home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать седьмая

Я велела Реквиему лечь на кровать, и он лег без колебаний. Элинор была права – он был как человек, пораженный взглядом вампира. Я опустилась рядом с ним на колени, подоткнув под них халат, туго завязанный на талии. Глядя на Реквиема, я подумала: есть ли что-нибудь, что я попрошу его сделать, и он откажется? Есть ли вообще какой-то предел? Я видела людей, подчиненных вампирами, которые в мгновение ока становились врагами своих друзей и пытались убить тех, кого любили. Мог бы Реквием убить для меня? Без причины, только по моей просьбе? Хотелось бы знать, но и не хотелось бы тоже.

Я посмотрела на Жан-Клода:

– Это все вертится вокруг секса, или он сделал бы все, что я попросила бы, как человек, загипнотизированный вампиром?

– Не знаю, ma petite.

– Если ты никогда не собираешься этого делать намеренно, то какая разница? – спросил Лондон, интонацией выражая все свое недоверие. На самом деле его можно было понять.

– Ни с кем из своих я не собираюсь делать этого намеренно, но иногда я оказываюсь одна в гнезде вампиров, которых собираюсь убивать. Они на такие вещи реагируют раздражительно. Я просто подумала, не могла бы я вызывать ardeur в качестве оружия? Можно его сделать преимуществом, а не бедой?

Лондон нахмурился и сказал:

– Анита, я тебе не верю.

– Лондон, – обратилась к нему Элинор. – Никогда больше не говори с ней таким тоном.

– Я видел, что может сделать ardeur. Ты не видела, Элинор. – Его лицо так перекосилось от злости, что смотреть стало больно. – Я видел такое выражение у себя на лице, как сейчас у Реквиема. И помню это ощущение.

Его руки стиснули стойку кровати так, что кожа побледнела – слегка. Если бы он уже был сыт, изменение цвета было бы заметнее. Дерево скрипнуло, протестуя, и он убрал руки.

– Где-то в глубине души мне хочется снова испытать это ощущение. Это как все время быть под наркотиком. Радостный подъем, счастье. Пусть не настоящее счастье, но на пике ощущения разницы не чувствуешь. – Он крепко обхватил себя за плечи. – Без этого в мире темнее, холоднее. Но с этим ты – раб. Раб того, кто заставляет тебя делать такое…

Он так резко замотал головой, что даже от взгляда на него голова кружилась.

– Может быть, Лондону следует уйти до того, как мы начнем, – сказала я.

– Нет, – ответил он. – Нет. Если я не могу вынести зрелища, как ты питаешь на ком-то ardeur, то мне нужно искать другого мастера и другой город. Если это мне невыносимо, то мне нужно уехать туда, где ни у кого ardeur’а нет.

– Жан-Клод – твой мастер, Лондон, – напомнила Элинор. – Уехать ты можешь только с его разрешения.

– Мы это уже обсуждали, – сказал Жан-Клод.

– Когда? – спросила я.

– Он – наркоман, ma petite, у него пристрастие к ardeur’у. Я его спас от Белль Морт, которая снова пристрастила бы его, но мы с ним обсудили, не может ли даже твой ardeur или мой оказаться ему опасен. Если это так… – то же грациозное пожатие плеч, – то я найду ему место подальше от подобных соблазнов, но на это потребуется время – найти место, где примут такого потенциально сильного вампира. Тем более этой конкретной линии крови и мужчину. Будь он женщиной, был бы целый список заявок.

– А для мужчин – нет, – сказала я.

– Non, ma petite, женщины-мастера уверены, что мужчины нашей линии их околдуют и подчинят. А мастера-мужчины убеждены, что с женщинами нашей линии сумеют справиться.

– Что ж, все как всегда. – Я посмотрела на Лондона. – Если ты почувствуешь, что тебе чересчур, обещай мне, что ты уйдешь.

– А какая тебе разница?

Я подняла руку, останавливая Элинор, готовую опять сделать ему выговор.

– Мне и без того хватает хлопот освобождать сейчас Реквиема. И заниматься такой работой в тот же день еще раз мне совершенно не хочется.

Он кивнул:

– Клянусь, что уйду, если мне будет чересчур.

Лицо его было очень мрачным, но ни злости, ни вызова на нем не было.

Я вдохнула поглубже и обернулась к лежащему на кровати Реквиему. Он смотрел на меня спокойными глазами, полными радостного ожидания. Агнец, ожидающий, пока ему перережут горло.

Я подошла к нему, коснулась неповрежденной стороны его лица. Взяла его ладонью, и он прижался лицом к руке, закрыв глаза, будто даже такое невинное прикосновение наполняло его почти нестерпимым удовольствием.

Я позвала его:

– Реквием, Реквием! Вернись ко мне.

Он накрыл мою руку ладонью, прижал к лицу:

– Я же здесь, Анита, здесь.

Я покачала головой, потому что это был не он. Тело было его, но того, что делало Реквиема Реквиемом, не видно было в этих глазах. Это было лицо незнакомца. То, что делает личность личностью, это не форма лица и не цвет глаз, а именно личность. Годы опыта, запечатленные на лице. Ее «Я», этой личности, за неимением лучшего слова.

– О Реквием, вернись к нам!

Он таращился на меня, недоумевая. Даже сам не понимал, что его нет.

Я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться и не видеть его глаз, таких доверчивых и пустых. Некромантия отличается от других сил, которые у меня есть, – может быть, потому, что принадлежит мне. Какова бы ни была причина, но некромантию мне не надо призывать сознательно – достаточно перестать ей сопротивляться, перестать блокировать эту силу. Когда я ее блокирую, то чувствую себя как кулак – крепко сжатый, давящий, давящий вовсю, чтобы сила не выскочила. И я этот метафорический кулак разжала, перестала напрягаться – и вот она, некромантия. До того, с Огги, столько произошло всякого, столько разных сил проявилось, что меня это отвлекло, а сейчас ничего, кроме некромантии, не было. И так было хорошо отпустить ее на свободу наконец-то. Так восхитительно хорошо.

Я открыла глаза и посмотрела на Реквиема пристально.

– Иди ко мне, – сказала я. – Иди ко мне.

Он встал с кровати и потянулся ко мне. Приложив палец к его груди, я произнесла:

– Стой, Реквием.

Он тут же остановился. Как игрушка: нажми одну кнопку, и она запускается, другую – выключается. Святая Мария, Матерь Божья, что-то тут было неправильно.

– Ma petite, ma petite, осторожнее!

Я повернулась к Жан-Клоду:

– Кажется, я занята?

Мой голос не скрывал раздражения.

– Я на твоем месте был бы конкретнее в призывах. Остановиться ты велела только Реквиему, остальные все еще под принуждением.

Он показал на других вампиров. Лондон мертвой хваткой сжимал стойку кровати и был в панике, судя по виду. Истина и Нечестивец боролись у края кровати: Истина рвался ко мне, Нечестивец сдерживал своего брата. У Истины вид был испуганный, у Нечестивца – разозленный.

Элинор стояла возле своего кресла, держась за него, будто только ее вес удерживал ее, не давая подойти ко мне.

Я почувствовала, что бледнею.

– Я не хотела…

– Твоя некромантия набрала силу, как и твои звери. Приказывай конкретнее, ma petite, называй его по имени.

Я посмотрела на Элинор:

– Если бы я тебя позвала, ты бы пришла ко мне?

Она с трудом проглотила слюну, даже слышно было.

– Я бы сопротивлялась, но зов был бы сильный. Я еще не мастер города. Чтобы править городом, нужен определенный уровень силы, но и управление им, клятвы от подвластных, привязывающая магия – все это прибавляет вампиру сил. У меня еще нет таких связей, так что я… я не Огюстин и не Сэмюэл. Я думаю, если бы ты звала настоятельно, бороться было бы трудно.

Мой черед настал глотать слюну.

– Все мы привязаны к Жан-Клоду клятвой на крови, – сказал Лондон сквозь стиснутые зубы. – Я думаю, ее зов сильнее действует из-за ее связей с ним.

Истина вырвался из рук брата и направился к креслу у камина. Подошел решительными шагами и спрятал лицо в ладонях. Нечестивец обернулся ко мне:

– Он хотел подойти к тебе. Мы оба клялись на крови Жан-Клоду. Почему моего брата на твой зов тянуло сильнее?

