home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

3 ноября 2020года

     Дейзи слушала. Ей хотелось говорить, но она никак не могла найти нужных слов. Ей хотелось действовать, но ничего нельзя было сделать. Они проиграли. Она проиграла. Весь тщательный анализ, проведенный разведкой, оказался ни к чему. А японцы приберегали козырную карту до той поры, когда уже невозможно было что-нибудь изменить. Сейчас все было кончено, и единственное, что ей оставалось делать, — это слушать.

     — Господин президент, пора признать себя побежденными, — сказал государственный секретарь. Это был пожилой человек с величественной внешностью, который сознательно упрощал свою речь, разговаривая с Уотерсом, использовал жаргонные броские словечки, кото рые он обычно не употреблял. — Мы сделали все, что могли, и проиграли. Сейчас пора попытаться сократить наши потери. Я уверен, что мы сможем договориться о безопасном выводе оставшихся войск с территории Советского Союза.

     Дейзи оценивающе посмотрела на президента. Его приятное фотогеничное лицо было измученным, и он выглядел гораздо старше своих лет. Она знала, что у президента было высокое артериальное давление, и это беспокоило ее. Вице-президент был полным ничтожеством в интеллектуальном плане, и его включили в избирательный бюллетень только потому, что он был белым, выходцем с Юга и происходил из всем известной семьи политиков. Он прекрасно уравновешивал Джонатана Уотерса, который был черным, выходцем с Севера и убежденным либералом. Этот тактический ход сработал на выборах, но Дейзи приходила в ужас при мысли о том, что президент может заболеть и выйти из игры. Несмотря на невежественность Уотерса в международных и военных вопросах, Дейзи не могла избавиться от внутреннего ощущения, что суждения президента были верными, а мнения людей из президентского окружения становились все более и более подозрительными. Вицепрезидент был, возможно, самым безнадежным из всех. Даже сейчас, когда вооруженные силы страны вели боевые действия за границей, вицепрезидент Мэддок не отказался от заранее составленного графика и объезжал на Западном побережье районы с неблагоприятной экологической обстановкой. Он не собирался возвращаться в Вашингтон до следующего утра.

     Конечно, Дейзи не могла согласиться со всеми решениями президента, но она была уверена, что даже неверные решения он принимал из наилучших побуждений, в то время как мотивы поступков его ближайших советников были слишком часто продиктованы личными интересами и ограниченностью взглядов. Видя, как лицо президента стареет прямо на глазах, Дейзи надеялась, что он как можно быстрее примет какието меры, которые были сейчас абсолютно необ ходимы, и отдохнет.

     Президент откинулся на спинку стула. Сейчас он казался Дейзи меньше ростом, чем раньше. Его костюм был мятым, как одеяло беженца.

     — А какова позиция Пентагона? — спросил Уотерс, повернувшись к председателю Комитета начальников штабов. — Изложите мне вкратце их позицию.

     Генерал склонился над столом. Чувствовалось, что его что-то мучает. Министр обороны свалился от усталости по пути к Пентагону сегодня утром, а председателю было временно поручено определить военную ситуацию. Председатель был крупным мужчиной с широкой бочкообразной грудью, с лицом, напоминающим толстую резину, потерявшую эластичность. У него были глубоко посаженные глаза, а кожа вокруг глаз была испещрена пятнами, похожими на маскировочную ткань.

     — Господин президент, — начал он осторожно, — стоит напомнить, что японцы и их союзники понесли большие потери от армии Соединенных Штатов. Мы потеряли одну эскадрилью. Они же потеряли свои самые боеспособные сухопутные подразделения и боевое вооружение нескольких корпусов. Если бы японцы не приберегли про запас козырь, то мы бы с вами сейчас праздновали победу. Наши войска вели себя великолепно. К сожалению, служба разведки не смогла получить жизненно важную информацию…

     Дейзи чувствовала, как рядом с ней Боукветт начинает сердиться. Но все, что говорил председатель, было правдой. Разведка действительно подвела их. И она знала, что дело не ограничится одной загубленной карьерой. Она прекрасно знала Вашингтон. Она была женщиной, и поэтому ей-то можно было не опасаться за свою карьеру.

     — …поэтому нас застали врасплох. Наши ребята сделали все, что могли. Они чертовски хорошо поработали.

     — Но?.. — сказал президент.

     — Господин президент, — сказал председатель, глядя на Уотерса, и выражение его лица было совершенно лишено профессионального тщеславия. — Я считаю, нам надо спасти все, что можно. Это не конец. Мы еще вступим в борьбу с ними. Но в этом раунде, господин президент… в этом раунде победили японцы.

     Президент Уотерс кивнул. Он сложил кончики пальцев домиком.

     — А во что нам обойдется, — спросил он, — если мы просто выйдем из игры?..

     Госсекретарь кашлянул.

     — Господин президент, японцы, естественно… ожидают, что мы пойдем на некоторые уступки. Я не думаю, что это повлияет на положение дел в Западном полушарии… но что касается сибирского вопроса, то он в конечном итоге будет решаться Советами и Японией.

     Уотерс чуть повернулся на своем вращающемся стуле и устремил взгляд прямо туда, где в первом ряду сидели Дейзи и Боукветт.

     — Клифф, — обратился президент к Боукветту, — действительно ЦРУ считает, что японцы будут продолжать использовать "Скрэмблеры", если мы не заключим с ними соглашения?

     Боукветт поднялся:

     — Господин президент, это не вызывает сомнений. Если они использовали это оружие один раз, они используют его опять. Если мы их спровоцируем. Мы подозреваем, что они уже вручили ультиматум советскому командованию.

     — И вы согласны теперь с мнением полковника э-э… Тейлора, что эти "Скрэмблеры" разновидность радиооружия?

     — Да, господин президент. На самом деле это радиоволновое оружие. Создается впечатление, что первоначальная оценка полковника Тейлора оказалась правильной. Но у него было то преимущество, что он видел все своими глазами, в то время как нам приходилось работать с информацией, полученной из вторых рук.

     — И такое же оружие могло быть принято на вооружение армии США десять лет назад?

     — Мы все еще можем его производить, — перебил его председатель, — и через шесть месяцев принять на вооружение новые образцы.

