на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



В. Дроздов, А. Евсеев

ДВА ГОДА НАД ПРОПАСТЬЮ

Это была обычная школьная тетрадь в линейку, в серо-голубой обложке. Настолько обычная, что никто из нас поначалу не обратил на нее внимания. Но вот генерал Дроздов открыл ее первую страницу, и мы прочитали:

“Прошу советских патриотов хранить эти записи и, в случае моей гибели от рук врагов Родины — немецких фашистов, с приходом Красной Армии передать их соответствующим органам. За что я и наша Родина будут вам благодарны”.

А на соседней странице очень твердым, очень спокойным и очень аккуратным почерком, как будто речь шла, скажем, о составлении списка на зарплату, было написано:

“Завербованы и переброшены в СССР немцами”.

И дальше восемьдесят семь фамилий, имен, отчеств и адресов предателей и шпионов.

— Если бы “Максим”, которому принадлежала тетрадь, сделал только это, то и тогда он мог бы считать свое задание выполненным, — негромко и чуть торжественно произнес генерал.

— Что же это за тетрадь? Как попала к вам, кто ее хозяин? Жив ли он?

— Постараюсь ответить на все вопросы. Придется рассказать целую историю. Речь идет не о детективе, а об обыденной чекистской работе.

О людях, про которых я буду рассказывать, в годы оккупации в Киеве ходили легенды. Но в силу особенностей разведывательного дела знают о них лишь немногие. Думаю, что вы будете первыми, кто услышит всю правду о “Максиме” и его группе. Эту историю можно было бы назвать “Два года над пропастью”. Такой заголовок в какой-то степени отразил бы трудности и опасности, которые пришлось перенести группе советских разведчиков-чекистов, действовавших глубоком тылу врага, их удивительное мужество, их презрение к смерти.

С чего начинается рассказ о разведчике? С его детства? У Максима оно прошло где-то под Борисполем. Рос без отца. Батрачил, учился в школе, слесарил в МТС и никогда не помышлял о разведывательной работе в тылу врага.

А может быть, рассказ о Максиме следует вести с той минуты, когда вступил он в первое соприкосновение с врагом? Но и это было бы не совсем правильно, потому, что ей предшествовали годы учебы, пограничной службы, чекистской работы, смысл которой и заключался в том, чтобы первые минуты в тылу врага не отличались от всех других. Чтобы и тут разведчик чувствовал себя, ну, пусть не совсем, как дома, но все же более или менее спокойно. Вот почему я бы начал с того дня, когда Иван Кудря стал “Максимом”.

Произошло это в первых числах августа 1941 года в Киеве. Немцы находились уже километрах в ста от столицы Украины. Кудрю вызвал полковник Славченко — один из руководителей НКВД Украины.

— Как вы смотрите, Иван Данилович, — спросил он, — если мы оставим вас в Киеве?

— Я согласен, — без колебаний ответил Кудря. — В Киеве я работаю недавно, и меня здесь мало знают.

— Мы хотим перед вами поставить сложные задачи. Справитесь?

— Я коммунист, — сказал Кудря.

— Другого ответа я и не ожидал от вас, — сказал полковник и добавил: — Товарищ Максим.

Так Иван Кудря получил новое имя. С того дня он перестал посещать наркомат, снял форму, стал носить украинскую сорочку и шляпу, запустил усы — словом, изменил свою внешность.

Незадолго до оставления Киева в доме № 16 по Институтской улице появился Иван Данилович Кондратюк. Хозяйка квартиры — Мария Ильинична, у которой он остановился, объяснила соседям, что он преподаватель украинского языка и литературы из Харьковской области, с ним она познакомилась в Сочи в 1939 году во время отпуска. Два года вела с ним переписку и вот теперь собирается выйти замуж. Он холостяк, а у нее, как знали соседи, муж был расстрелян в 1937 году.

Кондратюк был, что называется, парень хоть куда: чернобровый, с вьющимися волосами, блестящими черными глазами, стройный — настоящий украинский хлопец! Правда, небольшие усики чуть старили его, но это не мешало девушкам поглядывать в его сторону. Словом, за такого парня надо было не идти, а бежать замуж.

Кондратюк боялся, что его могут призвать в армию, поэтому в Киеве почти не бывал, а прятался где-то у знакомых. Отец его, священник, был репрессирован несколько лет назад. Жил он без прописки и только после того, как из города эвакуировались соседи этой женщины, смог находиться у нее.

И Кондратюк, и его невеста не торопились уезжать из Киева. Больше того, даже могло показаться, что они ждут прихода немцев.

Был в этом доме еще один человек, который не очень скрывал своего нетерпения и радовался каждому продвижению немцев, — Яков Данилович Лантух, шеф-повар по профессии, предатель по призванию. Это был единственный сосед, с которым Кондратюки водили дружбу.

— Эх, Ваня, — говорил иногда Лантух, — и заживем же мы с тобой скоро.

Этот тип был благодарен Марии Ильиничне за то, что она помогла ему увильнуть от призыва в армию, уговорила знакомого из райвоенкомата подождать.

Кондратюки запасались продуктами, скупали муку, консервы, сахар, крупу и по ночам прятали в кладовке на антресолях. Лантух тоже принимал в этом участие. Кто-кто, а он-то умел припрятать съестное.

— Теперь достать бы литров десять подсолнечного масла, — говорил он, развалившись вечером на диване у Кондратюков. — Я бы спрятал его в баке для воды.

Хитер был Лантух, изворотлив, но и он не подозревал, что под дермантиновой обивкой того самого дивана, на котором восседал, лежат завернутые в газету чистые бланки разных документов, что между пружинами устроен тайник, а в нем — пистолет ТТ; что рядом, в книжном шкафу, хранится том “Истории Украины” с зашифрованными явками разведчиков, коды и шифры для связи с радиоцентром. И уж, конечно, в голову ему не могло прийти, что сын священника, расстрелянного большевиками, так нетерпеливо дожидающийся прихода немцев, — разведчик-чекист Иван Кудря.

