home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



В ЗАСТЕНКЕ

Если правда, что бывают люди, которым в жизни неизменно сопутствует успех, то таким именно был Кувахара. Недаром друзья часто называли его баловнем судьбы.

С детства Кувахара Такео отличался сообразительностью, умением, как говорят, схватывать мысли на лету, смелостью, находчивостью и ко всему этому, что особенно важно, организованностью во всех мелочах. Он рано начал изучать „Бусидо“ — нравственный кодекс самурая, — сделавший юношу фанатичным. Наставником ему был отец, генерал и потомственный самурай, в совершенстве знавший „Бусидо“.

Эпиграфом первой записной книжки Кувахара-гимназиста были слова из старинной японской песни:

„Как вишня — царица среди цветов, так самурай — повелитель среди людей“.

Далее шли записи, сделанные либо под диктовку отца, либо позаимствованные из книг:

„Для нас страна больше, чем почва или грунт, откуда мы можем добыть золото или собрать зерно. Это священное жилище богов, духов наших предков. Для нас император — представитель небес на земле, сочетающий в себе их силу и их милосердие“.

И далее:

„Самурай, подобно своей эмблеме — цветку вишневого дерева, — является таким же цветком на почве Ниппон. Он не есть высушенный экземпляр древней добродетели, хранящийся в гербарии нашей истории, но до сих пор является среди нас объектом красоты и могущества. И хотя он не принял осязаемой формы или образа, тем не менее нравственный аромат его настолько силен, что мы все еще находимся под его могущественными чарами. Как те далекие и уже исчезнувшие звезды продолжают изливать на землю свои лучи, так и свет самурая, дитяти феодализма, пережившего свою мать, освещает наши моральные пути“.

„Бусидо“— творец и продукт древней Ниппон — еще до сих пор служит руководящим принципом переходного состояния, а в будущем испытает преобразовательную силу новой эры“.

„Чем была и чем стала Ниппон — она обязана этим самураю: он является не только цветком нации, но также ее корнем. Все милостивые дары небес проистекали через его посредство“.

„Меч — душа самурая“.

Будучи человеком одаренным от природы, Кувахара отличался большой энергией, всегда лучше других успевал в учении, был точным в исполнении и самостоятельным в решениях. В Квантунской армии он быстро поднялся от подпоручика до майора, командира карательного батальона, отличившись в зверских расправах над мирным населением и партизанами в Маньчжурии. Этим и объясняется то, что он в тридцать пять лет стал подполковником, что редко случалось в японской армии.

И вот — удивительное дело! — за последнее время ему чертовски не везло! Началось все с бунта пленных китайцев и бегства большой группы бунтовщиков на барже. Потом сбежала группа советских моряков на шлюпке во время уничтожения советского парохода. Мысль, что в одном из этих случаев была раскрыта тайна укреплений, что кем-то увезены инженер Тиба и техник Фуная вместе с картой укрепрайона, — эта мысль не давала покоя Кувахара ни днем, ни ночью. Нити событии выпали из его рук, он не мог больше управлять ими. А тут новое происшествие: вчера утром на стенах зданий главной базы были обнаружены листовки. К великому негодованию Кувахара, в них рассказывалось о том, что японская военщина совершила страшное злодеяние: утопила в Тихом океане вместе с баржей всех пленных китайцев. Были названы имена участников этого злодеяния. Первым стояло имя Кувахара. В листовке содержались угрозы о жестоком наказании преступников.

Несмотря на тщательное расследование и поголовный обыск личных вещей всех солдат, не удалось обнаружить даже следа виновников. До сих пор такого не случалось в гарнизоне.

И вот венец неудач: сегодня утром командующий вызвал к себе Кувахара и показал шифрованную радиограмму из Токио. Императорская ставка приказывала принять все меры к розыску исчезнувшей баржи с бунтовщиками и одновременно дать подробное объяснение, почему случился бунт, как могло сбежать столько военнопленных, почему допущена оплошность при потоплении советского парохода, как смогла уйти одна шлюпка с моряками, убившими одиннадцать человек, в том числе двух офицеров.