     — Я не собираюсь производить такое оружие, — сказал президент. Не было сомнения, что он разгневан. — Если бы оно у нас было, я бы никогда не отдал приказ о его использовании. Даже сейчас. — Уотерс откинулся на спинку кресла и устало улыбнулся. — Возможно, после выборов вы сможете поднять этот вопрос и обсудить его с моим преемником. — Он повернулся к Боукветту: — Вы не знаете, есть ли у японцев еще какой-нибудь козырь в запасе. Какое-нибудь еще секретное оружие?

     Боукветт взглянул на свои сшитые на заказ ботинки. Затем Дейзи ясно услышала, как он вздохнул.

     — Господин президент, у нас нет информа ции на этот счет. Но мы не можем полностью исключить такую возможность.

     Уотерс кивнул головой в знак согласия. Движение это было ритмичным и едва заметным, как будто он размышлял вслух. Так обычно делают очень пожилые люди.

     Президент оглядел комнату.

     — У кого-нибудь есть другое мнение? Другая точка зрения? Или это общее мнение, что мы должны вывесить белый флаг?

     — Господин президент, — сказал быстро председатель. — Я бы не формулировал этот вопрос таким образом.

     Уотерс повернулся к генералу. Дейзи было ясно, что президент с трудом сдерживает гнев, даже несмотря на свое измученное состояние.

     — Тогда как же вы хотите его сформулировать? Как, по-вашему, назовет его американский народ? Не думаете ли вы, что простые люди собираются подбирать какие-нибудь премудрые слова — как вы их называете? — стратегическая коррекция или что-то в этом роде? — Уотерс взглянул на сидящих куда более жестко, чем Дейзи могла себе представить. — Господа, я хочу, чтобы вы меня поняли до конца. Я сейчас не думаю о выборах, я их уже проиграл, и в этой комнате никто ничего не может с этим поделать. Меня беспокоит тот факт, что мы приняли несколько совершенно неправильных решений. Вернее, я принял неправильные решения. Мы послали солдат на смерть, и, кажется, напрасно. Мы опять подорвали международную репутацию нашей страны. О Боже, что вы мне говорили тогда? — Он обратился с этим вопросом к госсекретарю. — А теперь японцы вместе с двумя десятками неприсоединившихся стран уже внесли в ООН резолюцию, осуждающую наше вмешательство в суверенные дела третьих стран. Японские дипломаты уже выступают на заседаниях Генеральной Ассамблеи, обвиняя нас в том, что мы спровоцировали применение "Скрэмблеров". Нас дурачат, причем с рекордной скоростью. Пока мы сидим здесь сложа руки, господа, — медленно сказал Уотерс. — Я рассержен, — он усмехнулся, — но не волнуйтесь, я точно знаю, чья это вина. Я очень сожалею о многом. Я был чертовски самонадеянным. — Его усмешка стала еще заметнее, и на коже вокруг рта образовались глубокие складки. — Возможно, Америка еще не созрела для черного президента.

     Никто не осмеливался заговорить. Дейзи испытывала жалость к Уотерсу. Она почувствовала, что он был по-настоящему хорошим человеком. Он, возможно, взял на себя слишком тяжелую ношу, и у него было для этого слишком мало опыта. Они все его подвели.

     И Джорджа Тейлора они тоже подвели. И она непростительно подвела его. Но она загладит свою вину. Она представляла себе, что он сейчас должен был чувствовать. Сейчас, когда все его мечты лежали в руинах на чужой земле. Но он, по крайней мере, был жив, и его не поразило этим ужасным оружием, скрывавшимся за таким безобидным словом. Он был жив, и, если не произойдет никакой другой нелепости, он вернется к ней домой. Из всех присутствующих в этой слишком душной комнате она была единственным человеком, у которого были причины для радости.

     "Я буду очень добра к нему, — думала она. — Я действительно буду. Я нужна ему сейчас".

     — Прежде чем принять окончательное решение, — сказал Уотерс, — я хочу еще раз проконсультироваться с нашими советскими союзниками.

     — Господин президент, — нетерпеливо сказал госсекретарь, — их позиция ясна. Мы потеряли одну эскадрилью? Несколько сот человек? Русские еще не начали подсчитывать свои потери. Это целый город. Как он называется, Боукветт?

     — Орск.

     — Да, Орск. И десятки небольших городов вокруг него. Сотни поселков. Советское руководство ошеломлено, они не знают, что им делать с пострадавшими. Речь идет о сотнях тысяч. Что, если японцы опять используют это оружие? Господин президент, вы сами слышали слова советского посла. Немедленные переговоры о перемирии. Советское руководство уже признало свое поражение.

     Президент Уотерс прищурился:

     — Советское руководство уже установило прямой контакт с Токио?

     — Пока нет.

     — Стало быть, они не предпринимали никаких односторонних действий? Они все еще ждут нашего ответа?

     — Господин президент, это простая дипломатическая формальность. Они ждут, что мы присоединимся к переговорам, — у нас еще есть некоторый вес, разумеется.

     — Таким образом, советское руководство еще не "выбросило белый флаг" в техническом смысле слова?

     — Ну, формально, конечно, нет, но в моральном плане…

     — Тогда не возражайте, — сказал Уотерс. — Я хочу поговорить с советским президентом. Один на один. Я хочу услышать его мнение из его собственных уст.

     — Сэр, советское руководство дало понять, что оно собирается пойти на перемирие, — сказал государственный секретарь. Он говорил тоном учителя, страшно разочарованного своим учеником. — Мы потеряем возможность оказывать влияние, если мы…

     Уотерс повернулся к госсекретарю и посмотрел на него таким беспощадным взглядом, что этот всеми уважаемый политик остановился на середине фразы.

     — Бросьте учить меня, — сказал Уотерс. — Можете считать меня еще одним черным недоучкой. Просто свяжитесь с президентом Черниковым — нет, вначале соедините меня с полковником Тейлором. Я хочу еще раз поговорить с этим человеком.

     — Господин президент, — сказал осторожно председатель Комитета начальников штабов. — Полковник Тейлор не может дать вам объективной оценки ситуации. Вы слышали, что сказал о нем его подчиненный, подполковник Рено. Вы сами слышали, что он сказал. Единственное, что хочет сейчас сделать полковник Тейлор, — это нанести ответный удар по тем, кто уничтожил его эскадрилью. Он действует под влиянием эмоций. Он совершенно не понимает новой геополитической ситуации, сложившейся здесь.