У каждого разведчика есть своя вторая биография, та, под которой он живет. Я бы сказал, что от подлинной она отличается главным образом тем, что знать ее разведчик обязан лучше. Можно запамятовать имя своей троюродной тети или, скажем, дату получения диплома. Но если это связано с биографией разведчика, то ни одного факта, ни одной детали, ни одного события или даты забыть он не имеет права. И паспорт на имя Ивана Даниловича Кондратюка, и толстая пачка писем — его переписка с Марией Ильиничной, из которой было видно, как стремительно росло их чувство друг к другу, и даже повестка из райвоенкомата, призывавшая в армию их неприятного соседа и закрепившая их дружбу с ним, — все это были детали созданной Максимом второй биографии, без которой его работа на оккупированной территории была бы затруднена.

Что касается Марии Ильиничны, то она действительно была Марией Ильиничной Груздовой, вдовой репрессированного в 1937 году научного сотрудника Киевского университета. Ей тогда было 28 лет, она работала учительницей и жила с матерью мужа и шестилетним сыном в огромном многоэтажном доме по Институтской, который был известен среди киевлян как “дом Гинзбурга”.

Рассказывают, что когда ее попросили взять на квартиру Кудрю, она заплакала — не от страха, а от сознания, что ей, жене человека, наказанного Советской властью, доверяют такое важное задание, как охрана жизни нашего разведчика. И она сделала все, что смогла, чтобы он успешно работал.

Мария Ильинична привыкла к своей новой роли. Свекровь ее недоумевала: зачем это невестке вдруг понадобилось выходить замуж, Лантух считал дни до прихода немцев. А в это время специальная группа чекистов быстро и незаметно подбирала Максиму помощников по подполью, готовила этим людям документы, продовольствие, деньги, оружие, шифры. И хотя Киев еще оставался советским, это была работа, требовавшая абсолютной осторожности и тайны, — одно лишнее слово могло провалить всю операцию.

Чтобы вы имели представление о том, как это делается, я расскажу, как прятали радиоаппаратуру. Для нее нашли место на одной из окраин Киева — в малоприметном ветхом домике, в котором жил старик-пенсионер Евгений Михайлович Линевич. Привлекать внимание соседей было нельзя, поэтому решили, что все должен проделать сам хозяин.

Вечером, когда в соседнем доме укладывались спать, он копал в кладовой под полом яму. Через шесть ночей хранилище для рации было готово.

Сложнее было завезти громоздкую радиоаппаратуру, особенно электробатареи, которые весили около пяти пудов. Старик предложил план. У него было разрешение на покупку кубометра дров и полтонны каменного угля. Ящик с батареями можно было установить в машине, засыпать углем, закидать дровами и перевезти в дом.

Так и сделали.

Прошло несколько дней, и дед в точно назначенный час вышел к трамвайной остановке; стоит, будто слушает радиопередачу, а сам посматривает по сторонам. Видит: идет знакомый с базара, в руках корзина с фруктами. Разговорились.

— Хорошо, что я вас встретил, Евгений Михайлович. Выручайте, занесите корзину Марье Ивановне, а то спешу, — просит знакомый.

— Что ж, поможем, — соглашается дед. Корзина оказывается очень тяжелой. Старик приносит ее домой, высыпает содержимое на стол: десять яблок, десять груш, шесть гранат, браунинг, два пистолета ТТ, сотню патронов.

Все было сделано настолько аккуратно, так был продуман каждый шаг, что немцы потом даже и не подозревали, что в этом доме чекистами оставлена мощная радиостанция.

Более того, забегая вперед, расскажу. Как-то они устроили обыск в доме Линевича. Офицер и два солдата заглянули в кладовку, где помещались замаскированная радиостанция и оружие. Старик стоял сзади ни жив ни мертв. Но, увидев на полу и столе, на котором обычно устанавливалась для работы рация, куриный помет, трех белых породистых клуш и разный хлам, лежавший там для отвода глаз, немцы молча переглянулись и ушли. “Куриная маскировка”, придуманная стариком, победила. Правда, в последнюю минуту один из фашистов вернулся — заметил торчащий в щелке у двери кончик провода. Взялся за него рукой. Старик обмер, но не растерялся, сказал как можно спокойнее:

— То, прошу пана, электрический звонок был. Сын проводил.

Понял немец, нет ли, но вышел во двор, ничего не сказав. В действительности же кончик провода, за который он держался, был вводом антенны радиостанции: пятьдесят метров ее были проложены под плинтусом. Потяни немец сильнее за проводок, вытянул бы всю антенну и так дошел бы до замаскированной аппаратуры. К счастью, этого не случилось.

19 сентября 1941 года наши войска оставили Киев и перешли на левый берег Днепра. Наступило безвластие. И тогда все, что таилось, прозябало, лелеяло надежду на возвращение старого, все, что двадцать лет вынашивало звериную злобу к Советам, ненавидело и боялось, выплеснулось на улицы. В городе начались грабежи. Враг номер два — подлый, безжалостный и трусливый, привыкший хитро маскироваться под советского человека и потому опасный вдвойне, — впервые показывал себя. Это из таких немцы набирали полицаев и карателей, управдомов, следователей, провокаторов.

Кудря шел с Марией Ильиничной по Крещатику и с болью наблюдал, как выползают наружу эти слизняки. Появились первые солдаты в темно-зеленой форме. Жалкая кучка стариков, одетых по-праздничному, направилась к Бессарабскому рынку, чтобы приветствовать представителей “нового порядка”.

Вернувшись домой на Институтскую, Кудря еще раз осмотрел квартиру. Все было в порядке. Документы, оружие, деньги были надежно спрятаны. Вечером он передал радисту текст первой радиограммы.

Максим и его группа начали действовать.

На следующий день был объявлен первый приказ немецкого военного коменданта: “Всем гражданам города Киева и его окрестностей немедленно, в течение 24 часов, сдать в комендатуру огнестрельное оружие, приемники и противогазы. За невыполнение — расстрел!”

24 сентября, когда склад уже был заполнен, в очередь встал плечистый коренастый мужчина лет сорока в простой рабочей одежде. Одним из последних вошел он в глубь магазина “Детский мир”, где было устроено хранилище. Он аккуратно поставил, свой приемник подальше от входа и ушел. А когда наступил комендантский час и все жители Киева находились уже дома, в складе радиоприемников раздался взрыв. И тотчас же второй, еще более мощный удар потряс воздух. Это сдетонировала взрывчатка, хранившаяся в соседнем здании, где располагалась немецкая военная комендатура. Здание взлетело на воздух. Под обломками погибли сотни гитлеровских офицеров, работников комендатуры и гестапо. Сам комендант города Киева, подписавший приказ о сдаче радиоприемников, вылетел в окно. Чудом он остался жив: протез, который был у него вместо одной руки, самортизировал его падение.