– Он брал кровь от ma petite, когда присягал нам, – ответил Жан-Клод. – Ты брал кровь у меня.

– Я говорил, когда вы обратили его, что я должен быть обращен в точности тем же способом. Вы меня заверили, что нет никакой разницы. – Он показал на брата рассерженным взмахом руки. – Вот она, разница!

Реквием обвил меня руками и поцеловал в шею. Для этого ему пришлось согнуться. Не больно ему было от ран в животе?

Я сказала единственное, что пришло в голову:

– Я же не знала.

– Мы должны быть привязаны одинаково, – настаивал Нечестивец, – у нас все должно быть одинаково. В этом наша сила, в этом наша суть. То, что ты сделала с ним, нужно сделать со мной. Или исправить, что ты с ним сделала.

– Я постараюсь, – кивнула я.

– Начинаю понимать, почему мы убивали некромантов на месте, – сказал Лондон.

– Это угроза? – нежным голосом спросил Жан-Клод.

– Нет, мастер, нет!

Но я поняла, что имел в виду Лондон.

Реквием лизнул мне шею, и меня слегка проняла дрожь.

– Реквием, перестань меня трогать.

Он застыл, но все еще прикасаясь ко мне. Просто перестал меня целовать и лизать. Тщательней надо выбирать слова.

Мне нужно было найти Реквиема – не просто какого-нибудь вампира или мертвеца. Мне был нужен именно он, его индивидуальность. Когда-то я нечто подобное проделала в Церкви Вечной Жизни, когда мы с полицией искали вампира, подозреваемого в убийстве. Я искала неповторимый облик некоей личности, причем того вампира я не знала. А Реквиема я знала.

Я охватила его руками, убрала густые волосы на одну сторону, чтобы зарыться лицом в его шею, вдохнуть запах его кожи. Запах не был теплым. Ощущался одеколон, мыло, которым он мылся, а под всем этим – исчезающий запах смерти. Не трупов или разложения, потому что вампиры не разлагаются; это был запах давно запертых чуланов, отдаленно похожий на запах змей. Заплесневелый, холодный, ничего такого, к чему хотелось бы прижаться. Но руки у него были сильные, края ран на одной руке захватывали шелк моего халата. Он был вполне реальный, но не совсем живой.

Я прижала его тесно и втолкнула некромантию в это тело. Осторожно, чтобы только в одно тело, никуда больше, – искала не этого одурманенного незнакомца, а ту искру, что была истинным Реквиемом. И нашла, в темноте, ушедшего в себя. Он не был испуган, был слегка смущен, растерян. Я видела его тюрьму, могла коснуться двери, глядеть на него сквозь решетку, но ключа у меня не было. И тут я поняла, что нам нужно: кровь. С каким бы видом нежити ни приходится иметь дело, обычно кровь является ключом.

Я подняла голову от его шеи, отвела волосы в сторону.

– Пей, Реквием. Пей от меня.

Он показал мне глаза, расширенные от неожиданности, будто не мог поверить, что я ему такое позволю, но повторять ему не пришлось. Его рука взялась за мои волосы, другая – за спину. Он прижал меня к себе, наклонив шею в сторону, потянул вниз – потому что он сидел, а я стояла на коленях, притянул мою шею к своему рту, будто для поцелуя. Он не мог бы подчинить меня взглядом и не пытался. Ничего не было, что могло бы заменить боль удовольствием. Ощутив, как он напрягся, я постаралась расслабиться – но полностью расслабиться никогда не удается. Чуть напрягись, и получается больнее.

Он укусил меня, вонзил клыки, и боль была настолько острой, что я толкнула его в плечи, будто старалась вырваться. Столько боли сразу я не могу выдержать, не попытавшись оттолкнуть. Он стал пить, горло его задергалось, глотая. Это могло быть так эротично, а получилось просто чертовски больно.

Но это было как обезглавить курицу, чтобы поднять зомби, или намазать вампиру губы кровью, чтобы исцелить его. Кровь, даваемая с целью, и я послала с этой кровью свою магию. Воспользовалась ею, чтобы призвать Реквиема, найти его во тьме и освободить.

Он отпрянул от моего горла, запыхавшись, как после бега. Кровь капала у него с нижней губы, и он смотрел на меня – первую секунду мутными глазами, а потом из них стал смотреть он. Глаза вспыхнули синим огнем с намеком на бирюзу посередине. Сила Реквиема танцевала по моей коже холодным, колючим бризом.

– Я здесь, Анита. Ты мне прочистила мозги. Что ты хотела бы от меня?

Я высвободилась из его объятий, отодвинулась, капая кровью. Римус уже послал молодого охранника Циско в ванную за бинтом и пластырем.

– Я хотела, чтобы ты освободился и был самим собой. Это мы и получили.

Он покачал головой и вздрогнул, будто только сейчас у него заболели синяки. Потом оперся спиной на груду подушек, чтобы не беспокоили грудь и живот, и устроил раненую руку поудобнее.

– Это было как под наркотиками – ничего не болело, когда ты меня касалась. Теперь я свободен, но болит это все зверски.

– Разве оно не всегда так? – улыбнулась я.

Он снова был самим собой.

Я оглянулась на других вампиров. На Элинор, все еще сжимающую спинку своего кресла. Ощутила ее. Почувствовала, как вкус мороженого, которое можно собрать в шарик и лизнуть. В основном сливочное, но с шоколадной крошкой. Посмотрела на Лондона. Точно не сливочное, что-то более темное, маслянистое, полное хрустящих крошек. Нечестивец ощущался как глазурь, шоколадная глазурь, которую можно размазать по коже и слизывать дочиста. Я встряхнула головой, отгоняя эти образы, и посмотрела на Истину, все еще жмущегося к камину. Что-то свежее и чистое, клубника, может быть, клубничное мороженое, тающее на коже, и его можно слизнуть и присосаться к прохладе вокруг сосков…

– Анита! – Голос Жан-Клода. – Анита, это нужно прекратить.

Он никогда не называл меня Анитой. Услышав свое имя, я повернулась к нему.

– А почему твоего вкуса я не чувствую?

– Потому что я твой мастер, а не игрушка для твоей силы.

Выражение его лица напугало меня, потому что он был напуган. Облизав сухие губы, я сказала:

– Наверное, это и есть ответ на наш вопрос. Не надо мне трогать чужих вампиров.

– Да, – сказал он. – Да. – Он стоял у края кровати. – А теперь отключи это.

Я не сразу поняла, о чем он. Некромантия, ее надо опять отключить.

Я закрыла глаза и стала втягивать ее в себя. Тянула сильно, еще сильнее, закрывая и сжимая этот метафизический кулак все туже и туже. Но было так, будто ладонь слишком маленькая, чтобы ее удержать. Сжать можно, но вытекает наружу, будто песок сжимаешь в горсти. Нет, неправда. Я не хотела это прекращать – так хорошо было просачиваться в вампиров, куда приятней, чем играть с зомби. И как только я поняла, что это я сама позволяю кулаку протекать, я смогла его закрыть. Это было почти больно, но я закрыла. Смогла. Но мелькнула мысль, не наступит ли когда-нибудь день, когда силы будет столько, что я не смогу ее полностью перекрыть? Об этом надо будет поговорить с моей наставницей в магии Марианной. И чем раньше, тем лучше.

Открыв глаза, я спросила:

– Теперь как?

– Теперь хорошо, – ответил он, но не слишком довольным голосом.

– Это было страшно, – сказала Элинор. – Я ощутила твою силу, будто ты лижешь мне кожу, лижешь…

Она вздрогнула, и не от наслаждения.

– Прости, – ответила я.

– Ты могла меня подчинить, – сказал Лондон. – Загипнотизировать, как я человека. Могла, я это чувствовал.

– Ты должна исправить то, что сделала с моим братом, – заявил Нечестивец. – Или привязать меня так же, как привязала его.

Я кивнула:

– Давай потом об этом побеседуем, ладно? На сегодня я уже по горло сыта.

– Ты мне обещала, – напомнил Нечестивец.