     Уотерс взглянул на председателя. К своему удивлению, Дейзи увидела, как на лице президента появилась искренняя улыбка.

     — Ну, что же, — сказал Уотерс, — тогда нас уже двое. Я буду ужасным дураком, если не выслушаю единственного человека, у которого хватило смелости сказать мне, что он занят. — Уотерс повернул голову, чтобы посмотреть на Дейзи. — Извините меня за грубое слово, мисс Фицджеральд. Сделайте вид, что вы ничего не слышали.


     Американец сошел с ума. Генерал Иванов не мог поверить тому, что он услышал. Воспоминания об изуродованном шрамами лице американского полковника очень беспокоили его. И сейчас казалось, что и рассудок его был также поврежден.

     Налет.

     Налет на объекты оперативно-стратегического тыла противника.

     Налет на главный командный пункт противника.

     И более того — налет на главную компьютерную систему противника.

     Это была сумасшедшая идея, и это в то время, когда мир раскалывался на части.

     Этот длинный день так хорошо начался. Вначале успехи американцев, обещавшие коренным образом изменить соотношение сил. Такие огромные успехи американцев, что они одновременно испугали Иванова и вызвали у него зависть, хотя американцы и воевали на этот раз на их стороне.

     Конечно, он и группа избранных советских советников знали, что японцы нанесут ответный удар. Они даже догадывались, каким будет этот удар японцев. Но они не смогли предвидеть размера понесенных ими потерь, иначе они бы не стали союзниками американцев. Они не стали бы провоцировать японцев.

     А сейчас мир перестал существовать для тысяч советских людей, живущих в зоне десятков тысяч квадратных километров. Военный самолет, приземлившийся в Орске, обнаружил население этого города в состоянии детской беспомощности. Это было хуже, чем химическая атака. Хуже, чем эпидемия чумы. Японцы победили. И какими бы жестокими и теоретически неприемлемыми ни были использованные ими методы, нельзя было отрицать их победу. Сейчас оставалось только спасти все, что осталось от их отечества. Но это должны были решать в Москве, а там были сейчас сильные волнения в связи с попыткой переворота в Кремле.

     На основе информации, полученной из поступающих отчетов, Иванову удалось понять, что борьба велась между аппаратом КГБ, стремящимся продолжить войну во что бы то ни стало, и группой генералов, старающихся спасти то, что осталось от их родины. Никто не обращался к Иванову с просьбой поддержать товарищей в Москве, и он удивлялся почему. Он был к этому готов. Да, было столько непонятного. Слава богу, американцы, кажется, не заметили этих волнений.

     Тем временем Иванов сидел в штабе и ждал поступления сообщения о том, что это ужасное оружие японцев опять спустилось с небес на какой-нибудь другой объект, а возможно, на этот раз была уничтожена целая армия. Может быть, они нанесут удар и по измученному советскому генералу, который уже ни для кого не представляет опасности.

     Иванову очень хотелось знать, как работает это оружие. Было ли его воздействие мгновенным, или же человек осознавал, что сейчас произойдет, и успевал поднести пистолет к виску.

     — Виктор Сергеевич, — сказал Иванов Козлову, — вы осознаете сложность вашего положения?

     — Да, товарищ генерал.

     — Американцы просили прислать офицера, хорошо знающего Баку, чтобы помочь им спланировать операцию на случай непредвиденных обстоятельств. Итак, помоги им. Ответь на их вопросы. Но будь внимателен. Твоя настоящая задача — это следить за тем, чтобы американский полковник не предпринял никаких односторонних действий. Мы не можем позволить им пойти на какие-нибудь провокации. Москва готовится к проведению переговоров.

     — Значит, все кончено? — спросил Козлов.

     Иванов кивнул, стараясь не встречаться взглядом с Козловым. Долгие годы мечтаний и изнурительной работы — и такой исход.

     — Да, Виктор Сергеевич, мы будем продолжать вести оборону. Но все кончено.

     — И ничего нельзя предпринять?

     Иванов покачал головой.

     — Как мы можем нанести ответный удар, когда у них есть такое оружие? Японцы ясно дали нам понять, что удар по району Орска — это только предупреждение.

     — А у американцев тоже нет технически равноценных средств противодействия?

     Иванов устало поднялся и прошелся по комнате. Он остановился напротив портрета Суворова, нарисованного ужасными красками.

     — Если у них и есть такие средства, то они держат их в секрете. — Он пожал плечами. — Москва считает, что американцы так же беспомощны, как и мы. Но они придумали какую-то глупость, связанную с нанесением удара по компьютерной системе японцев… Но что можно сделать при наличии у противника такого оружия? — Иванов впервые посмотрел Козлову прямо в глаза и увидел в них выражение полной безысходности. — Ничего, — ответил Иванов самому себе. — Ничего.

     — И все же полковник Тейлор планирует налет? Он собирается продолжать боевые действия?

     — Мы подозреваем, что он это делает по своей инициативе. Насколько мы знаем, Вашингтон не давал никаких указаний. — Он повернулся спиной к портрету мертвого героя. — Следи за ним, Виктор Сергеевич. Следи за ним внимательно.

     — Будет исполнено, товарищ генерал.

     — Отвечай на его вопросы. И держи меня в курсе дел.

     — Он хочет совершить налет на Баку? На японский штаб?

     Иванов задумчиво улыбнулся:

     — Да, японский штаб. Конечно, и ты, и я помним, когда все было по-другому…

     — Конечно.

     Иванов стоял спиной к портрету старого царского генерала и смотрел прямо перед собой.

     — Я всегда любил Баку, ты ведь знаешь. Нет-нет, не азербайджанцев. Они просто животные. Но мне нравилось, что там тепло, мне это по-настоящему нравилось. Там было хорошо, когда мы вместе служили там, Виктор Сергеевич, но было еще лучше, когда мы стояли там с войсками повторного захвата. Я был тогда еще молодым капитаном. — Едва заметная улыбка появилась на лице генерала. — Старый Баку. Он переходил из рук в руки столько раз за последние столетия. Персы. Затем мы. А затем опять персы. И так далее. Даже англичане там на минуточку побывали. — Иванов в изумлении покачал головой. — И кто знает, возможно, он однажды опять перейдет в другие руки? Это все превратности судьбы, которые иностранцы никак по-настоящему не могут понять. Но сейчас наши дела обстоят плохо. Такое случалось и раньше. Монголы, татары, персы, поляки, литовцы, немцы. И все другие забытые имена забытых народов, которые прошли по земле России и остались только на страницах книг по истории, которые никто не читал. Возможно, великая Россия должна на какое-то время стать слабее для того, чтобы потом опять стать великой. — Иванов посмотрел на потертый ковер кавказской работы, который всегда лежал под его письменным столом, куда бы его ни заносила судьба. — Мы должны постараться сохранить веру, Виктор Сергеевич. Мы должны попытаться сохранить нашу веру.