Первый подарок Максима и его товарищей фашистским захватчикам был преподнесен.

Вслед за комендатурой в воздух взлетел кинотеатр, в котором немецким солдатам демонстрировали фильм о взятии гитлеровцами городов на востоке Франции. Я не знаю кто совершил этот акт возмездия и справедливости, — может быть, Максим, может быть, какая-нибудь иная группа действовавшая в киевском подполье. Но главное было сделано — все, кто находился в Киеве, почувствовали: немцы здесь только хозяйничают. Подлинным же хозяином был и будет советский народ.

Гитлеровцы поняли, что Киев еще не покорился. Якобы для борьбы с пожарами они стали уничтожать самые красивые, самые лучшие здания в городе. К смерти был приговорен и “дом Гинзбурга”, в котором жили Кудря и Мария Ильинична. Его оцепили солдаты, жителей выгнали на улицу. “Дом заминирован большевиками, немцы будут искать мины”, — объявил дворник, обходивший квартиру за квартирой.

Был поздний вечер. Крещатик горел. Под взрывы, при свете зарева измученные и объятые ужасом люди до рассвета таскали свои вещи и детей на откосы и обрывы Днепра. Кудря и Мария Ильинична шли по улице, толкая перед собой детскую коляску, в которой лежал чемодан и кое-что из одежды — все, что они успели взять с собой. Они еще думали, что через день—другой вернутся на Институтскую. Когда подошли к зданию филармонии, где-то сзади раздался взрыв. Пламя взметнулось в небо. “Дома Гинзбурга” больше не существовало.

Не существовало больше и оружия, шифров, паспортов, денег, адресов, продуктов — почти всего того что с таким трудом подбирал себе Кудря для работы.

Все надо было начинать сначала. И прежде всего искать ночлег. И тут ему помог Лантух. Расчет, который делал Кудря на то, что люди подобного типа при немцах обязательно выплывут и пойдут в гору, оправдался. Лантух познакомил Максима с Гусевым — управляющим домом № 37 по Пушкинской улице, и Кудря получил небольшую отдельную квартиру в мансарде из двух комнат с кухней и кладовкой.

— И чего вы выбрали эту? — искренне недоумевал управдом. — Брали бы внизу — и просторнее, и теплее, и мебель есть…

Он не догадывался, что “внизу” не было второго выхода на черную лестницу.

Но слепая судьба разведчика готовила Максиму еще одно испытание. Оно пришло, к нему на Пушкинской улице, в двух шагах от дома, где он поселился. Они возвращались к себе, когда Мария Ильинична увидела, как он вдруг помрачнел.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего, — ответил Максим, глядя куда-то в сторону. Она посмотрела туда и увидела, что к ним быстро шагает какой-то одетый в полувоенный костюм коренастый мужчина лет сорока пяти с длинными украинскими усами.

— А, Иван Данилович, — осклабился мужчина. — Здравствуйте. Как живете-можете?

— Здравствуйте, Тарас Семенович, — негромко сказал Кудря, пристально глядя ему в глаза. — Ничего живу.

— Вот и свиделись, — хихикнул усатый и достал из кармана повязку гестаповца.

— Подожди нас на углу, Мария, — попросил Кудря, — я сейчас приду.

Случилось то, чего он опасался больше всего: его опознал враг. Он наткнулся на человека, которого сам допрашивал и больше того: освобождения которого, когда выяснилось, что улик против него нет, сам же и добился. Этот петлюровец-эмигрант, конечно, знал, что своей свободой обязан Максиму.

— Ну что ж, — сказал усатый, — раньше вы меня допрашивали, теперь я буду допрашивать вас. — И он поиграл повязкой. — Я гестапо, могу вас арестовать, могу повесить. Вы тут остались работать?

— Конечно, работать, — рассмеялся Кудря, — а не смотреть на тебя.

Они молча посмотрели друг другу в глаза. Максиму показалось, что гестаповец чуть иронически улыбается. “Негодяй, — подумал он. — Смейся, смейся, но мне ты ничего не сделаешь, побоишься”. А вслух он спокойно и рассудительно сказал:

— Не пугайте меня гестапо, Тарас Семенович. Это не в ваших интересах. Я тоже кое-что знаю о вас.

Усатый насторожился:

— Что именно?

— Ну, вы достаточно рассказали нам в свое время.

Главное для разведчика — самообладание. Это единственное оружие, которое у него всегда в руках. Кудря дал гестаповцу понять, что даже здесь, на территории, занятой врагом, он сильнее.

— Вас повесят, — сказал он как можно спокойнее, — лишь только СД получит сведения, которыми я располагаю.

В глазах Усатого промелькнула растерянность.

— Вы не сделаете этого, — тихо сказал он. — Я служу у немцев не потому, что предан им, а ради украинского народа.

— Вы верите в победу немецкого оружия? — с усмешкой спросил Кудря.

— Не очень, но верю, — откровенно сказал Усатый.

— Не хитрите, Тарас Семенович. Я вас хорошо знаю. Вы должны понимать, что армия, которая не щадит даже детей, которая грабит и угоняет народ в рабство, плохо кончит. Вы знаете о Бабьем Яре?

Усатый кивнул. Уже весь Киев говорил о том, как шевелилась земля над рвами, в которых штабелями лежало 55 тысяч расстрелянных.

— Я там был, — сказал Усатый. — Такое же творилось и в Виннице.

Он прикрыл глаза руками, словно стараясь отделаться от чего-то очень тяжелого.

— Восемнадцатый год, как вы знаете, и то не принес лавров немецким оккупантам на Украине, — продолжал Кудря. — А сейчас положение не то. Украинская земля будет гореть под ногами оккупантов еще жарче, чем в гражданскую войну. Взрыв военной комендатуры — это только цветочки.

Усатый задумался, потом осторожно сказал:

— Ладно, не бойтесь, я вас не выдам.

— А я этого и не боюсь, — усмехнулся Кудря. — Больше того, я рад встрече с вами и рассчитываю, что вы поможете нам.