Я вздохнула:

– Послушай, я не знала, что взять кровь у меня вместо Жан-Клода – это будет такая большая разница. Я старалась как лучше, Нечестивец. Истина умирал, когда я предложила ему кровь. Я спасла ему жизнь, если я правильно помню, так перестань на эту тему собачиться.

Я злилась, потому что чувствовала свою вину, а меня это почти всегда злит.

– Анита как-нибудь в другой день займется вашими проблемами, – сказал Реквием. – А сегодня мой день.

Что-то в его тоне заставило меня обернуться к нему. Он лежал, будто страдал от ран, но выражение его лица не говорило о боли. Скорее о предвкушении.

– Что это ты задумал, Реквием? – спросила я.

– Просто вспомнил, что тебе еще предстоит питать ardeur перед всей этой честной компанией.

Я покачала головой:

– Что-то меня не вдохновляет эта мысль.

– Испытание в том, чтобы проверить, что будет, если ты начнешь питать ardeur на глазах у наших гостей. Мы уже знаем, что некромантию перед ними ты использовать не будешь, но этот вопрос все еще не решен.

Я покачала головой:

– По-моему, уже все понятно.

– Я здесь солидарен с Анитой, – сказал Лондон. – Никакого ardeur’а перед нашими гостями. Ничего такого на глазах других мастеров.

– Не нам решать, – возразила Элинор.

– Вы думаете, что я ошибаюсь? – спросил он.

Не ответил никто, так что пришлось мне.

– Нет, ты не ошибаешься. Мои силы слишком непредсказуемы, чтобы использовать их сейчас публично. Мне придется чертовски крепко закрываться щитами.

– Может быть, ты и можешь в такой степени управлять своей некромантией, – сказал Реквием, – но ardeur еще не укрощен и не взнуздан.

– Она только что освободила тебя, – сказал Нечестивец. – Как ты можешь хотеть, чтобы она снова тебя поработила?

– Я не хочу снова быть рабом, но я хочу, чтобы она на мне напиталась. И хочу так, как давно уже ничего не хотел.

Я обернулась к Жан-Клоду:

– Так он свободен или нет?

– Ты вернула меня обратно, и я теперь могу выбирать, Анита.

Я посмотрела на него:

– Не понимаю.

– Ты сказала, что не будешь питать от меня ardeur, если я не освобожусь и не верну себе возможность выбирать. Ты сказала, что это было бы изнасилованием, если у меня нет выбора.

– Не знала, что ты запомнил все, что я говорила.

– Запомнил.

– Я думаю, что сейчас питать на тебе ardeur было бы слишком опасно.

– Ты поклялась, что будешь питаться от меня, если я освобожусь. Я освободился.

– Я тебя освободила.

– Ты уверена? Ты уверена, что моя воля тебе не помогла чуть-чуть?

Хотела я сказать, что уверена, но…

– Не знаю.

– Тогда я выбираю, чтобы ты кормилась.

Я все качала головой.

– Пируй, Анита, пируй на моем теле, пей глубоко из моей воли, пока она не прольется на тебя подобно крови.

– Ты еще не можешь ясно мыслить.

Я встала и пошла прочь – он поймал меня за руку одним из тех движений, за которыми не уследить.

– Я сделал не тот выбор, который сделала бы ты на моем месте. Я не сказал того, что ты хотела от меня услышать, но я свой выбор сделал.

– Отпусти, Реквием.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Не хочу. И я свободен, могу не подчиняться. Я дрался за свое возвращение, потому что ты сказала: только в этом случае, только тогда будешь питать от меня ardeur. Отвергнешь ли ты меня теперь, когда я вернулся из битвы победителем?

– А что, если от одного сеанса ты снова попадешь в рабство? Если ardeur снова поглотит тебя?

– Если мне никогда не светит быть поглощенным любовью, что может быть тогда лучше, чем ardeur?

– Похоже на речи наркомана, унюхавшего запах зелья после долгого воздержания.

– Мое сердце умирало дважды. Один раз – когда кончилась моя смертная жизнь, и второй раз – когда у меня забрали Лигейю. И я столько времени ничего не чувствовал, Анита, – ты снова вернула мне способность чувствовать.

Он сел и притянул меня к себе. Я уперлась ему в грудь, едва не угодив ладонью по ране от ножа.

– Это ardeur заставляет тебя снова чувствовать.

Он раненой рукой тронул мое лицо:

– Нет, это в тебе что-то такое есть, что пробудило во мне сердце.

Меня охватил панический страх, что он сейчас признается в вечной любви. Может, и Жан-Клоду он передался, потому что он подошел и положил руку мне на плечо.

Реквием держал меня раненой рукой за щеку, но руку мою отпустил, потянулся здоровой рукой к Жан-Клоду, положил ее ему на талию. Я знала, что через толстый халат он ощутил немного, но это был самый интимный его жест по отношению к Жан-Клоду за все время, что он был с нами.

– До сих пор всегда твой ardeur был одного вкуса с ее, Жан-Клод. – Он не обо мне говорил, а о Белль Морт, потому что «она» без уточнения всегда относилось в их разговорах к Белль. – А вчера этого вкуса в нем не было. Ощущалась только твоя сила и больше ничья. Я знал, что ты стал sourdre de sang, но до вчерашней ночи ты все еще был планетой, вращающейся вокруг солнца силы Белль Морт. Вчера ты стал солнцем, а она – луной.

– Белль была луной, – сказала я.

Он посмотрел на меня с улыбкой:

– Нет, Анита, луной была ты. «Луна – нахалка и воровка тоже: Свой бледный свет крадет она у солнца».[2]

– Что-то цитируешь, – сказала я.

– Шекспир, ma petite. Он цитирует «Тимона Афинского».

– Это я как раз не читала. – Пульс у меня бился в горле, и кровь капала из ранок на шее. – Мне не нужно прямо сейчас питать ardeur, Реквием, и поскольку все сейчас и так идет как-то неправильно, я лучше подожду, пока возникнет нужда.

– В этом есть смысл, Реквием, – сказал Лондон.

Реквием посмотрел на него неприязненно:

– Ты стал бы ждать?

– С разрешения мастера, – заявил Лондон, – я хотел бы уйти.

– Иди, – разрешил Жан-Клод.

Лондон не побежал к двери, но и нельзя сказать, что пошел неспешно. Черт побери, если бы я могла от всего этого сбежать, сбежала бы, не думая. Но от себя не убежишь.

– Все, кто хочет уйти, – свободны, – сказал Жан-Клод.

– Испытание не получится, если нас здесь не будет, – возразила Элинор.

– Испытание закончено. Мы слишком опасны, и мы это знаем.

Элинор не стала спорить и вышла. Нечестивец взял брата за локоть и вывел из комнаты. Кажется, Истина плакал.

– А нам что делать? – спросил Римус.

– Охраняйте нас, если можете.

– Можем.

Кажется, он слегка обиделся, что Жан-Клод в этом усомнился.

– Можете нас охранять от нас самих? – спросил Жан-Клод.

– Не понял, – сказал Римус.

Циско принес бинты и пластырь. Он стоял возле кровати, будто не зная, что с ними делать. Я потрогала шею и увидела на пальцах кровь, но укус был чистый. Много крови не будет, если укус был нанесен правильно, а зная Реквиема, я в этом не сомневалась.

– Антисептик нужен? – спросил Циско.

Римус подошел к кровати и нетерпеливо сказал:

– Ты с ней обращаешься как с оборотнем.

– А, – сказал Циско, попытался положить все это на кровать, остановился, будто не хотел класть между Реквиемом и мной. Он все еще был при пистолете, но уверенный в себе телохранитель испарился и остался неловкий восемнадцатилетний мальчишка.

– Дай ей марли, пусть прижмет к ране, – сказал Римус. – Бинты – это чтобы чисто было вокруг, не для самой раны.

Циско кивнул, будто понял, но протянул мне марлю, глядя куда-то мимо меня. На самом деле он очень старался вообще на меня не смотреть, и я поняла часть его проблем. У меня куда сильнее была видна грудь, чем в начале всего этого. Когда Реквием пил, халат сбился на сторону. Не вся грудь, просто ниже линии шеи, но Циско это сильно отвлекало. Он старался не смотреть и все же таращился, боролся с собой.