Подполковник Кувахара вернулся к себе в кабинет удрученный: он не знал, с чего начать. Звонок телефона, как и в тот раз, заставил его вздрогнуть. Нервы явно шалили. В трубке — радостный голос капитана второго ранга Такахаси:

— Приятная весть! Только что получена радиограмма с подводной лодки девять, сбежавшие на шлюпке русские обнаружены на острове Сивучьем. Прошу доложить господину командующему и выделить отряд кемпейтай [Кемпейтай — японская военная жандармерия] для десанта…

— Благодарю! — Кувахара просиял. — Готовьте эсминец.

Через полчаса эсминец с десантом вышел из бухты Мисима и лег курсом на северо-восток.

Нет, он действительно баловень судьбы! Заложив руки в карманы галифе, подполковник Кувахара, маленький, подвижной, самодовольный, ходил по просторному кабинету. Он снова был полон энергии. Мысли его сделались четкими, ясными, воля пружинила мышцы, звала к действию. Нет, он не будет писать объяснение до тех пор, пока не привезут этих русских. По крайней мере, он узнает от них о двух вещах: попали ли на пароход Тиба и Фуная, а если нет, то есть ли у русских карта укрепрайона, знают ли они о существовании и характере укреплений на Северном плато.

Телефонный звонок снова прервал его размышления. На этот раз подполковник Кувахара снял трубку спокойно. Командующий гарнизоном вызывал его к себе в штаб-квартиру. Через полчаса Кувахара уже был там.

Генерал был в хорошем расположении духа. Как и ожидал подполковник, генерал вызвал его для разговора по поводу русских.

— Нам необходимо выработать определенную тактику обращения с ними, — сказал он, пригласив Кувахара сесть. — Мы не должны вызвать у них подозрения насчет того, что они наши пленники. Состояние нейтралитета с Россией обязывает нас обращаться с ними, как положено в таких случаях: и не враждебно и не дружественно. Но вместе с тем вам, очевидно, понятно, что мы не выпустим их отсюда живыми, поскольку они соприкасались с военнопленными и знают секрет наших фортификаций. Для того, чтобы вызвать их на откровенный разговор, мы должны подготовить для них убедительную версию насчет потопления их парохода. На мой взгляд, она должна содержать в себе следующие основные мысли. Первая: нами уже была подобрана одна партия спасшихся с их парохода. Вчера она отправлена в Токио для передачи советскому посольству и отправки на родину. Вторая мысль: по данным наших морских патрулей, подтвержденным также спасенными с „Путятина“, пароходе потоплен американской подводной лодкой — об этом мы уже договорились с ваши в прошлый раз. Третья мысль: по данным их соотечественников, отправленных в Токио, пароход подобрал на море китайцев, сбежавших из нашего плена. Русские должны сообщить, сколько их было, как выглядели два японца-офицера, о которых сообщали русские, отправленные в Токио. И последняя мысль: они должны подписать акт о потоплении русского парохода американской подводной лодкой. Попутно необходимо выяснить, куда и с каким грузом шел пароход, кто из видных советских работников или военных был на нем. Прошу изложить ваше мнение.

— Хай, имею два вопроса: какие меры принуждения считает господин командующий возможными на случай если русские откажутся отвечать и подписать акт? Второй: каким образом мы должны ликвидировать их, когда исчезнет в них необходимость?

— Для начала любые меры, кроме физической силы. Необходимо поставить их в такие условия, при которых бы они стремились быстрее выехать в Токио, что означает быстрее выполнить наши требования. Пытка, как крайняя мера, должна быть применена после того, как иными средствами нельзя будет заставить… Второй вопрос едва ли должен нас занимать: нас ничто не может ограничить в средствах ликвидации их. Во всяком случае, они должны исчезнуть бесследно.

Эти слова генерал-майор Цуцуми сказал с таким равнодушием, как если бы речь шла даже не о людях, а а ничего не значащих вещах.

— Да, кстати, — продолжал он, — все разговоры с ними будете вести только вы и только через посредство вашего переводчика. Вы не должны обнаруживать знание русского языка. Подберите для них такое помещение, которое бы позволило вести подслушивание их разговоров. Охрану будет нести кемпейтай.

Вернувшись к себе в штаб, подполковник Кувахара до глубокой ночи пробыл в уединении. Он встал из-за стола после того, как во всех деталях разработал несколько вариантов плана разговоров с русскими. Перед уходом на покой он позвонил дежурному по штабу.

— Есть ли сообщение с эсминца? — спросил он.

— Хай, только что получена радиограмма. Операция закончена успешно, эсминец возвращается на базу. Будет здесь в седьмом часу утра. Куда прикажете поместить русских?

