. Нельзя было ее забывать.

– Ну и проклятые ключи Клейнфельдтов нельзя было забывать, – вслух напомнил он себе и принялся колотить по рулю ребром ладони, пока не почувствовал боль.

Столетние вязы затеняют единственный акр, оставшийся от фермы прадеда. У него остается дом, двор, но старая колониальная немецкая постройка выглядит чужеродной среди новых вульгарных одноэтажных загородных домов. Дом слишком велик для одинокого мужчины, однако в нем выросли четыре поколения Холлоранов, и он никак не может заставить себя с ним расстаться.

Холлоран вылез из машины и направился по лужайке к двери, плотнее запахивая полы куртки. С тех пор как он несколько минут назад вышел из конторы, ветер усилился, сухие листья шуршат, летя под ногами. Если б у них хватило ума, перебрались бы во Флориду. Почти чуется запах грядущей зимы, что заставило вспомнить вчерашнее предсказание Дэнни о раннем снеге, когда он вез своего юного подчиненного к смерти.

Войдя в маленькую прихожую, мысленно услышал топот по полу своих детских заснеженных ботинок, потом умолкший десять лет назад голос матери напомнил, что надо закрывать за собой дверь – о чем он только думает? Хочет двор натопить? В знак протеста, запоздавшего на десять лет, Холлоран оставил дверь приоткрытой для Бонара, гадая, почему почти все его воспоминания связаны с зимой, словно он прожил тридцать три года там, где не бывает других времен года.

Повесил тяжелую куртку в шкаф в прихожей, положил портупею с оружием на верхнюю полку.

– Что еще за глупость? – спросил Бонар, когда впервые это увидел. – Допустим, я грабитель, накачанный наркотой. Ты заходишь, оставляешь свои причиндалы в шкафу, я легко их вытаскиваю, всаживаю тебе в живот пулю, пока ты костыляешь по лестнице в нижнем белье.

Но Эмма Холлоран никогда не позволяла проносить в дом оружие дальше прихожей. Ни пятидесятилетний винчестер собственного мужа, ни, разумеется, девятимиллиметровый служебный пистолет сына. Она десять лет покоится в могиле, а Холлоран до сих пор не способен пронести оружие мимо шкафа в передней.

В холодильнике стоит бутылка «Дьюара» – по мнению Бонара, криминал, а Майкл любит холодное виски.

Он щедро плеснул в два стакана, где раньше было виноградное желе, отхлебнул, разглядывая содержимое холодильника. Отодвинул в сторону коробки с готовой замороженной едой, обнаружил сокровище в прямоугольной бумажной упаковке, покрывшейся инеем.

– Милый, я пришел! – крикнул Бонар из прихожей, крепко захлопнув за собой дверь. Протопал по коридору на кухню, водрузил на стол два пакета. Холлоран скептически посмотрел на торчавшую из них зелень.

– Цветы принес?

– Салат, болван. У тебя есть анчоусы?

– С ума сошел?

– Так я и думал. – Бонар принялся разгружать пакеты. – Не бойся. Вот анчоусы, вот чеснок, грустные и унылые стручки зеленой фасоли, нуждающиеся в подкреплении…

– У меня еще Ральф есть.

Бонар втянул воздух сквозь зубы. Ральф был последним теленком, которого вырастил Альберт Свенсон перед продажей фермы и переездом в Аризону. Они в складчину купили молодого бычка, откармливая его в заключительные два месяца жизни кукурузой и пивом.

– Я думал, мы навсегда стерли его из памяти.

Холлоран кивнул на белый пакет в раковине, протянул Бонару стакан из-под виноградного киселя с виски.

– Я приберег вырезку.

– Господи Иисусе. – Бонар с ним чокнулся, выпил, сморщился. – Старик, сколько можно тебе говорить? От холода вкус притупляется. Не надо держать его в холодильнике, а уж тем более пить из старых стаканов, заляпанных трафаретами из комиксов. Это кто? Марсианин?