Я приложила марлю к ране и запахнула халат другой рукой. Чтобы завязать его снова, мне нужны были обе руки, так что сейчас я только держала его запахнутым. Это дало Циско понять, что я заметила, куда он смотрит. Внезапно мы встретились глазами, и он смутился, чуть ли не панический страх мелькнул у него в глазах, и краска поползла вверх от шеи по лицу. Страх сменился злостью, и он отвернулся, будто я слишком глубоко заглянула ему в душу.

Римус взял у него аптечку первой помощи.

– Иди в зал гробов и скажи Назарету, чтобы кого-нибудь вместо тебя прислал.

– Почему? – возмутился Циско.

– Ты таращишься на ее грудь. Детка, тут тебе не стриптиз. Ты на работе, понял? На работе. Можешь отметить, что она хорошенькая, но не пялиться, потому что это отвлекает.

– Виноват, Римус. Второй раз не повторится.

– Не повторится, – согласился Римус. – Давай в зал гробов.

– Римус, можно…

– Я дал тебе приказ, Циско. Выполняй.

Циско опустил голову – не в поклоне, а от чувства вины. Сам по себе этот жест – по не самому крупному поводу – показал, насколько мальчишка молод. Но спорить он не стал и пошел к двери.

Когда дверь за ним закрылась, Римус обернулся ко мне.

– Кровь еще идет?

Я отпустила марлю – она осталась на месте, прилипла.

– Не пойму.

Он попытался тронуть марлю, остановился, опустил руку. Я даже глянула вниз – проверить, что грудь у меня прикрыта полностью. Ничего не было видно. Так чего же Римусу так же не хотелось ко мне прикасаться, как и Циско?

– Можешь снять марлю? – спросил он.

Я не стала спорить, просто убрала ее. Это было не больно, и кровь уже так не шла. Отлично.

– Поверни голову в сторону, чтобы я посмотрел. Пожалуйста, – добавил он.

Я выполнила его просьбу, и у меня перед глазами оказался Жан-Клод. И слишком у него мрачный был вид.

– Что теперь не так? – спросила я.

– Ты так нас стыдишься, что спрячешь наш почетный знак под бинтами и пластырем?

– О чем ты? – нахмурилась я.

Римус приложил еще кусок марли мне к шее.

– Можешь подержать, пока я возьму пластырь?

Я автоматически прижала марлю к ране.

Жан-Клод показал на мою руку, на Римуса, который повернулся к нему почти спиной.

Римус повернулся приклеить марлю пластырем. Я остановила его, положив руку ему на бицепс. Он тут же отступил на шаг, все еще держа пластырь в пальцах. Я глянула ему в лицо, но он не смотрел на меня прямо, и я не знала, что выражают его глаза. Но шагнул он так, будто я сделала ему больно. А этого не было.

Я отвернулась от охранника к Жан-Клоду. Проблемы Римуса – не мои проблемы, у меня и так хватает.

– Ты спрашиваешь, почему я перевязываю укус?

Он кивнул.

– Я всегда их перевязываю.

– Pourquoi? – спросил он. – Почему?

Я открыла рот, потом подумала, что сказать.

– Это рана. Обычно с проколом вены или артерии. На рану наносят антисептик, потом наклеивают марлю, чтобы не попала инфекция.

– Ты видела когда-нибудь инфицированный укус вампира?

Я нахмурилась, подумала.

– Нет.

– Почему так, ma petite?

– Потому что у вампиров в слюне есть природный антисептик. У них гораздо меньше видов бактерий в слюне, чем у людей.

– Теперь ты цитируешь, – сказал он.

Я кивнула – едва-едва, потому что укус все же натянулся. Не то чтобы болел, но напоминал о себе.

– Да, были статьи в «Аниматоре». Один доктор задался вопросом, почему укусы вампиров не воспаляются, как обычные укусы людей или животных. Давно известно, что у вас в слюне есть антикоагулянт, но это было первое исследование других свойств вампирской слюны.

– Так я еще раз спрашиваю: зачем ты прячешь знак нашего расположения?

Я подумала и пожала плечами:

– По привычке.

И отняла марлю от следа укуса. Два маленьких кружка остались, но почти уже не кровоточили. Так обычно и бывает, если нет разрывов. Грубый укус вампира больше похож на укус собаки, он кровоточит. А две аккуратные дырочки перестают капать быстрее, чем можно подумать, и редко кровоточат снова, если рану не вскрыть. Я знала вампироманов, которые пытались скрыть свое пристрастие, прося вампиров наносить укусы в одну и ту же точку несколько раз. Это не помогает с теми, кто знает о вампирах достаточно и понимает, как должен выглядеть укус, но праздных зевак или начальника на работе утром в понедельник вполне можно обмануть. Повторное ранение все равно повторное ранение, и это один из немногих случаев помимо грубых нападений, когда укус вампира сопровождается кровоподтеками и разрывами.

Я отдала Римусу использованную марлю – он осторожно взял ее, стараясь не касаться моих пальцев.

– Бинты не нужны, но все равно спасибо, Римус.

Жан-Клод подошел ко мне, улыбаясь. Осторожно тронул укус, отняв пальцы с едва заметной капелькой крови. Поднял руку ко рту, и я уже знала, что он сейчас сделает. На моих глазах он облизал пальцы, и не могу точно сказать, какое у меня при этом было чувство. Не радостное, нет. Не то чтобы мне это нравилось. И нельзя сказать, что резко не нравилось, но зачем он это сделал? Обычно он сдерживался, чтобы не пугать меня, не быть слишком уж вампиром.

Он наклонился ко мне, взял мое лицо в ладони, попытался поднять его для поцелуя. Обычно я бы подняла губы ему навстречу, но сейчас – нет. Я сидела, заставляя его наклоняться все ниже, рукой держала халат и смотрела, как он нагибается. Жан-Клод остановился, когда наши губы едва не соприкоснулись, отодвинулся, чтобы я ясно видела его лицо.

– Ты меня столько раз целовала с этим сладким вкусом твоей крови на губах, но сейчас я вижу у тебя на лице нежелание, ощущаю его в твоем теле. Почему?

Он смотрел мне в лицо, хотя я знала, что он мог бы сбросить щиты и тут же точно узнать, что я думаю. Может быть, он этого и боялся.

Почему, спросил он? Потому что он слизнул с пальцев мою кровь? Я целовала его, когда он только отрывался от моей вены. Я целовала его, когда мой или его рот был уколот его клыками. Я привыкла капельку этого сладкого медного вкуса считать афродизиаком, потому что стала ассоциировать его с Жан-Клодом и с другими. Даже Ричард любил вкус капельки крови – ненавидел себя за это, но ему нравилось.

Жан-Клод отодвинулся, выпустив мое лицо из сошедшихся ладоней. И очень грустными стали у него глаза. Я схватила его за руку:

– Не надо.

– Что не надо, ma petite? Не надо переставать скрывать, кто я? Я не могу быть человеком, ma petite, даже для тебя. Я думал, будто самое худшее в том, что мы притворялись людьми, ты и я, это наносило ущерб нашей силе, но не это ранит мне сердце.

Я выпустила его руку. Мне не хотелось задавать следующий вопрос, но я знала, что это надо сделать – или получить клеймо труса. Сглотнув пересохшим до боли горлом, я спросила:

– А что ранит тебе сердце?

Это был едва слышный шепот, но вопрос я задала. Очко в мою пользу.

– Что ты от меня отворачиваешься из-за такой мелочи. Я слизнул твою кровь с пальцев, и ты не хочешь целовать меня.

– Я бы поцеловала тебя.

Он покачал головой:

– Но тебе не хотелось.

С этим я спорить не могла. Отчасти жалела, что не могу, отчасти нет.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросила я.

– Я хочу, чтобы вы с Ричардом приняли сами себя, каковы вы есть, и мне уже некогда ждать этого чуда.

– Что это должно значить? – спросила я.

– Ты обещала накормить ardeur от Реквиема, если он вырвется из-под твоей силы. Ты берешь свое слово обратно?

Я посмотрела на другого вампира, лежащего на груде подушек спиной к Жан-Клоду.

– Пока что ardeur еще не поднялся ни для кого из нас. Я думала, нам следует за оставшееся время выработать стратегию.

– Стратегию чего, ma petite? Это не битва ножей и пистолетов. Она куда более тихого сорта, хотя в результате не менее опасна.