— Вряд ли, — покачал головой Усатый.

— А вы подумайте, — сказал Максим.

— Хорошо, подумаю.

— Тогда давайте встретимся завтра.

И они договорились о встрече.

Рисковать бездумно — глупо, но рисковать для дела необходимо. Без риска, умного, оправданного, разведчик успеха добиться не может. Да, гестаповец мог выдать Кудрю в любую минуту, но он шел на вторую встречу с ним потому, что Усатый наверняка знал такое, что интересовало нашу разведку. И, кроме того, Максим в случае успеха имел бы своего человека в одном из важных немецких разведывательных органов.

И все же, направляясь к Тарасу, он сказал Марии Ильиничне:

— Ты понаблюдай, не следит ли кто за нами. Если увидишь что-нибудь подозрительное, вынь носовой платок.

Тарас ждал на бульваре, в том месте, где договорились. Поздоровались, посидели немного на скамейке. Мимо прошла Мария Ильинична, в руках — ничего.

— Ну что ж, погуляем? — предложил Кудря.

Они встали и пошли к центру города.

Прошло несколько дней, прежде чем Усатый наконец решился помогать Максиму.

— Мы сейчас зайдем в подъезд, — как-то сказал он, — я передам некоторые заметки об агентуре, которую готовят по заданию шефа для заброски в ваш тыл. Это главным образом предатели, оставшиеся на оккупированной территории.

Учтите, что сейчас немецкую разведку очень интересуют потенциальные возможности Советской Армии. Поэтому основная агентура получает задания проникать поглубже — на Урал, в Сибирь. Много шпионов засылается в Москву, Подмосковье, Поволжье. Для этого в специальных школах готовят шпионов из числа бывших военнопленных. Самая крупная школа — в Варшаве, она проходит под шифром “Штаб “Валли”. В ней готовятся группы по три—пять человек. Их засылают на территорию Советского Союза почти еженедельно.

Может быть, я ошибаюсь, но, по моим наблюдениям, какая-то часть людей идет в эти школы с одной целью — вернуться на родину. Учтите и это.

Они вошли в подъезд.

— Мне сюда, — сказал Тарас. — Тут живет моя знакомая. Третий этаж, квартира семь, Ганна Григорьевна. При утере связи обратитесь к ней. Она наша, полтавчанка.

Потом он вынул из кармана пачку сигарет.

— Курите, — предложил он, передал ее Кудре и тихо добавил: — По этим фамилиям их надо разыскивать.

Когда Максим пришел домой и внимательно осмотрел пачку, то оказалось, что по краям коробки с внутренней стороны были сделаны какие-то надписи. Он достал лупу и прочитал имена руководителей двух крупных разведывательных групп, переброшенных на территорию Советского Союза. Против одной фамилии было написано: Мск, против другой — Члб. Кудря понял — речь шла о Москве и Челябинске.

Максим тут же закодировал текст для передачи в радиоцентр. Потом записал на папиросной бумаге только ему понятными знаками эти фамилии и спрятал в тайник.

Впоследствии, переписанные им в серую школьную тетрадь, они и открыли тот самый список шпионов и предателей, о котором шла речь вначале.

На следующий день они увиделись снова, и Тарас рассказал о том, что в Борисполе находится военный аэродром, забитый самолетами “Ю-88”, а в районе Дарницы — еще пятьдесят бомбардировщиков и что немцы усиленно восстанавливают аэродром в Броварах. Но самое интересное, о чем он сообщил Максиму, — это то, что вокруг Винницы, неподалеку от шоссе Винница — Житомир, ведется строительство особо секретных подземных сооружений.

— Почему вы считаете эти сооружения секретными? — спросил Кудря.

— Потому, что ни один из военнопленных, работающих на этом строительстве, больше не вернется в свой лагерь, — лаконично пояснил Тарас.

Кудря только зубами скрипнул, но промолчал.

— Вам, наверное, деньги нужны? — спросил Тарас после паузы.

— Нет, — отказался Кудря. Он не хотел показывать Тарасу, что советский разведчик нуждается в деньгах. Они попрощались.

— Будьте осторожны, — предупредил его Тарас. — Каждый день к нам поступают заявления на коммунистов и работников НКВД. Я по возможности стараюсь уничтожать их, но, поймите, все заявления я порвать не могу.

С первых же дней немецкой оккупации Киев был наводнен шпиками и провокаторами. Парки, скверы, базары, частные столовые, погребки и вообще все места, куда могли заходить киевляне, находились под постоянным наблюдением. В городе действовали гестапо, немецкая полиция, украинская полиция, немецкая военная комендатура, у всех домов были расставлены дежурные из управдомов и дворников, которые обязаны были следить за тем, чтобы посторонние не заходили в дом и не оставались на ночлег. Хождение по городу разрешалось с 7 утра до 6 вечера. Каждый день производились облавы, осмотр чердаков и подвалов. Особенно усилились они после взрыва комендатуры.

Добавьте к этому, что в руках у гестапо были фотографии некоторых украинских чекистов: случалось, что агенты, заброшенные на нашу территорию, фотографировали людей, выходивших из здания НКВД. Вероятно, располагали они и фотографией Кудри. И хотя он изменил внешность, все равно каждый шаг его был сопряжен с опасностью быть опознанным.

Но день за днем рано утром Кудря выходил из дому, не спеша шел на базар, где узнавал последние городские новости, оттуда — в киоск за газетами (он вел подшивку всех выходящих в Киеве газет, собирал журналы, брошюры), в парк Шевченко, на Подол, в рабочие районы, столовые.

Максим искал. Ему надо было установить адреса оставшихся в городе преданных нам людей. Не надо забывать, что при взрыве, “дома Гинзбурга” погибли не только оружие, деньги и паспорта, но и “ключи”, с помощью которых он имел доступ к другим разведчикам, — их адреса и пароли.

Но искал не только Максим. Десятки и сотни советских людей, горевших ненавистью к врагу, жаждали встречи с ним. И вот однажды, когда он направлялся на очередную встречу с Тарасом, на Прорезной увидел плечистую, чуть сутуловатую фигуру Алексея Елизарова — знакомого Львовского чекиста. Они расцеловались.