Холлоран присмотрелся к темной фигурке на стакане приятеля. За долгие годы почти все краски стерлись, только шлем скафандра частично виднелся.

– Хотел бы я быть марсианином, черт побери.

Бонар фыркнул, опять наливая стакан, потом принялся натирать чесноком деревянную миску, которую Холлоран всегда считал предназначенной для фруктов.

– Положи Ральфа на разморозку на три минуты, включи духовку на полную мощность и дай большую чугунную сковородку.

– Я думал, мы его просто зажарим во дворе на гриле.

– И ошибался. Поджарим на сильном огне, в духовке доведем до готовности. Потом я плесну в сковороду вина, чтобы образовалась глазурь, добавлю сморчков, и готово.

Холлоран копался в ящике стола, отыскивая ножи для мяса.

– Шутишь?

– Конечно, шучу. Ты когда-нибудь пробовал купить сморчки в супермаркете «Джерри»?

– В старые времена мясо насаживали на вертел и подвешивали над костром. Советую тебе чаще смотреть кулинарные передачи по телевизору.

– Не могу. Все эти ребята – придурки из двадцать первого века. – Бонар минуту помолчал, а потом захихикал. Начал действовать «Дьюар».

К тому времени, как зачирикал сотовый телефон, Ральф превратился в кровавое воспоминание на белых выщербленных тарелках, а кухня была предельно замусорена.

– Ну вот, дождались, – объявил Холлоран, откинув крышку телефона, жалея, что слишком много выпил, стараясь припомнить вопросы, которые собирался задать врачу. – Алло?

С дальнего расстояния долетел интеллигентный мужской голос, протяжный и согретый южным теплом:

– Добрый вечер. Это доктор Леру. Перезваниваю по просьбе шерифа Майкла Холлорана.

«Добрый вечер»… Боже милостивый, неужели кто-то действительно так говорит? Непонятно, в чем дело, может быть, в произношении, но Холлоран почему-то всегда, слыша южный говор, чувствовал себя деревенским мальчишкой, сыном фермера, каковым он и был, необразованным тупицей, каким он вовсе не был.

– Майкл Холлоран слушает, спасибо за звонок, доктор Леру. Если разъединитесь, я сам сразу же перезвоню за свой счет.

– Как вам будет угодно. – Послышался громкий щелчок.

Холлоран отключил сотовый телефон и направился к аппарату, висевшему на стене.

– По голосу на кого похож? – спросил Бонар.

– На полковника Сэндерса.[37] Алло, доктор Леру, это снова Майкл Холлоран, шериф округа Кингсфорд в Висконсине. Разыскиваю наследника ваших давних пациентов…

– Мартина и Эмили Бредфорд, – перебил Юг, не дав Северу договорить. – Жена мне сказала.

– Доктор, с тех пор прошло тридцать с лишним лет. Вы их помните?

– Весьма живо.

Холлоран выждал минуту, надеясь еще что-то услышать, но на другом конце царило молчание.

– У вас прекрасная память, сэр. Принимали сотни пациентов…

– Я не обсуждаю своих пациентов, шериф, как бы давно они ко мне ни обращались. Вам, сотруднику правоохранительных органов, это должно быть известно.

– В начале нынешней недели Бредфорды погибли, доктор. Закон о конфиденциальности больше не действует. Охотно перешлю по факсу свидетельства о смерти, но надеюсь, что вы мне поверите на слово и мы сэкономим время.

В телефонной трубке послышался вздох.

– Что именно вас интересует, шериф?

– Как мы понимаем, у них был ребенок.

– Да. – В тоне доктора послышалось что-то новое: досада, раскаяние?..

– Нам надо его найти. – Холлоран оглянулся на Бонара, нажал кнопку громкой связи.

– К сожалению, ничем не могу помочь. – Голос доктора разнесся по кухне. – Я принимал ребенка, наблюдал миссис Бредфорд с младенцем после рождения, но больше никогда их не видел и ничего о них не слышал.