Я все качала головой, и первая струйка крови потекла у меня по горлу. Не от покачивания, а оттого что пульс у меня забился быстрее.

– Мы не будем кормить ardeur до того, как это будет нужно.

– Твоя сила растет, и ты все больше походишь на Белль Морт, – сказал Реквием.

– О чем это ты?

– Белль обычно обещала напитать на нас ardeur, а потом говорила, что имела в виду не сейчас, а потом. Всегда потом. И это могло быть очень потом, когда она хотела играть в свои жестокие игры.

– Я не играю, – возразила я, – я боюсь.

– Если ты сейчас будешь питаться от него, и он снова окажется околдован, то ты не сможешь питаться ни от кого из кандидатов в pomme de sang. Мы им покажем, в каком состоянии Реквием, и скажем, что ты слишком сильна стала для таких игр.

– А если он не подпадет снова под мои чары?

– Тогда некоторых из кандидатов ты сможешь попробовать без секса.

Я все мотала головой.

– Ardeur растет, ma petite, и ты должна это признать. То, что мы видели сегодня и накануне ночью, убеждает, что притворство больше не поможет.

– Я не притворяюсь.

– Притворяешься.

– В чем я притворяюсь? – спросила я.

– Прости, мне очень жаль, но мы должны признать правду.

Я подползла к ногам кровати. Кровь текла струйкой по горлу, как щекочущие пальцы. Мне было так страшно, что на языке ощущался металлический вкус.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты суккуб моего инкуба, ma petite. Ты питаешься, как питаются вампиры, но сексом, а не кровью.

– Это я знаю, – сказала я злобно, потому что не хотела говорить испуганно.

– Ты говоришь, что знаешь, но знаешь ты здесь, – он коснулся моего лба, – а не здесь. – Он коснулся сердца. – Ты на самом деле не веришь, что ты вампир.

– Я не вампир.

– Не в традиционном смысле, нет, но только потому, что ты можешь черпать от Дамиана и Натэниела. Не черпая от них энергию, не кормя ardeur вовремя, ты станешь испытывать слабость.

– Ты годами обходился без кормления ardeur’а всерьез. Прежний мастер Сент-Луиса ни за что не позволила бы тебе питать ardeur полностью.

– Oui, Николаос боялась той силы, которой я мог бы достигнуть. Мастер города, который меня ей продал, тоже боялся. И отослал меня к Николаос, рассчитывая, что ее детское тело я не стану соблазнять по своей воле.

– Она выглядела лет на двенадцать-тринадцать. Есть места, где это разрешено законом.

Он покачал головой:

– Не для меня. – Его передернуло. – Ты ее видела, ma petite. Ты можешь себе представить, чтобы я добровольно привлекал к себе ее внимание в этом смысле?

Я покачала головой:

– Нет, она была просто жутью.

Он кивнул:

– Жуть – такое наименование подойдет, хотя есть и другие слова. – Он встряхнул головой, будто прочищая мозг от таких мыслей. – Будь ты другой, которая легче относится к своим связям, то быть суккубом моего инкуба было бы проще. Ты бы питалась от кого только захочешь. Ты – человек, применение вампирских фокусов для тебя не вне закона.

– Не так, – возразила я. – Запрещается использование магии или парапсихических способностей для вовлечения или завлечения колдовским способом в участие в половом акте. Это рассматривается как наркотик для изнасилования на свидании.

Он кивнул:

– Я не знал, что закон расширен и теперь это тоже включает.

Я пожала плечами:

– Слежу за новыми законами. Это часть моей работы.

Он снова кивнул.

– Но все же, ma petite, многие с охотой пришли бы на зов твоего тела. У тебя бы не было недостатка в пище, если бы ты пожелала питаться на чужих.

Я посмотрела на него хмуро.

Он чуть улыбнулся.

– Не хмурься, ma petite, я знаю, что ты в легкие связи не вступаешь. Ни у кого я такого серьезно отношения к сексу вообще не встречал. Ты вообще во всем смертельно серьезна.

– Это жалоба? – спросила я.

– Нет, но это правда.

Я кивнула, поднесла руку к горлу, чтобы кровь не попала на шелковый халат, и поискала взглядом Римуса:

– Дай, пожалуйста, марлю, а то придется это в химчистку отдавать.

Римус без единого слова подал мне бинт. Я попыталась остановить кровь, но она выплескивалась с толчками пульса. А я не могла достаточно успокоиться, чтобы он стал медленнее. Вот тебе и все мои упражнения по медитации.

– К чему ты ведешь? – спросила я.

– Что тебе в пищу нужны те, с кем ты знакома и не испытываешь неловкости. Pomme de sang для вампира не должен быть просто пищей. Это скорее еда, которая всегда под рукой, и ты об этом знаешь. Но предполагается, что вампир питается от многих людей.

– Вроде случайных связей?

– Oui.

– Извини, я в случайные связи не вступаю.

– Верно, и вот почему для тебя кандидаты в pomme de sang еще важнее, чем для обыкновенного вампира.

– Не улавливаю.

– Ты должна выбрать pomme de sang и другую пищу. И выбрать достаточно пищи, чтобы не быть опасной для других.

– Лепет какой-то.

Он обошел вокруг кровати, хотел до меня дотронуться, но я отстранилась.

– Если ты снова околдуешь Реквиема, то тебе нельзя будет искать pomme de sang среди наших гостей. Пищу придется выбирать еще тщательнее и более скрытно, за кулисами, от очень немногих мастеров, которым я доверяю. Но лучше будет сделать это сейчас, пока у нас столько желающих принцесс для нашего Прекрасного Принца. Потому что выбрать ты должна, ma petite, должна.

– Я думала, что вся эта история с выбором pomme de sang – хитрость, чтобы заставить всех себя прилично вести. Никто не хочет ссориться с будущими родственниками – в этом роде.

– Анита! – По имени. Нехорошо. – Мы должны выяснить, насколько ты опасна, пока Огюстин еще не проснулся. Если ты напитаешься от Реквиема и его не зачаруешь, то сможешь освободить Огюстина. Но если Реквием не будет свободен, то и он, и Огюстин будут как люди, которых мы отпустили, но знаем, что можем призвать в любой момент. Мы снимаем чары с их разума, чтобы не напрягать людскую полицию, но знаем, кто остался настолько нашим, что мы можем во сне ему шептать. И всегда можем позвать их обратно. – Он встал в ногах кровати, я видела, как он испуган, но под этим испугом проглядывала заинтересованность. – Если мы не сможем это контролировать, значит, мы сильнее, чем в самых смелых моих мечтах. Если мы не сможем это контролировать, значит, мы опаснее, чем в самых глубоких моих страхах. Если Реквием снова падет перед ardeur’ом, нам придется все отменить. Я даже не посмею привести тебя на балет, где будет столько вампиров.

– А если ничего с Реквиемом не случится?

– Тогда сила контролируема. Невероятно, неимоверно мощная, но управляемая. Такая, которой будут бояться и жаждать наши враги и союзники, но бояться не слишком сильно и жаждать не любой ценой. Есть разница между оружием, которое можно использовать, и оружием, которое никогда не посмеешь пустить в ход.

– Как ядерные бомбы, – сказала я.

Он кивнул:

– Oui.

Я наморщила лоб:

– Уточни, что значит – «питать ardeur»?

Он то ли хмыкнул, то ли языком прищелкнул.

– Питать, питать, ma petite. Реквием не урод. Питайся на нем полностью, не пробуя осторожно, не сдерживаясь никак. Кормись, и если он это выдержит, то сегодня будет балет, а потом прием.

Я оглянулась назад, на Реквиема. Он пытался сохранить безразличный вид, но это плохо ему удавалось.

– Давай проверим, правильно ли я поняла: ты хочешь, чтобы я совершила акт любви с другим мужчиной и напитала от него ardeur?

– Да, – ответил Жан-Клод.

Будь здесь Ронни, она бы застрелилась – или меня застрелила. Я не собиралась оставлять Реквиема при себе, это намечалось приключение на одну ночь. Но мне не верилось, никогда у меня ни с кем не было секса всего один раз.

– Я не могу заводить еще одного постоянного мужчину, Жан-Клод. Не могу.