— Как хорошо, что мы встретились, — сказал Елизаров. — У меня есть люди для тебя, Иван. Великолепные люди…

Если вы смотрели документальный фильм “Атом помогает нам”, то уже немного знакомы с Елизаровым — он один из создателей этой картины. Елизаров — ныне киноработник, а тогда, в 1941 году, это был молодой способный лейтенант, с успехом выполнивший несколько сложных заданий. Это ему, кстати, было поручено взорвать мосты через Днепр. Уходил Елизаров из города последним. Маленький отряд его был окружен, разбит, и он попал в Дарницкий лагерь для военнопленных. Здесь он вспомнил об артистке Киевского оперного театра Раисе Окипной. В дни обороны города она помогала чекистам ловить диверсантов, сигналивших по ночам гитлеровским летчикам. Елизаров нашел возможность переслать ей записку и на следующий же день увидел Окипную у ворот лагеря. Вечером Елизаров и двое его товарищей-чекистов были на свободе.

Они спрятались на квартире у подруги Раисы Окипной — тридцатисемилетней золотоволосой красавицы Евгении Бремер, немки по происхождению. Она была женой коммуниста, павшего жертвой навета в 1937 году. Немцы знали, что муж Бремер репрессирован, и считали ее своей “фольксдейч”. Но, несмотря на те блага, которые они ей предоставили, и ту травму, которую нанесли ей в 1937 году, она оставалась преданнейшим Советской власти человеком.

Представьте себе вечер в киевской квартире в первые дни оккупации. Темно — взорвана электростанция, ток получают только дома, где живут гитлеровские офицеры. С сумерками город погружается в тишину. Слышны только шаги патруля. Вдруг — крик, выстрелы: какой-то несчастный застигнут на улице в комендантский час.

В комнате Бремер за столом сидят трое чекистов. Разговаривают шепотом, прислушиваясь к шагам на лестнице. Вот все замерли: кто-то подошел к двери, щелкнул замок. Входит высокий офицер в форме железнодорожных войск.

— Заходите, Георг, — говорит по-немецки Евгения, — не стесняйтесь. — Лица ее гостей вытягиваются.

— Не робейте, ребята, — подбадривает их хозяйка. — Он ни слова по-русски не понимает. А ну, Георг, скажи: “Их бин балда”.

Георг, старательно выговаривая незнакомое слово, повторяет.

— Видите, я вас не обманываю, — усмехается Евгения. — Занимайтесь своим делом, ведите себя как можно естественнее.

И она, посадив немца рядом с собой, рассказывает ему, импровизируя на ходу, что это ее племянник и двое его товарищей, которые работают на новый порядок. Пришли навестить, но из-за комендантского часа задержались.

— А ты ведь не собирался так рано вернуться? — спрашивает она. — Что-нибудь случилось?

— Партизаны подорвали колею, — угрюмо отвечает немец.

Хозяйка шутит по этому поводу, а Елизаров укоризненно говорит:

— С огнем играешь, Женя.

— Надо быть смелее, — отвечает она. — Если скиснешь — будут подозревать, погибнешь…

Вот какой она была — Евгения Бремер, советская разведчица, работавшая в группе Кудри. Это она вместе с Раей Окипной переодела, обеспечила документами и вывела из Киева девятнадцать советских офицеров! С поразительным хладнокровием пронесла она через Дарницкий мост, мимо часовых, охранявших его, мешок с хворостом, в котором был спрятан радиоприемник, и при этом кокетливо улыбалась немецким солдатам, приветствуя их на родном языке. Вечерами, окруженная высокопоставленными друзьями из числа гитлеровских офицеров, руководивших железнодорожной службой, она вела остроумную светскую беседу, осторожно вытягивая сведения о военных перевозках, графике поездов, о специальных грузах и эшелонах. Работа крупнейшего железнодорожного узла Украины находилась под контролем наших разведчиков.

Под стать Евгении была и Раиса Окипная. Черноокая красавица-украинка с длинной косой, уложенной вокруг головы, смуглолицая, чем-то похожая на испанку.

Эта обаятельная женщина с успехом выступала в Киевском оперном театре. Подношения, цветы, аплодисменты. Многие видные гитлеровские офицеры и генералы старались быть в ее обществе, не стесняясь, беседовали в ее присутствии о своих делах. А один венгерский генерал даже просил ее руки. И никто, включая и специально подосланных гестапо агентов, не догадывался, что она разведчица и великолепно владеет немецким языком.

— Ты говоришь, Окипная работает в театре? — переспросил Максим Елизарова.

— Да, причем немцы к ней явно благоволят.

— У меня есть сведения, что на днях в оперном театре украинские националисты собираются провозгласить какую-то декларацию. Сможет она провести нашего человека в театр?

Это было за несколько дней до 24-й годовщины Октября, и Максим решил, что хороший взрыв, который прогремел бы в зале, когда там соберутся украинско-немецкие подонки, напомнит оккупантам и их прислужникам, кто действительный хозяин на украинской земле.

Окипная достала Елизарову документы о том, что он бухгалтер оперного театра, и обещала провести подрывника. Требовалось много взрывчатки, ее собирали по всему Киеву. Максим подобрал боевиков, было подготовлено место для заряда. В связи с этой операцией Кудря отложил день ухода Елизарова и его группы через линию фронта.

— Задержись на несколько дней. Посмотришь, как соберутся в театре и что из этого выйдет. Потом расскажешь нашим.

А вышло из этого самое неожиданное.

За несколько дней до взрыва Кудря собрался пойти к подрывнику. Он подошел к окну, чтобы посмотреть, нет ли “хвоста”. Как будто все было в порядке. Но на здании, где раньше красовались гитлеровские и националистические желто-блакитные флаги, остались только флаги с черной свастикой. “Не спроста это”, — подумал Кудря. Действительно, не спроста. Немцы решили дать понять своим холуям, чтобы те не зарывались, и запретили намеченное сборище в театре.

В тот же день Кудря узнал от Тараса, что в ночь на 7 ноября в Киеве готовится большая облава на коммунистов.

Эту новость он передал Елизарову.

— Вам придется уходить, — сказал Максим.

— Хорошо, — ответил Елизаров.