Холлоран безнадежно сгорбился.

– Доктор, мы тут зашли в тупик. Свидетельство о рождении осталось незаполненным. Не указан ни пол, ни имя. Мы даже не знаем, мальчик это или девочка.

– Я тоже.

Холлоран замер в ошеломленном молчании.

– То есть как?

– Ребенок гермафродит, шериф. Если о бедняжке кто-нибудь не позаботился, я сильно сомневаюсь, что он или она к нынешнему моменту знает свой пол. Сразу после рождения я старался добиться вмешательства социальных служб, но всегда подозревал, что именно с этими моими лучшими намерениями связано внезапное исчезновение Бредфордов из Атланты.

– Гермафродит… – тупо повторил Холлоран, переглянувшись с явно сбитым с толку Бонаром.

Доктор Леру нетерпеливо вздохнул:

– Бесполый, точнее, двуполый. В определенных рамках бывают разные физические проявления. У ребенка Бредфордов яички и пенис частично находились внутри, тем не менее были полностью сформированы. Кроме того, присутствовало влагалище неправильной формы, но определить функцию яичников не было ни малейшей возможности.

– Боже мой.

– Редкий случай, – продолжал врач, вдохновленный темой. – В данный момент не припомню статистику, только даже в то давнее время ничего страшного не было. В присутствии мужских и женских гениталий и наружных половых признаков, как у младенца Бредфордов, родители просто должны выбрать пол, учитывая физическую жизнеспособность тех или иных органов. Хирургически осуществить этот выбор легко.

– И какой выбор сделали Бредфорды? – спросил Холлоран, и врач без промедления ответил:

– Обрекли ребенка на истинный ад, и я со своей стороны надеюсь, что сами туда же попали.

– Не понял…

– Объявили свое дитя… – доктор захлебнулся, – тут я точно цитирую, никогда не забуду их собственных слов… «мерзостью перед Господом». Мерзостью. Сочли его рождение Божьей карой за некий воображаемый грех, уверенные, что вмешательство его только усугубит… – Он замолчал и шумно вздохнул. – Так или иначе, в тот недолгий период, пока мать с новорожденным оставались на моем попечении, Бредфорды не выбрали для ребенка ни пола, ни имени, и поверьте, шериф, я все прошедшие с того времени годы постоянно думаю, как сложилась его судьба. Представляете? Они даже имени ему не дали…

Было слышно, как кто-то настойчиво и поспешно заговорил с врачом, наверное жена. Слов Холлоран не разобрал.

– Что-нибудь случилось, доктор?

Послышался мрачный смешок.

– Фибрилляция сердечной мышцы, высокое кровяное давление, небольшой дефект сердечного клапана. В моем возрасте много чего выходит из строя, жена беспокоится. Только одно мне скажите, пожалуйста, прежде чем мы завершим разговор.

– Все, что смогу.

– В наших краях не принято, чтобы органы правопорядка отыскивали наследников. Дело связано с преступлением?

Холлоран взглянул на Бонара, который кивнул.

– С убийством.

– Вот как…

– Бредфорды – собственно, здесь они жили под именем Клейнфельдтов – были убиты ранним утром в понедельник. – И поскольку доктор говорил откровенно, проявил гораздо больше человечности, чем ожидалось, Холлоран сказал то, что он хотел услышать: – Их застрелили в церкви во время молитвы.

– Ах… – Не столько слово, сколько вздох, в котором слышалось удовлетворение. – Понятно. Спасибо, шериф Холлоран. Благодарю за любезно предоставленную информацию.

В трубке щелкнуло.

Холлоран подошел к столу, уселся рядом с Бонаром. Минуту ни тот ни другой не говорили ни слова, потом Бонар откинулся на стуле, распустил брючный ремень.

– У меня идея, – объявил он. – Может, закроем дело и скажем, что Клейнфельдты умерли естественной смертью?


предыдущая глава | Смерть online | cледующая глава