– А ты о нем думай как думаешь о Джейсоне. Как он называет, что у вас с ним? Дружеский трах?

Я приподняла бровь, потом повернулась к Реквиему:

– Ты слышал?

– Да.

– Ты понимаешь, что означает этот термин?

– Означает твоего друга, с которым иногда бывает секс, но это не отношения. Хотя я это называю ДПК.

– ДПК?

– Друзья По Койке.

– Так красивее, конечно, – согласилась я. – Ладно, тебя устроит быть моим другом по койке?

– Твое сердце тянется к другим, Анита, я это знаю. Мое ни к кому больше не тянется. Но тут речь не о сердцах, а о плоти и крови. – Он протянул ко мне руку. – Иди ко мне, Анита, прошу тебя. Ради этого шанса быть с тобой я сбросил твои шелковые цепи, не отвергай же меня.

Может, дело в манере разговора Реквиема – сплошь поэзия да высокие чувства. Я девушка современная, к такому не привыкла. Жан-Клод умел красиво говорить, когда хотел, но он у меня возлюбленный всерьез, а вот слышать такое от мужчины, который предполагается разовым приключением, – это как-то было неправильно. Вроде как слова не подходили к ситуации. Насчет шелковых цепей – разве можно такое говорить не всерьез? Друзья по траху такого друг другу не говорят ведь? Конечно, мой опыт в этой области был весьма ограниченным, так что я могла и ошибаться. Много в чем ошибаться.

Я глядела на Реквиема – и не чувствовала ничего. Он был красив, но этого мне никогда не было достаточно. Я была почти счастлива сейчас в своей личной жизни, впервые за долгое время. И не хотелось мне все это ломать, а я уже знала, что каждое новое добавление дает шанс взорвать все к чертям.

Реквием уронил поднятую руку.

– Ты просто меня не хочешь? – спросил он, и голос его звучал куда печальней и потерянней, чем когда он был под моим гипнозом.

Не знаю, что бы я ответила, но меня спасла открывшаяся дверь. В нее вплыл Ашер – будто действительно его ноги под золотым атласным халатом не совсем касались земли. Волосы рассыпались по плечам, и сверкающая ткань была посрамлена их цветом. Глянув на кровать, Ашер широко улыбнулся:

– Отлично, я вовремя, чтобы посмотреть.

Я глянула на него недружелюбно.

Он пожал плечами и улыбнулся, куда как собой довольный.

– Элинор мне сообщила, что здесь происходит. Когда я проснулся рано, то понял, что если проснулся я, то и Менг Дье тоже.

Тут мы остановились все, обернулись к нему. Римус даже шагнул прочь от стены, будто собрался куда-то бежать.

Ашер махнул ему рукой.

– Она все еще в гробу, хотя хочет выйти. Согласилась себя прилично вести.

– Она поклялась меня убить или так изуродовать, что Анита меня не захочет, – сказал Реквием.

Ашер подошел к Жан-Клоду, все еще стоящему возле кровати, обнял его сзади, положил голову ему на плечо, подставив свету щеку со шрамами.

– Да, я присутствовал, когда она высказала эту конкретную угрозу. Она тогда посмотрела на меня и добавила: забыла, что Анита любит шрамы.

Он попытался ничего не выразить лицом, но не сдержался – гнев мелькнул в бледной синеве глаз, сверкнувших ледяными сапфирами на свету.

Жан-Клод прижал к себе руку Ашера, лежащую у него на груди, прильнул щекой к его волосам и спросил:

– И как же ты уговорил Менг Дье быть разумной?

– Она сказала, что ради такой силы, которую она ощутила, когда вы имели Огюстина, она согласна дальше жить девственницей. Всегда можно найти другого любовника, но сила такого рода – редкость.

Я посмотрела на двух переплетенных мужчин, светлого и темного. В этот момент до меня дошло, что никогда раньше я такого не видела – чтобы Ашер, войдя в комнату, просто подошел к Жан-Клоду и вот так к нему прикоснулся. Никогда не видела, чтобы они обнимались, не говоря о чем другом. Прикосновения у них бывали, но никогда столь откровенные.

Они так делают, когда меня нет? Или еще что-то? А мне это интересно? Может быть. Но что именно – что они любовники или что это у меня за спиной? Без меня?

Жан-Клод высвободился из объятий. Ашер еще секунду подержался, потом убрал руки с выражением досады на лице, но не попытался его удержать. Просто дал Жан-Клоду подвинуться ближе к кровати, ко мне.

Я хотела сказать: «Вам не надо скрываться», но не была в этом уверена. Не совсем понимала свои чувства, когда они так друг с другом воркуют. Но мысль, что при мне они стесняются друг друга трогать, тоже мне не нравилась. Вздохнув, я повесила голову. Боже мой, сама себя сконфузила, без чьей-либо помощи.

Кровать шевельнулась. Я подняла глаза и увидела, что Реквием с нее слезает. Он встал осторожно, видно было, насколько он серьезно ранен, но держался он прямо, просто с военной выправкой, как большинство старых вампиров. Они происходили из тех времен, когда хорошую осанку в тебя вбивали – иногда буквально.

– Куда ты? – спросила я.

Он повернулся всем телом, а не одной головой, будто знал, что иначе будет больно.

– Я видел, как ты смотрела на Ашера и Жан-Клода. Я сказал, что ты меня не хочешь, и так оно и есть. У тебя это на лице написано и в отсутствии реакции на меня тоже проявляется. Ирония судьбы, Анита: столько женщин меня хотели за эти века, а я их не хотел. Теперь мой черед гореть, когда никто не унимает пламени.

– Non, – сказал Жан-Клод. – Ты останешься.

Реквием показал здоровой рукой:

– Посмотри на ее лицо, услышь, как у нее редок пульс. Ее тело на меня не реагирует. Она даже меня не видит в этом смысле.

– Анита тебя видит, или тебе никогда не пришлось бы дважды питать ее ardeur.

С этими словами Ашер обошел Жан-Клода по широкой дуге, чтобы взобраться ко мне на кровать. На его лице было выражение, которого я еще не видела, – стремление, почти яростное, но не так чтобы несчастное.

Он тронул меня за лицо, и прикосновение было прохладным – сегодня он еще не питался.

– Впервые с тех времен, как я умер, я проснулся до полудня. – Он потянулся ко мне, будто для поцелуя. – Столько силы бежит в моих жилах, даже без крови. Чудесное ощущение.

Он остановился, чуть не дойдя до моих губ, так близко, что неправильным казалось не сократить дистанцию до поцелуя. Я так и сделала.

Я думала, что это просто будет утренний приветственный поцелуй – приятный, но не сексуальный. Но чтобы поцелуй получился целомудренным, нужно согласие двоих, а у Ашера настроение было ну никак не целомудренное.

Губами и языком он входил мне в рот, и я таяла в его поцелуе, танцевала языком по острым кончикам клыков, скользила между ними, глубже, глубже ему в рот. Он прижимал нас друг к другу, руки шарили по моему телу, одна развязала мне пояс халата, и наши обнаженные спереди тела вдруг коснулись друг друга. Я даже не успела заметить, когда он свой халат распахнул, но соприкосновение наших обнаженных тел бросило мои руки под ткань его одежды – гладить спину и ягодицы. И когда я ладонью охватила эту скользящую гладь, он отодвинулся заглянуть мне в лицо, и то, что там увидел, мелькнуло яростной улыбкой у него самого, и голос его прозвучал хрипло и с придыханием:

– Дай мне крови.

Я ответила просто:

– Да.

Он запустил руку мне в волосы, да так, что даже больно стало – чуть-чуть. Я даже ахнула, но совсем не только от боли. Это было от ощущения, что одним этим резким жестом он может обнажить мне шею и держать обнаженной, пока будет пить. Пусть я никогда не признала бы этого вслух, но именно немножко грубой силы вот такое со мной делало. Ашер запустил руку глубоко мне в волосы, дернул, заставил меня тихо вскрикнуть. Не совсем от боли.