— Теперь слушай внимательно. Передай центру, что мы никогда не упадем духом. Скажи, что “Терпелиху” я не смог найти: сгорел адрес. Материальная помощь нужна, но я ее не прошу. Если люди придут, то я их обеспечу. Места встречи и пароли те же, кроме “дома Гинзбурга”. Никаких личных просьб у меня нет, кроме одной: сообщи жене и сыновьям, что жив, здоров, работаю там, куда меня послала партия. Никогда их не забываю.

Они расцеловались.

Максим легализовался. Чтобы не вызвать подозрений, он поступил в медицинский институт и утром с учебниками в руках шагал на лекции.

— Так я и врачом незаметно стану, — говорил он шутя Марии Ильиничне.

Дела его шли хорошо. Он устроил одного из преданных людей заместителем головы районной управы, другого — в транспортный отдел городской управы. Его человек уже работал в гестапо. И даже на случай отхода немцев у него была возможность послать с ними хоть до Берлина надежного разведчика. Его люди работали в железнодорожных мастерских, в гараже генерального комиссариата, где они уничтожили тридцать немецких легковых автомашин, обслуживавших гитлеровских чиновников и офицеров.

Рая Окипная завоевала доверие начальника полиции юга России — полковника Грибба. Она и Женя Бремер имели связи со штабом венгерского командования и сблизились с шефом украинской полиции в Киеве майором Штунде. К заместителю генерального комиссара Киевской области фон Вольхаузену тоже была устроена экономкой наша разведчица. Через нее поступала очень интересная информация.

Друг и ближайший помощник Кудри — замечательный чекист Митя Соболев, которого в киевском партийном подполье знали как Семенова, по заданию Максима выезжал на разведку в Ровно, где находилась резиденция палача украинского народа Эриха Коха. К сожалению, в этом маленьком городке, перенасыщенном полицией и жандармерией, вновь прибывшему человеку нельзя было долго оставаться, и Соболев вернулся обратно в Киев; по дороге завернул к партизанам, которых обеспечивал оружием и деньгами. Ехал он на итальянской военной машине, пассажиры которой проверке не подвергались. Соболев добыл ее с помощью своего человека, работавшего в одной из итальянских воинских частей.

Но самое главное было то, что людям Максима удалось наладить связь с товарищами из партийного подполья. Это дало возможность создать в Киеве и пригороде семь диверсионных групп. Через работавшего в городской полиции преданного нам человека по фамилии Черный все люди были обеспечены оружием.

Как-то, заглянув к своей знакомой, пожилой украинке, Максим застал ее в слезах.

— Что с вами? — спросил Кудря.

— От радости, — ответила женщина. — Первый раз в этом аду плачу от радости. Взгляните, Иван Данилович. — И она протянула ему небольшой листок, отпечатанный на тонкой бумаге. Кудря прочитал сначала один, потом второй раз: к населению Украины со словом правды и надежды обращался секретарь ЦК КП(б)У Никита Сергеевич Хрущев.

— Как будто весточку от сына получила, — сказала женщина, вытирая слезы.

Кудря решил перепечатать и распространить эту листовку. Так он и сделал. И хотя это не предусматривалось заданием, он стал заниматься и листовками. Некоторые товарищи были склонны порицать Кудрю за то, что он взялся якобы не за свое дело, а я хочу поддержать его: настоящий коммунист не мог поступить иначе.

Эта работа была не менее опасной, чем работа разведчика. Прежде всего надо было получить материал. А для этого необходимо было наладить регулярное слушание московских радиопередач, что каралось расстрелом. И все же каждый день, лишь только немецкий офицер-железнодорожник Георг выходил из дома, Женя Бремер, включала его приемник, слушала Москву, записывала сводку и передавала Кудре. Максим писал текст листовки, а Женя печатала ее на машинке “тиражом” в 300 экземпляров.

Это было очень опасное занятие. Соседи могли обратить внимание на стук машинки, донести в гестапо. И они переносили машинку с одной квартиры на другую. Через связных и разведчиков Кудря распространял листовки в Киеве и ближайших селах.

Но были у Максима и серьезные неудачи. Одна из них: Тарас погиб во время бомбежки. Другая — за Максимом началась охота.

Возвращаясь домой, Кудря заметил, что за ним следят. Он оглянулся; вблизи никого. Улица казалась пустынной: два—три человека на весь квартал. Старуха катит тележку с тряпьем, пожилой усатый украинец тащит корзину. Тихо, спокойно.

“Нервы”, — подумал Максим.

И все же шагнул в ближайший подъезд. Старуха прокатила тележку. Украинец прошагал мимо. Максим вышел из подъезда. У входа стоял невысокий красивый парень и разглядывал номер дома.

— Владик, — удивился Максим, — ты что здесь делаешь?

— За тобой гонюсь, — усмехнулся парень.

Максим знал его — Владик Корецкий был футболистом одной из львовских команд.

— Что же ты здесь делаешь? — настойчиво переспросил Максим.

— То же, что и ты, — негромко ответил Владик.

Максим с удивлением посмотрел на Владика и сказал:

— Я попал в окружение и был в плену, откуда удалось освободиться.

— Знаешь, Иван, — сказал Владик, — я тебе не верю. Во всяком случае считаю необходимым помочь тебе хотя бы деньгами: я получил в НКВД для работы, и будет правильно, если ты воспользуешься частью. Могу помочь и людьми — имею хорошего радиста.

Да, радист был нужен Максиму. Дело в том, что радиосвязь с центром была нарушена. Весь запас сухих батарей, с таким трудом спрятанных у Линкевича, уходил на вызовы главрации, а ответа не было. Вдобавок оба радиста попали по доносу управдома в поле зрения полиции. Максим решил переправить их через линию фронта, передав с ними накопившиеся у него сведения.

— Радист? — переспросил Максим. — Откуда он у тебя?

— Из партизанского отряда.

Они договорились встретиться на Крещатике в кабачке, куда Владик обещал привести радиста.

Кудря знал от Усатого, что немецкая контрразведка, широко создает различные лжепартизанские группы. Делалось это для того, чтобы выявлять побольше советских патриотов и уничтожать их.

Поэтому на встречу он шел с опаской. Мария Ильинична закуталась в платок, накинула старое пальтишко и на всякий случай шла метрах в тридцати сзади. Вот и погребок на Крещатике, который держали “два кавказца” Шато и Вассо. Кудре было известно, что немецкая контрразведка устраивала там встречи со своей агентурой.