— Временно подержите в дежурной комнате жандармерии. В восемь утра я буду там.


…Утром моросил дождь — мелкий, холодный, унылый. Мутно-сизые тучи закрывали вулкан, горы, долину Туманов. Поселок базы, берега бухты, завешенные сеткой дождя, казались серыми, скучными.

Эсминец ошвартовался у дальнего конца главного пирса. Сначала с него сошла полурота жандармов, одетых в зеленые легкие плащи. Они сразу построились колонной и шли по пирсу, как победители, энергичным четким шагом, с гордо поднятыми головами. Некоторое время спустя по трапу сошли на пирс семеро пестро одетых европейцев, окруженных десятью жандармами. Впереди, осторожно поддерживая под руки Андронникову, шли майор Грибанов и капитан Воронков. Оба они были без погон, с непокрытыми головами, на ногах — онучи из парусины, обвязанные веревками. Следом Борилка и сержант Кэбот вели под руки Стульбицкого. Шествие замыкал в своем живописном одеянии капитан Брич. Он шел устало, с понуро опущенной головой.

От пирса начинался песчаный берег. Он был открытый, за ним лежала четырехугольная площадь-плац. Прямо по ту сторону плаца возвышалось дощатое здание штаба с башенкой диспетчерской службы на крыше. Влево, по широкой прибрежной полосе, между морем и отвесным обрывом, уходил поселок военно-морской базы: казармы, склады, офицерские особняки. Вправо стоял ряд складских помещений за которыми начинались дюны и заросли кустарника, уходящие в долину Туманов. Туда от плаца направлялась широкая гравированная дорога.

Все, кто был в это время на плацу, — редкие прохожие, офицеры и солдаты, одна небольшая колонна, подходившая к пирсу, — все невольно обратили внимание на европейцев, как на редкую невидаль. Те, кто посмелее из прохожих, останавливались и даже подходили к пленным. Особенно жадно рассматривал их один солдат в колонне, только что подошедшей к пирсу. То был рядовой Комадзава. В четверых, одетых по форме, кроме Стульбицкого, он сразу узнал русских.

Пленников привели в помещение жандармерии — небольшое низенькое здание. Вскоре сюда явился Хаттори, вызванный дежурным по штабу. Они пришли сюда вместе.

— Я переводчик русского языка, — с сильным японским акцентом представился Хаттори и слегка поклонился, обращаясь к майору Грибанову. Он впервые в жизни говорил с советскими русскими. — Вам придется немного ждать старшего начариника. Какие у вас есть жаробы и просибы?

— Благодарю, — холодно молвил Грибанов. — У нас есть две просьбы. Первая: положить на что-нибудь больных, — он указал на Андронникову и Стульбицкого, сидевших на скрипучих табуретках. — Желательно сделать им перевязку. Вторая просьба: дать нам горячего чаю. Желательно с сахаром. Мы целые сутки не ели горячего.

— У них двое раненых, — озабоченно сказал Хаттори дежурному по штабу. — Они просят, чтобы их где-нибудь здесь пока положили и сделали перевязки. И чаю с сахаром просят. По-видимому, надо дать указание дежурному жандармерии, чтобы все это было сделано. Я правильно предлагаю?

— Хорошо, подумаю, — процедил сквозь зубы скуластый поручик Гото, высокомерно осматривавший богатырскую фигуру майора Грибанова (Гото был почти наполовину меньше Грибанова). Подумав, он добавил: — Дождемся господина подполковника. Он не давал приказания кормить их. Не отвечайте, если будут что-нибудь спрашивать.

С этими словами он вышел, приказав начальнику охраны зорко наблюдать за пленниками.

— Ну, так как? — спросил майор Грибанов подпоручика Хаттори, хотя отлично понял все, что сказал поручик.

— О ваших просибах дорожат начариству, — ответил переводчик и доверительно добавил: — Дежурный боится сам разрешить.

Русские не без значения переглянулись, отмечая расположение к себе переводчика.

В помещении стало тихо. Одного табурета не хватало, и Грибанов прохаживался вдоль стены, у которой сидели пленники. Доски поскрипывали, подгибаясь под его ногами. У противоположной стены в углу сидел подпоручик Хаттори, с откровенным любопытством рассматривая пленников. Против него за столом у маленького окошка, ведущего в коридор, сидел дежурный — круглолицый, узкоглазый, немолодой жандарм, занятый, видимо больше для виду, какими-то бумагами.