     Несмотря на всю серьезность этих слов, легкая улыбка вновь появилась на лице генерала:

     — Ковер, на котором ты стоишь, я купил в Баку. Еще давно, когда мне приходилось считать каждую копейку. Ты знаешь, я тогда был откомандирован в МВД, и я был очень рад, что у меня есть работа. Очень многие мои друзья сняли тогда военную форму навсегда. Это было, конечно, до того, как мы начали послегорбачевскую реформу армии.

     Козлов знал эту историю из биографии Иванова. Он всегда старался узнать как можно больше о своих начальниках. Но сейчас он не подал вида.

     — Это было тридцать лет назад, — продолжал Иванов, — а кажется, что это было вчера.

     Я служил в Германии, когда все полетело к черту. Трудно описать, что мы все тогда чувствовали. Сегодня мы все братья, а завтра полмиллиона людей на улицах Лейпцига кричат нам, чтобы мы убирались из страны. Это было в восемьдесят девятом.

     — Это был год контрреволюции, — сказал Козлов.

     — Год крушения, — поправил его Иванов. — Я очень любил по вечерам вместе со своими товарищами гулять по улицам Лейпцига, просто чтобы посмотреть на витрины магазинов. Но я отклоняюсь от темы. Мы говорили о Баку. После того как я вернулся домой из Германии, казалось, что моя военная карьера закончилась раньше времени. Офицеров тысячами выбрасывали на улицу. Без работы. Без жилья. Ты даже не представляешь, как ужасно это было. У меня была безупречная характеристика. Боюсь, в то время я был образцовым младшим офицером, лизавшим задницу начальству. И я оказался одним из счастливчиков, которых взяли в войска МВД. Это, конечно, было значительное понижение после службы в действующей армии. Но это было лучшее из того, что со мной могло произойти. Я служил там некоторое время, стараясь привести солдат в моем подразделении в порядок. И так до тех пор, пока в стране дела не стали хуже… Новые проблемы возникали каждый день, когда в Кремле сидел этот глупый мечтатель. Меня послали в Азербайджан с оккупационными войсками. После всех кровопролитий, погромов и попыток к отделению. Могу тебе сказать, что мы очень много работали. И некоторые обязанности были отвратительными. — На лице Иванова появилось выражение, которое говорило о том, что он вспоминает о юности и о старых, счастливо пережитых бедах. — Мне удавалось хорошо проводить время в Баку, хотя мои друзья-офицеры очень боялись удара ножом в спину и других подобных вещей. Но я был как безумный. Я помню, что во внеслужебное время я очень любил гулять в парке имени Кирова. Я был молодым, сильным и свысока смотрел на всех тех, от кого можно было ожидать неприятностей. Иногда я даже ходил в старый квартал. Но обычно я просто забирался в парк и сидел там, глядя на город. Звучал призыв к вечерней молитве, и в воздухе сильно пахло жареным луком и шашлыком. Я никогда не боялся. Это казалось мне отличным приключением. Я становился частью старых традиций. Гуляя по улицам в сумерки, я вдруг мог увидеть черноглазую девушку, благоухающую терпким запахом лаванды, и тогда было невозможно избавиться от чувства, что мир полон огромных возможностей. И у меня была такая сильная уверенность, такая вера в будущее. Я часто сидел и обдумывал планы спасения моей страны, Виктор. Я хотел стать великим героем. — Глаза Иванова заблестели. — И вот чем это все кончилось. Японцы в здании нашего штаба. Мир лежит в развалинах.

     — А мне никогда не нравился Баку, — сказал Козлов. — Он мне казался грязным.

     — О да. Но ты принадлежишь к другому поколению. У тебя другой взгляд на вещи.

     — Я имею в виду жару, пыль и нефтеперерабатывающие заводы.

     — Да, конечно, — сказал Иванов. — Все так. Поэтому ты и не ощущаешь потерю Баку так, как я. В общем, окажи американцам помощь и поделись с ними своими знаниями о Баку. Помоги им разработать план. Хотя я думаю, что из этого ничего не выйдет.

     — Что-нибудь еще, товарищ генерал?

     Ему еще столько хотелось рассказать своему более молодому подчиненному. Бедный Козлов с его больными деснами и страстью к скучной штабной работе. Иванов почувствовал, что в нем все растет и растет его старая, свойственная многим русским потребность поговорить, излить душу. Он за свою жизнь столько видел, и все это исчезло в пыли. Ему бы хотелось заказать бутылку водки и рассказать Козлову обо всех этих неиспользованных возможностях, о тех вещах, которые могли бы произойти. Но на это не было времени.

     — Нет, больше ничего, Виктор Сергеевич. Будь очень внимателен.

     Козлов щелкнул каблуками и отдал честь. Вдруг Иванов в порыве чувства сделал шаг вперед. Он обнял Козлова, поцеловал его в обе щеки. Иванов знал, что они вряд ли когда-либо еще увидятся.

     Козлова удивил душевный порыв генерала, и он лишь коснулся губами его щеки. Иванов выпустил его из своих объятий.

     Когда Козлов ушел, Иванов повернулся к портрету Суворова. Стоя прямо перед ним, он заметил, что портрет висит криво. "Да, — подумал Иванов, — я никогда ничего такого не совершил. Даже сотой доли. А я собирался стать вторым Суворовым. Вместо этого мне выпал жребий командовать армией в момент поражения и капитуляции".