У входа стояли высокий мужчина в сером пальто и девушка в белом берете. Мужчина держал ее под руку и что-то нашептывал на ухо. Девушка посмеивалась. Мужчина чуть посторонился и пропустил Кудрю. В накуренном помещении сидело несколько посетителей. В углу за небольшим столиком курил Корецкий.

— Где же твой радист? — тихо спроси Максим.

— Еще не пришел, — ответил Владик.

“Тут что-то неладно”, — подумал Максим.

— Я принес тебе деньги, пятнадцать тысяч. На, возьми их.

Максим взял пакет с деньгами, сунул в карман и направился к выходу.

— Обрати внимание на серое пальто, — бросил он, проходя мимо Марии Ильиничны.

И тут она увидела, как девушка в белом берете поспешила за Максимом в сторону Бессарабского рынка, чуть не сбив ее с ног. Мужчина остался у входа. Заметил это и Максим. Он проворно нырнул в базарную толпу и стал зигзагами пробираться на другой; конец рынка. Белый берет заметался из стороны в сторону…

Украинским чекистам после освобождения Киева пришлось встретиться с женщиной в белом берете. Это была Ядвига Квасневская, которая на допросах показала, что Корецкий жил у нее на квартире, выдавал себя за работника НКВД. Кудрю же он охарактеризовал как завербованного гестапо, за которым надо последить.

Но продолжим рассказ. Как-то Кудря шел по бульвару Шевченко и снова наткнулся на Корецкого. Тот шел с двумя гестаповцами. Выхватив пистолеты, они бросились за Кудрей. Не теряя ни секунды, Максим нырнул в проходной двор.

Появляться на улицах Киева ему стало еще опаснее.

Через несколько дней Корецкого повстречала Мария Ильинична. Рядом с ним шагал какой-то элегантно одетый мужчина. Незаметно следуя за ними, она прошла во двор многоэтажного серого дома на Кузнечной улице. Здесь жила знакомая Марии Ильиничны — немка Зауэр.

— Кто тот, элегантный, — спросила ее Мария Ильинична.

— Русецкий, — ответила Зауэр. — Следователь полиции.

К дому подъехала военная автомашина, из нее вышли два гестаповских офицера и с ними высокий седоватый красивый старик в солдатской немецкой шинели. По тому, как вытянулись офицеры, пропуская старика, как сразу затих двор, Мария Ильинична поняла, что это крупный гитлеровский чиновник.

Она еще не знала тогда, что случай привел ее в один из центров немецкой разведки на Украине, работавшей в тесном контакте со штабами, зашифрованными как “Валли” и “Орион”, и что старик в солдатской шинели — руководитель центра, майор Миллер, он же Мейер, он же Антон Иванович Мильчевский, крупный немецкий шпион, много лет проживший в нашей стране.

Что касается Владика, то в тетради Максима появилась уверенная запись: “Владик Корецкий, он же Заремба, — агент гестапо”.

Немецкая военная разведка — “Абвер” — была очень опытный, коварный и предусмотрительный противник. “Абвер” мог заслать своего человека в чужую страну и только через много лет, когда положение шпиона становилось достаточно надежным и прочным и никому уже в голову не приходило подозревать его в чем-либо, дать ему задание активно включиться в работу. И когда немцы оккупировали нашу территорию, естественно, что мы столкнулись со многими неожиданностями. Люди, которые, казалось бы, ничего общего не могли иметь с нашим врагом, оказывались в его рядах. Их было не много, но зато они были очень опасны.

Я представляю, как удивились честные советские люди, жившие в Умани, когда вслед за передовыми немецкими частями в городе появился их земляк — солидный, уважаемый инженер-мукомол Антон Иванович Мильчевский, к которому гитлеровские офицеры почтительно обращались “майор Миллер”. Этот человек был разоблачен чекистами еще в 1936 году как немецкий шпион. Но полностью вся деятельность его выявлена не была. Он бежал в Японию, оттуда перебрался в Германию и во время второй мировой войны возглавил один из разведывательных пунктов генерального штаба гитлеровской армии. С ним-то и предстояло Максиму вести невидимую дуэль.

Не надо думать, что на оккупированной территории немецкая разведка афишировала свою работу, что, скажем, у входа в ее учреждение висели вывески или, на худой конец, стояли вооруженные часовые. Нет, гитлеровские шпионы даже у себя дома зачастую использовали для своей черной работы всякого рода прикрытия — всевозможные фирмы, магазины и квартиры.

…На очередной встрече с Максимом Евгения Бремер предупредила его:

— В Киеве работает некий Миллер, крупный руководитель военной разведки.

— Откуда это известно?

— Сушко передает.

Мария Васильевна Сушко — пенсионерка, старая коммунистка, из-за болезни не могла эвакуироваться. Бремер привлекла ее для работы в группе Максима. Это была рассудительная, трезво оценивавшая события, не боящаяся никаких трудностей и опасностей подпольной работы женщина.

— Очень интересно, — сказал Кудря. — Пусть Мария Васильевна опишет внешность этого Миллера, достанет адрес.

Через несколько дней Максим знал, что Миллер высокого роста, седоватый, лет пятидесяти, одевается в солдатскую шинель, по-русски говорит без акцента. Адрес? У него было сразу три адреса, и один из них — Кузнечная, 4/6.

Опять Кузнечная!

— Помните тот серый дом, куда привел вас Корецкий? — спросил Кудря у Марии Ильиничны. — Вы должны поселиться в нем.

Задание было сложным. Попасть в этот дом было не легче, чем в атомное ядро. И не только потому, что “ядро”, а точнее, змеиное гнездо, в которое наметил проникнуть Максим, было защищено хитроумнейшей системой запоров и отталкивало все и вся, что казалось чужим, а в основном потому, что в Киеве были тысячи домов, а проникнуть надо было именно в этот, что сразу же вызывало подозрение.

Конечно, Мария Ильинична могла пойти в городскую жилищную управу, где работал ее знакомый, некий Скортынский, бывший друг ее репрессированного мужа, и под каким-нибудь предлогом просить назначить ее управдомом на Кузнечной. Но управляющий там уже был. Решено было обратиться к знакомой немке Зауэр. Вместе с Марией Ильиничной Зауэр пошла к управдому.