Японцев и пленников разделяла высокая чугунная печь, напоминающая домну в миниатюре, — непременная принадлежность жилых японских помещений. На ней стоял массивный чугунный литой чайник, в нем нудно и однообразно пищал пар.

— Иннокентий Петрович, мне дурно, — вдруг нарушил молчание Стульбицкий. — У них здесь какая-то кислая вонь, попросите пожалуйста, для меня холодной воды.

— О, сию минуту, — вскочил Хаттори.

Он сказал дежурному чтобы тот быстро принес кружку холодной воды, но солдат ответил, что не может уходить от телефона. Тогда Хаттори сам вышел и вскоре вернулся с водой. Трясущимися пальцами Стульбицкий вцепился в фарфоровую плошку и моментально осушил ее.

— Благодарю вас. — с облегчением произнес он и тыльной стороной ладони потер лоб.

— О, пожаруйста. — улыбнулся Хаттори и слегка поклонился.

— Он хороший парень, — шепнул Борилка на ухо капитану Воронкову.

Воронков, качнув головой, обратился к Хаттори:

— Скажите, пожалуйста, кроме нас кого-нибудь еще из русских подбирали с погибшего парохода?

Подпоручик Хаттори не без значения покосился на дежурного жандарма, отрицательно тряхнул головой, потом сказал:

— Прошу не задавать мне деровых вопросов, я торико переводчик.

При этих словах майор Грибанов и капитан Воронков многозначительно переглянулись. Все русские, даже Андронникова, тоже улыбнулись.

Время тянулось мучительно медленно. Пленники изнывали от усталости и от жары — в комнате было сильно натоплено. Но еще больше мучила тайная тревога за свою судьбу: чем все это кончится?

Но вот наконец раздался телефонный звонок. Дежурный жандарм расторопно схватил трубку.

— Дежурный рядовой Нарита слушает. Да, здесь. Раскисли, оборванные. Семь человек. Просили чаю и еще медицинской помощи, у них двое раненых. Одна женщина. Да, очень красивая. Нет, не оказывали. Чаю тоже не дали. Им здесь не курорт. Хай!

Он положил трубку.

— Кто звонил? — спросил подпоручик Хаттори.

— Ординарец господина подполковника Кувахара. Скоро господин подполковник будет здесь сам.

Едва ли кто-нибудь заметил хоть малейшие перемены на лице Грибанова при упоминании имени подполковника Кувахара. Усилием воли Грибанов старался казаться спокойным. Он не думал, что эта встреча состоится. Теперь надо готовиться к худшему, — в этом Грибанов отдавал себе ясный отчет. А может быть, Кувахара не узнает его?

Прошло с четверть часа после телефонного, звонка, и в коридоре послышались быстрые легкие шаги. Дверь решительно распахнулась, и на пороге появился маленький, пропорционально сложенный бравый офицер с нашивками подполковника, при сабле с золоченым эфесом. Кувахара хорошо подготовился к этой встрече с русскими.

Подпоручик Хаттори и дежурный жандарм дружно вскочили со своих мест и взяли под козырек. Подполковник решительно прошелся по комнате и так же решительно сел на стул дежурного жандарма. Расставив широко короткие ноги в желтых сапогах с высокими каблуками и поставив между ногами саблю, он положил на эфес обе ладони и горделиво, молча стал рассматривать пленников. Так осматривают мебель или картины, когда хотят их купить.

Грибанов стоял вполоборота к Кувахара, заложив руки за спину и искоса посматривая на него. Борилка и Андронникова вовсе не смотрели на Кувахара, как бы не замечая его. Только американцы со страхом да Воронков и Стульбицкий с любопытством смотрели на вылощенного, самодовольного японского подполковника.

— Кто эти? — спросил Кувахара подпоручика Хаттори, указав на американцев, после того как внимательно осмотрел всех.

— Господин подполковник, я их ни о чем не спрашивал и не отвечал на их вопросы.

— Спросите этого верзилу, — кивнул он на Грибанова, — кто эти двое с бородами?

— Господин подполковник приказар спросить, кто двое с бородами? — спросил Хаттори Грибанова.

— Спросите их. Я не знаю, кто они, мы их встретили на острове в полуодичалом состоянии. Они не говорят по-русски, а мы не знаем их языка.