     Он закрыл глаза. Он смог его услышать. Этот звук, предвещавший начало конца. 1989. Это ужасное скандирование немцев на улицах Восточной Германии. Даже после того, как им не разрешили выходить из казарм, он и его офицеры все еще слышали крики. Каждую ночь в понедельник. Эти крики отражались от стекла и бетона фасада огромного железнодорожного вокзала, звучали по бульварам и аллеям Лейпцига. Сейчас ему казалось, что он уже тогда знал, что все кончено и что после этого его жизнь будет лишь долгой дорогой назад, по которой он шел больше из упрямства, чем в надежде на что-либо. Он только немного понимал по-немецки, но смысл происходящего был ему ясен. Скандируемые слова, обвиняющие его и других военных, волнами текли, заполняя улицы с разрушенными зданиями, переливаясь через стены казарм, не обращая внимания на часовых и колючую проволоку. Настоящий поток ярости. Отдельные лозунги не имели смысла. Они менялись, но их значение можно было обозначить одним словом: провал, провал, провал.


     Козлов ничего не имел против холода. Он и не думал о нем. Даже боль в зубах, деснах и челюсти, казалось, объявила перемирие. Скоро прибудет самолет, который отвезет его туда. К американцам. Он был рад, что улетал.

     Он по-прежнему не любил американцев. Но отчаяние генерала Иванова устраивало его еще меньше. Ему было стыдно. Несмотря на все свои недостатки, американцы вели себя достойно и делали все, что могли. И они хотели продолжать борьбу. В то время как советская сторона скрывала от них важнейшую информацию и даже сейчас старалась найти способ дискредитировать действия американцев, вместо того чтобы помочь им. "Возможно, это заложено у нас в генах, — думал Козлов, — результат долгих лет обмана и лжи. Возможно, обман присущ советскому человеку от рождения".

     Американцы подошли так близко к победе. У противника практически не осталось средств, чтобы противостоять сухопутным войскам русских. Даже при таком плачевном состоянии армии они могли бы повернуть назад и двигаться на юг через Казахстан. И дальше. Кроме того, американцы с помощью своих замечательных машин нанесли невосполнимый ущерб силам вражеской коалиции. Соотношение наземных сил в значительной степени изменилось.

     Единственной проблемой являлось новое японское оружие террора. И все же Козлов не мог представить, что какой-нибудь вид оружия может лишить его народ не только победы, но и национальной независимости. То, что случилось в Орске, — ужасно. Отвратительно. Но это было несравнимо со страданиями, которые перенес его народ во время Великой Отечественной войны. Что случилось со знаменитым русским характером? С духом самопожертвования?

     Козлов отказывался считать себя побежденным.

     Он был немного удивлен, что у него еще оставались силы. Он всегда считал себя отличным штабным офицером, но он никогда не видел себя в роли храбреца. Он обычно испытывал страх, когда ему приходилось возражать высокому начальству, даже если он знал, что они опасно заблуждаются.

     Сейчас наступило время исправлять эти ошибки.

     Он не знал, как ему следует поступить. Но если американцы не потеряли надежду, то почему он должен первым выходить из игры.

     Американцы. Относиться к ним хорошо было совершенно невозможно. Он вспомнил смутные времена 90-х годов, когда еще курсантом учился в Москве. Девушка, с которой он встречался в то время, мечтала пойти в ресторан Макдональдс, открьюшийся на Пушкинской площади. Ему не хотелось туда идти, отчасти изза ложного чувства патриотизма, на которое способен только курсант военного училища, а отчасти потому, что, учитывая его стипендию, цены там были очень высокими. Но девушка была очень хорошенькой. Звали ее Ирина. И зубы у него тогда не были такими ужасными. Они целовались, она чуть покусывала кончик его языка и обвиняла его в жадности и жестокости. И они пошли в Макдональдс.

     Конечно, там была очередь. Но она двигалась с удивительной быстротой. Служащие за чистым, ярко освещенным прилавком улыбались, и он решил, что они, должно быть, иностранцы. Это и было причиной его первого потрясения. Потому что официантка мелодичным голосом с милым московским акцентом спросила их, что они будут заказывать. Он, заикаясь, произнес незнакомые имена — на занятиях по военной английской терминологии они таких слов, как "Биг-Мак", не изучали. С потрясающей скоростью на подносе появилась красиво упакованная еда. У него взяли деньги и вернули сдачу, и миниатюрная улыбающаяся девушка приветливо обратилась к следующему посетителю.

     Он сидел в безукоризненно обставленном, шумном зале ресторана, с невольным аппетитом поглощал великолепный сандвич и наблюдал за тем, как его девушка быстро и жадно ела, улыбаясь ему, а в небольших просветах между зубами застревали кусочки Америки. Он испытывал непередаваемое чувство боли. В те дни они в училище еще разыгрывали военные игры против американцев, от этой старой привычки очень трудно было избавиться даже сейчас. А тогда проворство, с которым американская система околдовывала его с помощью ресторана, устроив ему засаду из вкусной еды и шипящей кока-колы, контролируя каждое его действие, очень раздражало его. Если американцы были настолько компетентны в таком простом деле, как управление рестораном, то не было сомнения, что в военном искусстве они были значительно сильнее, чем утверждали его начальники. Он пришел к этому выводу, используя диалектику марксизма и закон перехода количественных изменений в качественные.

     Проглотив последний кусок соблазнительного сандвича, он потащил свою подружку из этого зала, олицетворявшего для него триумф Америки. На улице они начали громко спорить, привлекая внимание прохожих. Он поклялся ей, что никогда не ступит ногой в ресторан "Макдональдс". Она назвала его самодовольным ослом и идиотом. Эта перебранка происходила на глазах у заинтересованной толпы. После похода в "Макдональдс" ему не только не удалось переспать с Ириной, но он был изгнан немедленно и навсегда с того плацдарма, который он с боями завоевал в ее сердце. Она даже перестала отвечать на его звонки. Уже позднее он ее случайно увидел. Он бродил по разоренному центру Москвы и, проходя мимо окон этого рокового троянского коня капитализма, заметил разряженную Ирину с другим мужчиной. Она вгрызалась своими маленькими белыми зубками в сочный гамбургер, угощая хрустящим картофелем своего партнера.

     Сильный гул моторов самолета вернул Козлова к реальности. Сибирь. Тонкая, как лезвие бритвы, грань между победой и поражением. Именно здесь делалась история, и он понял, что несчаоиый старый генерал Иванов выбрал для этой миссии неподходящего человека.

     Да, любить американцев было невозможно, но он начал подозревать, что у них есть чувство чести. Пытаясь изо всех сил побороть свое ужасное предубеждение, Козлов решил в конце концов поставить на "Бит-Мак".