Свободная рука нашла мои запястья, сдвинула их вместе у меня за спиной, халат соскользнул у меня с плеч. Ашер оттянул мне голову вбок, и его лица не стало видно, но я видела нас с ним в большом зеркале на той стороне комнаты. Халат темной рамой охватывал белизну моего тела. Он покрывал наши руки, но мало что еще, и в зеркале казалось, что руки у меня связаны. От этого зрелища мне захотелось вырваться, и Ашер сжал руку, чуть-чуть травмируя мне запястья, лишь настолько, чтобы я ощутила, что мне не вырваться. Я ему доверяла. Доверяла настолько, что позволяла так держать.

Какое-то движение в зеркале – там отразился Жан-Клод. Халат на нем был застегнут и завязан, но глаза горели полночным огнем.

– Многовато публики для ma petite.

– Она не возражает, – ответил Ашер.

– И ты не находишь это странным?

Ашер, казалось, попытался подумать, но потом сказал:

– Не знаю. Кажется, мне трудно думать, держа ее в объятиях. – Он оглядел комнату. – А от их присутствия думать еще труднее.

– Все охранники или кто-то из них? – спросил Жан-Клод.

– Римус… – Ашер глянул в дальний угол, – и вот этот новый.

– Пепито? Ты его ощущаешь так же сильно?

Из мышц Ашера стало уходить напряжение, мне этого не хотелось. Я хотела, чтобы он пил. Мне это нужно было.

– Не останавливайся, – попросила я, – пожалуйста, не останавливайся.

Ашер посмотрел на меня своими горящими глазами. Будто искал на моем лице какой-то знак.

– Ты хочешь, чтобы я взял тебя сейчас, на глазах у охраны?

Я еще как хотела.

– Да, Боже мой, да!

Он посмотрел на Жан-Клода:

– Что-то здесь не так.

– Не так и все так, – ответил Жан-Клод. Он подошел к краю кровати. – Ты завладел ею полностью. Ты можешь сейчас делать с ней все, что хочешь, но когда она протрезвеет, она тебе этого не простит.

Ашер повернулся ко мне. То, что он увидел, его успокоило, убрало свет из его глаз.

– Анита, ты здесь?

Сперва вопрос показался мне бессмысленным, а потом я ответила:

– Я здесь, Ашер, здесь.

Какой-то частью сознания я услышала собственные слова и подумала, что уже это где-то слышала. Я закрыла глаза, стараясь не видеть лица Ашера, и это помогло – отвернуться. Я поняла, где я слышала эту фразу: от Реквиема. Я повторяла слова Реквиема, когда он был под моим гипнозом. Ашеру случалось подчинять меня раньше, но никогда так, никогда так сильно.

Воспоминание о Реквиеме помогло мне думать яснее, но закрыть глаза – это помогло больше. Я слишком была большой рыбой, чтобы взгляд Ашера мог меня удержать, но от взгляда в его глаза я просто потеряла себя. Когда я глядела в глаза Огюстина, это меня не унесло, так почему же у Ашера взгляд оказался сильнее, чем у мастера города возрастом в две тысячи лет? Я должна была быть иммунной к взгляду вампира. Моя некромантия и метки Жан-Клода должны были охранить меня.

Ашер отпустил мои руки. Я почувствовала, как он отодвигается от меня. Тогда я открыла глаза и запахнула на себе халат.

– Что происходит? – спросила я.

Жан-Клод спросил, не двигаясь с места:

– Ma petite, ты пришла в себя?

– Кажется, да. – Я посмотрела в лицо Ашера, но он отвернулся, закрылся водопадом золотых волос. – Ашер, гляди на меня.

– Я не хотел зачаровывать тебя взглядом. Даже не знал, что мой взгляд может тебя захватить.

– Раньше он не был на это способен, – согласилась я и посмотрела на Жан-Клода. – Что происходит? Я была зачарована, как Реквием до того, как я его освободила.

– Non, ты смогла вырваться, когда поняла, что случилось.

– Да, но почему это вообще случилось? Что случилось и почему? И не уходи от моего вопроса, Жан-Клод, я хочу знать.

Он то ли наклонил голову, то ли пожал плечами – одновременно и извинение, и жест «я-не-знаю».

– Недостаточный ответ. Ты знаешь, что случилось.

– Я знаю, что, по моему мнению, случилось.

– Хорошо, так скажи нам.

Я слезла с кровати, чтобы лучше поправить халат.

– Все наши набрали силы от того, что мы сделали с Огюстином. Ашер очень давно уже мастер вампиров, но никогда у него не было многих из тех сил уровня мастера, которые среди нас считаются сами собой разумеющимися.

– Его взгляд стал на несколько делений сильнее, это я поняла.

Жан-Клод покачал головой:

– Non, ma petite, не только взгляд. Какая у Ашера самая сильная из вампирских способностей?

Я подумала пару секунд:

– У него укус приносит оргазм.

Жан-Клод едва заметно улыбнулся:

– Это для тебя может быть самой заманчивой из его сил, но она не самая мощная.

Я задумалась сильнее.

– Притягательность. Он для тебя становится неотразим после того, как он от тебя пил. А после любви с ним – это вроде любовных чар, но действует так, как никакие любовные чары не могут.

– Я думаю, что его способность притягивать тоже выросла в силе.

Я посмотрела на Ашера – он все так же сидел на кровати, тщательно избегая на меня смотреть. Я покачала головой и подошла к нему ближе.

– Ашер, пожалуйста, посмотри на меня.

– Зачем? – спросил он очень ровным голосом, все так же старательно на меня не глядя.

– Я хочу знать, вообще ли твой взгляд меня подчиняет, или это было потому, что я не защитилась от тебя.

Он чуть не глянул на меня, но остановился, показав только совершенный профиль и разлив сверкающих волос.

– В каком смысле – не защитилась от меня?

– Я тебе доверяю, поэтому не ставлю от тебя щиты. Я хочу, чтобы твоя сила захватила меня. Но до сих пор у меня был выбор. Сейчас я хочу знать, остался ли еще выбор, или ты просто стал сильнее меня.

– Дай ей полный вес твоего взгляда, mon ami, и мы посмотрим.

Ашер повернулся, и по самому этому повороту его тела видно было, насколько ему не хочется. Его лицо обратилось ко мне, спокойное и непроницаемое, какое я у него редко видела. Много лет назад я совершенствовалась в искусстве смотреть в лицо вампира, не встречаясь с ним взглядом. Сейчас я несколько растренировалась, стала самоуверенной из-за возросшей силы, но доведенные до автоматизма умения никогда не уходят совсем.

Я изучала закругление его губ, потом подняла глаза, медленно, встречая его взгляд. Глаза его были красивы, как всегда, – такая светлая-светлая голубизна. Чистая, прозрачная голубизна, только светлая, как зимний рассвет. Пристально глядя в эти глаза, я не ощущала ничего.

– Ничего не получится, если ты не будешь пытаться захватить меня взглядом.

– Я не хочу тебя захватывать.

– Врешь.

Он попытался сделать обиженный вид.

– Не дури мне голову, Ашер, ты слишком любишь игры с силой. Ты любишь тот эффект, который на меня производишь. Тебе нравится делать со мной такое, чего не может Жан-Клод. Ты в восторге от того, что ты единственный вампир, который может со мной вампирствовать.

На его лице ничего не отражалось.

– Я никогда тебе ничего подобного не говорил.

– Твое тело говорило за тебя.

Он облизнул губы – давнее движение, которое прорывалось у него, когда он нервничал.

– Чего ты от меня хочешь, Анита?

– Правды.

Он покачал головой, и вид у него был мрачный.

– Ты очень часто просишь правды, но редко когда именно ее ты хочешь.

Мне хотелось бы с этим поспорить, но я не могла – если хотела играть честно.

– Ты прав, может быть, более прав, чем мне хотелось бы осознавать, но сейчас, пожалуйста, попробуй поймать меня взглядом. По-настоящему попробуй, чтобы мы знали, насколько я должна быть при тебе осторожной.

– Я не хочу, чтобы ты была при мне осторожной.

Я покачала головой:

– Ашер, пожалуйста, мы должны знать.

– Зачем? Чтобы ты могла от меня закрыться? Отказать мне во взгляде твоих собственных глаз?

– Ашер, пожалуйста. Давай просто попробуем.

– Я попрошу тебя как друг, – сказал Жан-Клод, – но следующая просьба будет исходить от мастера. Сделай, как она просит.