— Я вас очень прошу, — обратилась она к нему, — помогите моей приятельнице устроиться. Ведь в доме есть свободные квартиры.

Управдом, хотя и раболепствовал перед немцами, не соглашался.

— Я вас отблагодарю, — шепнула Мария Ильинична и положила на стол конверт с деньгами.

Прикинув на глаз толщину пакета, управдом обещал подумать.

Первый шаг был сделан. Второй шаг Мария Ильинична сделала, когда зашла в просторный кабинет начальника жилищной управы Киева Скортынского. Он встал из-за стола и, церемонно поклонившись, поцеловал ее руку.

— Рад, что мы снова встретились. Чем могу служить?

Они поговорили о знакомых, о последних городских новостях, о том, что с работой трудно и с квартирой тоже нелегко. И тут Мария Ильинична дала понять, что за взятку все же можно достать квартиру.

— Как? — заинтересовался Скортынский. — Где? — И он заставил ее рассказать все. — У честной украинки вымогают деньги! — шумел Скортынский. — Я не позволю этого у себя в районе.

Он хотел показать перед ней свою власть, подчеркнуть, что он тоже что-то значит.

— Управляющего домом 4/6 по Кузнечной, — распорядился он по телефону, — немедленно снять с работы. Да, я уже подобрал кандидатуру…

И в тот же день немец, шеф управления, подписал бумагу, которой Мария Ильинична Груздова назначалась управляющей домом 4/6 по Кузнечной улице.

Не успела еще она как следует обосноваться на новом месте, как там уже появились радиоприемник, оружие, пишущая машинка, листовки. Стесняться особенно было нечего — они получили в свое распоряжение самую безопасную в городе квартиру. Во всяком случае, так они считали.

Каждый день Максим приходил сюда и, устроившись поудобнее у окна, наблюдал за всем, что происходило во дворе. А интересного для разведчика здесь было много.

Приезжали с фронта крытые автомашины с людьми в гражданской одежде. Быстро поднявшись по лестнице, они проходили в квартиру Миллера. Это были его агенты. Уходили они обычно с наступлением темноты. Но не все: Миллер круто обращался со своими агентами и порой, заподозрив их, зверски пытал. Трупы закапывали ночью здесь же во дворе.

В квартире Миллера — она была напротив квартиры Марии Ильиничны — агенты получали последние инструкции, тут их снаряжали в дорогу, одевали, отсюда в тех же крытых машинах вывозили на аэродром, расположенный в 40 километрах от Киева, аэродром настолько секретный, что даже не все генералы немецкой армии имели туда доступ.

Максим уже знал многих людей Миллера в лицо, и не только знал, но зафиксировал на пленке. Теперь оставалось выяснить их имена.

Помочь в этом мог только один человек — Анна Пиман, ближайшая сотрудница и сожительница Миллера.

И он решил подобрать ключи к этой миловидной особе и попытаться привлечь на свою сторону. Не буду задерживаться на том, как проходила эта сложная операция, скажу лишь, что она удалась. Пиман согласилась помогать нашим чекистам.

Это был серьезный успех.

Уже на другой день Максим узнал о том, что в Житомире, в здании, расположенном рядом с госпиталем, находится ряд учреждений германского генерального штаба, что в Фастове, за мостом, немцы устроили крупное бензохранилище и что мост там охраняют чешские солдаты, настроенные антифашистски. И самое главное — теперь ему были известны имена всех тех, кого Миллер переправлял в наш тыл. Больше того, у Максима возник смелый план переброски своих людей на автомашине немецкой военной разведки на левый берег Днепра, поближе к линии фронта.

В квартире Миллера постоянно находилась некая Виктория Гутовская, тридцатилетняя полная брюнетка, у которой майор жил еще в бытность мукомолом в Умани. Она могла многое рассказать о Миллере и его подчиненных. Мария Ильинична решила познакомиться и с ней. Несколько раз заводила она с Гутовской разговор и наконец узнала, что та мечтает о собственном пианино. Груздова вспомнила, что на складе домоуправления, где немцы хранили награбленную мебель, было пианино.

— Хотите, — предложила ей Мария Ильинична, — я выдам со склада?

Гутовская не удержалась от соблазна, поделилась разговором с Миллером, и тот вызвал к себе Марию Ильиничну.

У двери с табличкой “Вход запрещен” ее встретил рослый рыжеволосый унтер.

— Подождите здесь, — указал он на диван. — Шеф сейчас выйдет.

Она и не спешила; села, осмотрелась: журнальный столик, несколько стульев, вешалка, кресло — обычная обстановка обычной квартиры.

Наконец Миллер вышел и любезно поздоровался с Марией Ильиничной.

— Правда, что вы могли бы дать Виктории пианино?

— Да, хоть сейчас.

Он постарался подчеркнуть свое расположение:

— Заходите, буду рад вас видеть.

Потом она не раз бывала в квартире Миллера — в его кабинете, в комнате Гутовской и в других комнатах, но ни разу ей не удалось заглянуть в помещение, расположенное рядом с кухней: там помещалась секретная радиостанция.

Как домоуправ она имела свободный доступ во все квартиры и не раз “случайно” попадала на встречи их хозяев со своей агентурой. Жители дома обязаны были сдавать ей свои фотокарточки, одну из которых она отдавала Максиму, а тот вместе с Митей Соболевым их переснимал.

Она сумела настолько войти в доверие к Миллеру, что тот, следуя ее советам, даже распорядился арестовать за “распространение листовок” преданного немецкого пса — следователя Русецкого, того самого, к которому приходил Владик Корецкий.

Однажды Миллер пригласил к себе Марию Ильиничну, долго расспрашивал ее о родственниках и друзьях, живущих в советском тылу, о Москве, интересовался названиями улиц столицы, на которых ей приходилось бывать, знакомыми москвичами; прощаясь, спросил, не хотела бы она поехать на пару месяцев в Варшаву.

О своей беседе Мария Ильинична рассказала Максиму.

— Он вербует тебя в шпионскую школу, — засмеявшись, сказал Максим. — Готовься к поездке в Москву. Соглашайся.


предыдущая глава | Чекисты. Книга 1 | Главное — не терять головы