— Ду ю спик инглиш? [Говорите ли по-английски? (англ.)] — спросил Хаттори капитана Брича.

— Да, говорю, — неохотно ответил тот.

— Американцы, англичане?

— Американцы.

— Господин подполковник, это Американцы, — объяснил Хаттори. — Русские ничего о них не знают, так как встретили их на острове в полуодичалом состоянии. — Передайте тем и другим, что я отдаю приказание посадить американцев в карцер, как представителей враждебного государства. Что касается русских, то они будут помещены в хорошие условия, накормлены, больным будет оказана медицинская помощь. Русским объясните, что через два часа я буду беседовать с ними об их нуждах и о том, как скорее отправить их в Токио для передать советскому посольству.

Он сидел неподвижно, пока Хаттори переводил русским и американцам смысл распоряжений. Потом встал, сделал легкий кивок головой и вышел, приказав Хаттори следовать за ним.

В кабинете он сказал переводчику:

— Сейчас, после того как американцев отведут в карцер, будете в течение двух часов подслушивать их разговоры. Существенное будете записывать, необходимо делать записи как можно точнее. Дежурный покажет место, где нужно подслушивать.

— Слушаюсь!

Как только Хаттори вышел, подполковник Кувахара взялся за телефонную трубку и вызвал начальника жандармерии:

— Как с оборудованием помещения для русских? „Волчок“ для подслушивания проверили? Завесьте его какемоно [Какемоно — длинный свиток из шелка, наклеенного на бумагу, или просто из бумаги с нарисованной на нем картиной]. Я там буду один. Не забудьте поставить кресло. Через десять минут я выхожу, через пятнадцать выводите русских.

Помещение, отведенное для русских, находилось в здании офицерского собрания. Это была просторная чистая комната с неизменной чугунной печкой посредине, с полом, устланным татами — толстыми матами, обтянутыми циновками из рисовой соломы. Вся обстановка состояла из одного отполированного столика на коротких ножках. Чтобы сидеть за ним, нужно было опускаться на пол. На двух стенах, отделявших комнату от других помещений, висели по два какемоно, а в третьей стене была ниша с раздвижными бумажными ширмами, в нише — постель и посуда. Окно было широкое, с раздвижными двойными рамами: наружная — с прозрачным стеклом, внутренняя — с тонкой прозрачной бумагой, так что через окно, не раздвигая бумажных рам ничего нельзя было увидеть на улице.

Словом, это была типичная японская комната, оборудованная со средним достатком. По-видимому, это была комната отдыха младших офицеров.

Еще по пути сюда Грибанов улучил минуту и предупредил всех, что, когда их оставят одних в помещении, разговаривать нужно либо о пустяках, либо если о серьезном, то самым тихим шёпотом на ухо, так как их непременно будут подслушивать.

В комнате их поджидал санитар с бинтами и йодом. Печка весело гудела, на ней кипел чайник. На столе пять чашек с рисом и пять пустых — для чая. При входе в комнату сопровождавшие жандармы показали жестами — снять обувь. Сами жандармы не вошли: остались в соседнем помещении. Санитар недолго мудрствовал над ранами. Бесцеремонно размотав бинты, он так же бесцеремонно оторвал их от ран, обильно смочил раны йодом и снова забинтовал. Проделав все это молча, ушел, плотно притворив за собой дверь. Русские остались одни.

— Как вы думаете, Иннокентий Петрович, это не нам? — спросил Борилка, — указав на чашечки о рисом.

Он не сказал „товарищ майор“. Еще на эсминце они условились, что среди них нет ни майора, ни капитана. Было условлено, что Грибанов будет именоваться Чеботиным, Воронков — Сухоруковым. Имена и отчества оставили прежними.

— Да, это нам, — с усмешкой подтвердил Грибанов. — Но самовольничать нельзя. Нужно спросить разрешения у охраны. Сейчас я попробую.

Сказав все это преднамеренно полным голосом, Грибанов попытался открыть дверь. Она не отворялась. Грибанов постучал. С той стороны кто-то отвернул ключ, дверь открылась, на пороге появился жандарм. Обращаясь к нему, Грибанов показал на рис и себе на рот, потом обвел рукой всех: дескать, мы голодны.

Подошел еще один жандарм и спросил первого:

— Чего они хотят?