     Валя с отвращением смотрела на бутерброд. Выступающие углы светло-желтого сыра были на концах почти коричневыми, и хлеб казался пыльным и черствым. Ей не хотелось ни прикасаться к этому бутерброду, ни есть его. Не хотелось ей и пить чай, так как за этот долгий нервный день она выпила слишком много чашек.

     — Гражданка Бабрышкина, — сказал следователь, — вы должны что-нибудь съесть, чтобы поддержать себя.

     — Я не голодна, — ответила Валя.

     Следователь вздохнул.

     — Извините, но, к сожалению, я не могу вам предложить что-нибудь более вкусное. Это не фешенебельная гостиница, к которым вы привыкли.

     — Я не могу есть.

     Следователь по-матерински всплеснул руками. Это был крупный человек с бледным от постоянного пребывания в помещении лицом и бесцветными волосами. Если бы не его рост, он был бы совершенно незаметным в толпе.

     — Гражданка Бабрышкина, Валя. Можно я буду называть тебя Валей? — спросил он, глядя на стопку фотографий, лежащих в некотором беспорядке около тарелки. Совершенно машинально Валя посмотрела в ту сторону, куда смотрел следователь. — Вообще-то, — сказал громила, — я не думаю, что это будет такой уж фамильярностью в данных обстоятельствах.

     Валя ничего не сказала. Она взглянула на фотографию, лежащую сверху. Даже в тусклом свете ей было видно, что изображено на ней.

     — Да, Валя, — продолжал следователь. — Известно, что у тебя хороший аппетит. Мы не допустим, чтобы ты у нас заболела. Ты действительно, — он взял в руки одну из фотографий, затем положил ее обратно, — очень худая. Пожалуйста, съешь что-нибудь.

     Как послушный ребенок, Валя отломила половину бутерброда. Но это было все, на что она была способна. Она не могла поднести кусок ко рту.

     Следователь обошел вокруг стола, бросившись ей на помощь. Он взял Валины пальцы в свою большую мягкую руку так, что они впились в черствый хлеб, и помог Вале поднести хлеб ко рту.

     — Нет, — пробормотала она. Затем она почувствовала, как твердый край сыра и жесткая корка хлеба вонзились в ее губы. Огромная рука, слегка надавливая, держала бутерброд прямо у ее носа, и от отвратительного запаха сыра у нее закружилась голова.

     Вдруг следователь решил, что это безнадежно. Он отпустил ее руку, и скомканный бутерброд, падая, скользнул по ее подбородку, оставляя за собой следы сыра и крошек.

     Следователь опять вздохнул. На этот раз как разочарованный отец.

     — Ты такая непослушная, Валя. Я ведь о тебе беспокоюсь.

     Громила пошел назад к своему месту за небольшим столом. На минуту ей показалось, что он забыл о ней. Он взял несколько фотографий и просмотрел их одну за другой, как коллекционер марок просматривает не удовлетворяющий его каталог. На его лице не было и намека на сексуальность.

     — Трудно себе представить, — сказал он тихо, как будто самому себе. — Вот эта, например, — он вдруг вспомнил о присутствии Вали. — Ты действительно получаешь удовольствие от этого?

     Он швырнул фотографию Вале. Ей показалось, что от фотографии шел омерзительный запах, гораздо хуже, чем запах скверного сыра, лежащего на тарелке.

     — Мне просто любопытно, — продолжал следователь. — Хотя боюсь, что у меня не хватает воображения, когда дело касается таких вещей. — Минуту он перебирал фотографии, пытаясь найти какую-то определенную. Затем улыбнулся, подавая Вале еще одну фотографию. — Например, эта. Мне никогда не приходило в голову, что люди делают вот такое, когда они вместе. Боюсь, я недостаточно светский человек.

     Валя посмотрела на фотографию. На ней была она с Нарицким. Это была одна из придуманных Нарицким невинных игр. Казалось, что все это было так давно. Как они узнали? Как давно за ней следили?

     Здесь были ее фотографии со всеми любовниками, которые у нее были на протяжении долгих лет. Со всеми, кроме Юрия. Только ее муж не представлял для них никакого интереса.

     Следователь тихо выругался, затем бросил фотографию обратно в стопку.

     — И теперь вот еще американец, — начал он, — Я немного тебя понимаю. Они такие богатые. Между прочим, сколько он тебе заплатил?

     Валя в ужасе посмотрела на него.

     — Мне просто любопытно, — сказал следователь.

     — Ничего, — крикнула Валя. — О Боже, за кого вы меня принимаете?

     Следователь смотрел на нее, как ей показалось, очень долго. Затем сказал:

     — А что я должен думать, Валюша? Ты ведь не думаешь, что я поверю, что красивая русская молодая женщина — ну, возможно, уже не очень молодая — ну, скажем, красивая русская женщина, не так ли? — Он скользнул взглядом с Валяного лица на ее грудь, а потом обратно. В его взгляде еще не было желания. Он просто оценивал животное на базаре. — Итак, не думаешь ли ты, что я поверю, что ты настолько неразборчива… что могла просто лечь в постель с иностранцем, которого встретила всего за час до этого, и при этом не получила какой-либо… компенсации?

     Валя почувствовала, как ее щеки запылали. Она отчетливо вспомнила голоса, которые слышала в гостинице ночью: крики американцев за тонкой перегородкой и ругань русской женщины, требующей денег.

     — Я не проститутка, — сказала Валя спокойно, как бы стараясь убедить саму себя.

     — О, я не произносил таких слов, — следователь улыбнулся, на этот раз скорее отечески, чем матерински. — Конечно, нет. Ты просто девушка, которая любит хорошо провести время. И у которой время от времени нет денег.

     — Я не проститутка, — выкрикнула Валя. Она схватилась руками за край неустойчивого стола и даже чуть приподнялась со своего места.

     Следователь был спокоен.

     — Конечно, нет, раз ты так говоришь… Я не приверженец четкой терминологии.

     Валя рухнула на стул.

     — Я не проститутка, — повторила она с заметной дрожью в голосе.

     — Ну, Валя, — продолжал следователь, — Валечка. Давай посмотрим на факты. — Он опять взглянул на разбросанные на столе фотографии, но на этот раз он не стал их рассматривать. — Ты была замужем. Тем не менее за спиной своего мужа у тебя была целая вереница романов. А когда он уехал, предположительно защищать родину, ты даже делала аборт от всем известного типа, торгующего на черном рынке. Давай теперь посмотрим, это был твой третий аборт? Я правильно говорю? — Он взял со стола карандаш.