— Наверно, спрашивают разрешения поесть рис.

— Так он же для них и поставлен.

— Должно быть, никто не сказал им этого.

— А я тоже не знаю, разрешать или нет.

— Сейчас я позвоню господину майору Кикути. Дверь закрылась и минут через пять снова открылась.

В комнату вошел жандарм, предварительно сняв резиновые ботинки с отделенными большими пальцами. Жандарм показал каждому место за столом, расставил чашечки, разложил чайные ложки, потом достал из ниши розетки с засахаренными бобами для каждого. Показав на чайник и изобразив, как наливают чай, он вышел — и ключ снова щелкнул.

Переглянувшись и подмигнув друг другу, Борилка и Грибанов, а за ними и все остальные принялись за еду.

Напрасно просидел битых два часа подполковник Кувахара возле слухового отверстия, ведущего в комнату пленников: ни единого полезного для себя слова не услышал он. Зато Грибанов сумел услышать кое-что полезное для себя. За едой они договорились — шепотом на ухо друг другу, что о пленных китайцах они ничего не знают, кроме того, что они видели каких-то китайцев на палубе, по слухам, будто бы подобранных ночью на море. Не берутся они судить и о том, кем потоплен их пароход. На острове Сивучьем они оказались случайно, — сделали остановку для ремонта шлюпки. А шли на остров Минами, чтобы явиться к японским властям с просьбою оказать содействие в отправке их на родину.

После завтрака, когда все легли отдыхать, Грибанов неслышно подполз к двери, за которой слышался разговор жандармов-охранников. Вполне уверенные, что никто из русских не знает японского языка, они говорили непринужденно. Приложив ухо к щели под дверью, Грибанов слушал с затаенным дыханием.

Разговаривали двое. Один хрипловатым голосом похвалялся, как он ловко прокалывал штыком пленных партизан в Китае, — одним ударом насквозь. Потом разговор перешел на тему о женщинах. Оба сладко причмокивали, обсуждая красоту Андронниковой, с цинизмом говорили о своих скотских похотях.

Но самое интересное Грибанов услышал после того, как загремела раздвижная дверь соседней комнаты и к жандармам кто-то вошел.

— Зачем еще бачок несете? — спросил хриплый голос.

— Этот особый, — ответил новый голос. — Не вздумайте пить из него: вода соленая. Это для тех. Начнете давать вместо пресной, когда поступит приказание. Из этого же бачка будете наливать чайник. Понятно?

— Хай!

Снова загремела дверь, — видимо тот, который только что говорил, вышел. За дверью некоторое время молчали, потом прежний голос сказал доверительно (Грибанов еле расслышал):

— Опять происшествие: на стенах интендантских складов утром обнаружены листовки…

— Погоди, попадутся эти дьяволы! — бодро сказал хриплый голос. — Я первый попрошу, чтобы мне разрешили вырвать у них языки перед казнью. Я это умею делать.

Новый голос, какого прежде не было, сказал после паузы:

— Я пойду. Мне нужно принести сюда кресло, привести парикмахера да сбегать за фотографом.

— Это зачем же? — спросил хриплый.

— Того большого русского приказано обрить и сфотографировать перед тем, как вести к господину подполковнику.

— Всех будут брить?

— Не знаю, пока приказано только большого.

Грибанов отполз от двери к своим. Все спали, и он стал обдумывать услышанное. Ясно: японцы готовятся к пытке, стало быть Кувахара узнал его. Ничего не скажешь, глаз у него наметан. Оборванного, обросшего бородой, сильно изменившегося, а узнал! Немножко видимо, сомневается, потому и приказал побрить и сфотографировать. Теперь уж сомнений не будет. Видимо придется схватиться в открытую…

В глубине сознания блеснула мысль о побеге. Она все больше овладевала им. Бежать в горы, в дебри, всем вместе обосноваться там и дожидаться поражения Японии. Грибанов знал, оно близко. И не просто дожидаться, а по возможности наносить удары. Да, бежать, пока не попали за решетку.

С этой мыслью он не расставался все время, пока его брили и по дороге к Кувахара. Только вступив в приемную кабинета, он вдруг вспомнил, что сейчас Кувахара окончательно узнает его…


НА ОСТРОВЕ СИВУЧЬЕМ | Падение Тисима-Ретто | ОНИ НЕ ОДИНОКИ!