     — Второй, — холодно сказала Валя. Он сделал какую-то пометку в своем блокноте.

     — Это не имеет значения. Ты сделала аборт и избавилась от ребенка, которого зачала от государственного преступника. Которому ты оказала… услуги. Услуги очень сомнительного свойства. — Следователь оторвал взгляд от бумаг и посмотрел вверх. Глаза его светились. — Я не думаю, что тебе будет интересно увидеть фотографии из клиники, в которой тебе делали аборт. Конечно, нет. Тем не менее ты была замужем за офицером Советской Армии, а шлялась по всей Москве с торговцем на черном рынке.

     Валя почувствовала, что в голосе следователя вдруг появилась твердость и что-то еще. Он сказал что-то не то. Но что? Она очень устала. Она не могла больше четко думать.

     — Забеременела, сделала аборт, спасала свою шкуру в постели с иностранным шпионом. И, конечно, без вознаграждения.

     — Что?

     Следователь, казалось, был искренне удивлен ее реакцией.

     — Какой иностранный шпион? — крикнула Валя. Она чувствовала, как по всему телу прошла дрожь. Слово "шпион" вошло в ее сознание через гены ее предков. От этого короткого слова ей тут же стало страшно.

     — А как я должен называть твоего американца?

     — Он… он бизнесмен. — Даже сейчас она думала о том, ждет ли он ее в гостинице. Они договорились пообедать вместе в восемь часов. Если бы это было возможно, она бы сейчас вырвалась и бросилась на автобус или троллейбус… она бы даже могла бежать всю дорогу… чтобы броситься в объятия Райдера, которые вселяли в нее надежду на будущее.

     Следователь смеялся. Он положительно трясся от хохота. Неуклюжим движением он снял очки, чтобы вытереть набежавшие слезы смеха.

     — О, Валя, — сказал он, — Валечка. Ты ведь не думаешь, что я поверю, что ты можешь быть такой легкомысленной?

     Валя посмотрела на него со смешанным чувством замешательства и ужаса.

     — Ну, мой ангел, — продолжал он, — твой последний клиент — извини меня, твой последний любовник — уорент-офицер армии США. Офицер разведки, и не меньше. Вот, Валя, ты должна быть более осторожной. Чтобы замести следы, тебе надо придумывать истории получше.

     Валя сидела оцепенев. О нет. Нет, нет, нет и нет.

     — Почему бы тебе просто не сказать нам, — продолжал следователь, — какую информацию ты ему передала? Какие послания передавал тебе твой муж для американцев?

     — Вы сумасшедший, — заявила Валя, заикаясь от потрясения. — Это бред. Юрий… Юрий бы никогда…

     — Я хотел бы знать, о ком ты говоришь, — сказал следователь. — Когда ты говоришь Юрий, ты имеешь в виду своего покойного мужа?

     Валя затаила дыхание. У нее внутри все опустилось. Кровь застыла в жилах. Веки начали подергиваться.

     — Юрий? — воскликнула она.

     — Но, Валя — это, конечно, для тебя не новость? Ведь ты знала?

     — Юрий?

     — О Боже. О Валя, Извини. Я думал, что тебе сказали. — Следователь начал копаться в лежащих перед ним бумагах. — О, где же это? Я не хотел быть таким бестактным. Извини меня, пожалуйста.

     — Юрий?

     Следователь взглянул на нее, так как интонация ее голоса изменилась. Было видно, что он действительно чувствует себя виноватым.

     — Конечно, я понимаю, что такие оплошности случаются. Я хочу сказать, что… это произошло недавно. Но даже когда дело идет о шпионаже… необходимо соблюдать приличия.

     — Юрий? — Валя начала падать со стула. Она закрыла глаза и почувствовала запах сыра на волосиках над губой.

     Следователь вскочил со стула и поймал ее.

     — Сейчас, сейчас, — сказал он. — Это для тебя ужасный удар. Я почти уверен, что ты не замешана во всем этом.

     — Дайте, пожалуйста, воды.

     Следователь подал ей стакан отвратительного чая. Она сделала глоток и тут вспомнила, почему решила больше не пить. Ее мочевой пузырь разрывался.

     Она попыталась встать. Но рука следователя, лежащая на ее плече, крепко прижимала ее к стулу.

     — Пожалуйста, — сказала Валя. — Разрешите мне пойти в туалет.

     — Все в свое время, — рука резко прижала ее вниз. — Это не срочно, не правда ли? Мы ведь уже почти разрешили вопрос о твоем участии во всем этом?

     Ей надо было в туалет. Она крепко сжала бедра и скрестила ноги.

     — Итак, правильно ли я тебя понял, — сказал следователь. — Ты не имела ни малейшего понятия о том, что твой муж был предателем? Что его расстреляли за помощь противнику?

     Валя ничего не понимала. Он, видимо, разговаривал с кем-то другим, кто был в комнате. Эти слова не имели к ней никакого отношения, к ней, к ее жизни.

     — Конечно, ты понимаешь, что наказанием за такое предательство всегда является смерть?

     Предательство? Ничего, кроме предательства? Но о каком предательстве говорил он сейчас? В этом не было никакого смысла. Это было какое-то сумасшествие, и оно началось, когда они пришли за ней в школу. После всех ее усилий произвести хорошее впечатление на начальство, они пришли за ней и забрали на виду у учеников, они бесцеремонно вытолкали ее из класса. Ей становилось плохо, она понимала, что никогда не сможет объяснить все это.

     О чем он говорит? Шпионаж? Юрий? И он сказал, что Юрий мертв. Не может быть, чтобы Юрий был мертв. Она только вчера ночью думала о нем.

     — Пожалуйста, — сказала она. — Мне очень нужно в туалет.

     Огромная рука ударила ее по щеке. Она упала на пол, позади нее свалился стул, на котором она сидела. Ее тело совершенно не подчинялось ей. Затем она почувствовала сильный удар ногой в поясницу.

     Она застонала. Каблуком ботинка он вдавил ее тело в бетонный пол. Затем ее мучитель ударил ее в крестец. От удара ее тело стало скользить по полу. Но ботинок следовал за ней. Следователь ударил ее еще раз. И еще раз. Теперь по позвоночнику. По ее маленьким худеньким ягодицам. Каблук бил через платье, через ее мокрое платье. Жесткий носок ботинка пытался попасть ей в пах.

     Над собой она услышала тяжелое дыхание следователя. Она узнала этот звук. Она много раз раньше слышала этот звук. Под тяжестью тел многих мужчин.

     — Сука, — сказал следователь. Он тяжело дышал и с трудом произносил слова. — Проститутка. Шлюха.

     "Да, — подумала Валя, как во сне, ожидая следующего удара. — Да, я шлюха. А Юрий. Где Юрий?" Американец собирался увезти ее.

     Она опоздала на обед.

     Вдруг огромная лапа схватила ее за волосы и потащила вверх. Она думала, что ее шея сломается и почти желала этого. Следователь тащил ее по полу, как мертвое животное, и она чувствовала боль во всем теле. Он схватил ее второй рукой, скользнув по ее груди. Теперь он стоял сзади нее и держал ее за волосы и за локоть.

     Он потащил ее обратно к столу, на котором лежали фотографии, ткнул ее в них лицом, затем опять приподнял ее голову за волосы достаточно высоко, чтобы она могла видеть фотографии.

     — Посмотри, — прокричал он, задыхаясь. — Посмотри. Вот на это. На это. Посмотри на себя.

     Валя начала плакать. Это не были слезы взрослой женщины или слезы от физической боли. Это был плач беспомощного ребенка. Она чувствовала, что сейчас произойдет. Она почувствовала это по движению его руки.

     — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.

     Следователь кинул ее на пол, как отбрасывают ненужную оберточную бумагу.

     — Ты мерзкая тварь, — сказал он. — Это все, о чем ты можешь думать? — Он подошел к ней и плюнул ей в лицо. Она свернулась клубочком, как ребенок, и зарыдала.

     — У меня и мысли не было пачкаться с такой, как ты, — сказал следователь.


     — Я хочу попросить прощения за несдержанность моего товарища, — сказал ей молодой холеный офицер. Он протянул руку через стол к ее лицу. Она отпрянула. Но он опередил ее и похлопал кончиками пальцев по щеке. — Нуну. Просто дайте мне посмотреть.

     Валя захныкала.

     — Сейчас уже не так страшно, как было. Но ничего не может испортить красоту такой милой девочки, — продолжал офицер. Он был очень симпатичным и очень спортивным, и, сидя перед ним, Валя испытывала стыд. Она чувствовала себя униженной, как будто ее изнасиловали на свалке.

     — Он очень много работал в последнее время, — объяснил молодой офицер. — Сейчас, во время войны, Москва далеко не спокойное место. Извините, если он сделал вам больно. — Молодой человек убрал свои мягкие пальцы. — Извините, что все получилось так неудачно.

     Валя зарыдала.

     — Мы не дураки, — сказал молодой офицер живо. — Мы знаем, что вы не шпионка. Смешно, что мой коллега утверждал обратное. Валя, вы хотите чашку чая? Или еще чего-нибудь?

     — Нет.

     — Хорошо. Я просто хочу, чтобы вы постарались понять. Ситуация очень сложная. Для невнимательного наблюдателя некоторые ваши действия могут иметь совсем другое значение. И я думаю, вы признаете, что иногда были слишком неблагоразумны.

     Валя вспомнила о своих мучениях. Она чувствовала раскаяние. Даже Мария Магдалина никогда не испытывала такого глубокого и искреннего раскаяния.

     — Мы хотим, — продолжал лощеный молодой человек, — только помочь вам. Несомненно, тот факт, что вы были замужем за человеком, который предал Родину, усложняет дело, и, кроме того, ваша краткая встреча с американским шпионом. Ну, конечно, он не совсем шпион. Это, разумеется, небольшое преувеличение. Кроме того, он уехал — уехал из гостиницы сразу после вас. Обратно на фронт, — сказал он весело. — Это сложная ситуация. И, конечно, некоторые ваши действия связаны с нарушением обычного уголовного кодекса. Например, некоторые ваши приключения с гражданином Нарицким. Я боюсь, что Даже, если здесь нет и намека на шпионаж или что-нибудь подобное, то уголовное законодательство тоже необходимо соблюдать.

     Молодой человек пристально посмотрел на Валю, как бы ожидая, что она поможет ему выйти из этой ситуации. Она сидела и старалась вызвать в своей душе настоящую и глубокую скорбь, которую она не испытала при известии о смерти Юрия. Но она ничего не чувствовала. Юрий был для нее только орудием. Сейчас она это поняла. Она была ужасным человеком. Она сожалела об этом сейчас. Она сожалела о том, что совершила. Она сожалела о всех тех немногих минутах счастья, которые у нее были. Но жалости к Юрию она не испытывала.

     — Валя, — сказал молодой офицер почти нежно. — Я просто содрогаюсь при мысли, что вам придется отправиться в тюрьму.

     Валя взглянула на него.

     — Я просто не могу себе этого представить, — продолжал офицер. — К тому времени, когда вы отсидите срок, этой прекрасной внешности уже не будет. Я боюсь, что от нее ничего не останется, и преступно растратить такую красоту. Ее увидят только отвратительные женщины, которые сидят в наших тюрьмах. Кроме того, я боюсь, что мы отстаем от запада в реорганизации системы тюрем. Вы уверены, что не хотите чашку чая?

     Валя покачала головой. Она безумно устала.

     Тюрьма?

     — Не беспокойтесь, — продолжал молодой человек, — мне кажется, я вижу выход из этой ситуации, Валя, — сказал он мягко, лаская ее глазами, — а вы действительно очень красивая женщина. Даже сейчас, в таком виде. Я уверен, что вы могли бы оказать нам огромную помощь.

     Валя посмотрела офицеру прямо в глаза. В другое время она бы с удовольствием пококетничала с человеком, у которого были такие глаза. Сейчас же эти глаза вселяли в нее невыносимый ужас.

     — Мне просто… Мне просто хотелось жить весело, — сказала она кротко.

     Молодой человек доброжелательно улыбнулся:

     — Так вы хотите помочь нам, не правда ли?


6 3 ноября 2020года ( окончание) | И летели наземь самураи... | 8 3 ноября 2020 года