Очень печально прозвучал его голос. Настолько печально, что я посмотрела на него – у меня было чувство, что я что-то упустила.

Когда-то я бы не обратила внимания на это мелькнувшее в голосе предостережение, но я уже научилась задавать вопросы.

– Я прошу что-нибудь плохое? Потому спрашиваю, что вы оба очень обеспокоены. Я упустила из виду что-то такое, что может потом извернуться и за жопу тяпнуть?

Жан-Клод улыбнулся, почти засмеялся.

– Ах, ma petite, как ты изящно формулируешь!

– Да-да, но ответь на вопрос.

– Мы боимся твоей возможной реакции, если Ашер действительно сможет тебя подчинить взглядом.

Я перевела взгляд с одного на другого. Жан-Клод тщательно сохранял вежливое лицо. Ашер – непроницаемую надменность. Поодаль стоял Реквием, и лицо его было такое же непроницаемое, как у них, но не благожелательно-вежливое, как у Жан-Клода, или надменное, как у Ашера: он просто старался ничего на нем не выразить. Торс его все еще был украшен ранами, полученными от Менг Дье. Впервые у меня возникла мысль: если бы я напитала от него ardeur, раны бы зажили? Мне случалось исцелять метафизическим сексом. Нахмурившись, я повернулась обратно к Жан-Клоду.

– Ты ведь не по одной причине хотел, чтобы я питала ardeur от Реквиема?

– Ты же этого не будешь делать, так какая разница?

Чуть слышный привкус злости ощущался в этих словах.

Я посмотрела на него. Вежливая маска сменилась чем-то вроде той надменности, за которой прятался Ашер.

– Я знаю, что со мной трудно, но давай притворимся, что это не так. Притворимся, что я не такой уж большой геморрой. Просто поговорим. Скажи мне свои соображения.

– Соображения о чем, ma petite?

Я подошла к нему, говоря на ходу:

– Все причины, по которым мне стоило сейчас питаться от Реквиема. И причины твоей нервной реакции на то, что Ашер может подчинить меня взглядом. – Я теперь стояла перед ним и сообразила, что он успел отойти от кровати, а я этого сперва не заметила. Слишком была занята глазами Ашера. – Просто скажи мне. Я обещаю не паниковать. Обещаю не убегать прочь. Говори со мной так, как если бы я была разумным человеком.

Он посмотрел на меня – очень красноречиво. Дал мне увидеть, как мысли сменяют друг друга у него на лице, но наконец сказал:

– Ашер прав, ma petite. Ты просишь правды, но часто наказываешь нас, когда мы ее говорим.

Я кивнула:

– Я знаю и прошу за это прощения. Могу только сказать, что изо всех сил постараюсь не быть таким геморроем. Постараюсь слушать и не психовать.

– Намерения благие, ma petite, но ты знаешь старую поговорку.

Я снова кивнула:

– Ага, ими вымощена дорога в ад. – Я коснулась одной из его рук, скрещенных на груди. Даже языком жестов он не хотел себя выдать. – Прошу тебя, Жан-Клод, мне кажется, сейчас не время ублажать мои комплексы. Если мы провалимся в этот уик-энд на глазах всех прочих мастеров, я не хочу, чтобы причиной этого был ваш страх быть честными со мной. Не хочу, чтобы катастрофа была на моей совести. Я понятно говорю?

Он расплел руки, погладил меня по лицу.

– Какая искренность, ma petite. Что на тебя нашло?

Я подумала и сказала вслух:

– Я боюсь.

– Чего?

Я положила ладонь ему на руку, прижала к своему лицу.

– Что мы все провалимся только потому, что мне не хочется, чтобы что-то оказалось правдой.

– Ma petite, это не так, не совсем так.

Я отвела взгляд от его вдруг все понимающих глаз.

– Наверное, тут дело в ребенке. – Я заставила себя поглядеть ему в глаза. Это было и легче из-за мудрой нежности в них, и труднее. – Если мы действительно это сделаем, сохраним ребенка, то должны до того все наладить. Все исправить. И я не могу себе позволить роскошь быть занозой в заднице, если от этого нам вред.

– Ты всего несколько часов как узнала, и вдруг ты готова на компромисс. – Он посмотрел на меня серьезно, изучающе и нежно – одновременно. – Мне говорили, что беременность меняет женщину, но чтобы так быстро?

– Может быть, мне просто не хватало последнего сигнала.

– Сигнала о чем, ma petite?

– Я твердила Ричарду, что приняла свою жизнь, но он прав, я все еще на какие-то ее аспекты закрываю глаза. Вы… – я оглянулась на Ашера, – все еще ходите вокруг меня на цыпочках, опасаясь того, что я сделаю? – Я снова повернулась к Жан-Клоду. – Так ведь?

– Ты научила нас осторожности, ma petite.

Он попытался меня обнять, но я отступила.

– Не надо меня успокаивать, Жан-Клод, давай говорить.

Он вздохнул:

– Ты ведь понимаешь, ma petite, что такие требования полной честности, которые время от времени на тебя находят, – это просто другой способ быть занозой в заднице?

Я не могла не улыбнуться.

– Нет, до сих пор не понимала. Я думала, это значит быть разумной.

– Non, ma petite, это не значит быть разумной. Это другой способ быть очень требовательной.

– Ну, тогда, черт побери, скажи мне, что делать, потому что никакой другой у меня быть не получается.

– Ты, как говорится на современном языке, «сложна в обслуживании». Но я это знал еще до того, как мы стали парой.

– Ты хочешь сказать, знал, во что влезаешь.

Он кивнул.

– Насколько это вообще может знать мужчина, который решает полюбить женщину. В каждой любовной истории есть загадки и сюрпризы. Но я действительно несколько представлял себе, во что влезаю. И сделал это своей охотой и с радостью.

– Трудности побледнели перед – чем? Силой, которую ты мог набрать?

Он нахмурился:

– Вот видишь, ты уже злишься. Ты хочешь не правды, ma petite. Но и лжи ты тоже не хочешь. И не даешь нам даже намека, как нам пройти твои рифы.

– Никогда не слыхала от тебя морских метафор.

– Может быть, встреча с Сэмюэлом напомнила мне о путешествии в эту прекрасную страну.

– Может быть, – сказала я и сама услышала свои подозрительные интонации.

Ашер издал какое-то грудное хмыканье.

– Ты ищешь причины разозлиться, чтобы обвинить нас и сбежать.

– Как Ричард сегодня хотел затеять ссору, – сказала я.

Ашер кивнул.

Я задумалась на пару секунд.

– Дело в том, что мы с Ричардом не слишком отличаемся. Во многом мы похожи.

Жан-Клод посмотрел на меня так, будто я наконец-то дошла до того, что он давным-давно знал.

– Слишком похожи очень во многом, но ты больше способна на компромисс, и ваше сходство характеров заставляет его все время пытаться вынудить тебя к тем же решениям, что принял он. Он в тебе видит свое отражение и еще даже меньше тебя понимает, почему ты не видишь его правоты во всем.

– Может быть, этим он меня и раздражает. Он ведь так похож на меня, почему он не может принимать те же решения, что и я?

– Oui, ma petite, я думаю, в этом отчасти причина вашей столь великой злости друг на друга.

– Он прав. Я пытаюсь сделать из него кого-то другого, а он то же самое делает со мной. Черт побери!

– Что такое, ma petite?

– Терпеть не могу, когда так торможу в вещах, настолько очевидных.

– Очевидны они только тогда, когда их заметишь, – сказал он.

– Не уверена, что поняла смысл, но ладно. Я ж не говорю, что мне понравится это слышать, но скажи, почему ты так обеспокоился, когда Ашер на меня подействовал взглядом.

– На это отвечу я, – сказал Ашер. Он подошел ко мне, халат его был по-прежнему распахнут. Мне понадобилось больше усилий, чем я признала бы вслух, чтобы смотреть ему в глаза, а не ниже. – Если я тебя захвачу взглядом, мы оба тогда боимся, что ты изгонишь меня из своей постели. Своей и Жан-Клода.

– За постель Жан-Клода я не отвечаю. Вы спите вместе в твоей постели, когда я днем залегаю в его.

Мужчины обменялись взглядом, которого я не поняла. Я тронула Ашера за руку, привлекая его внимание к себе:

– В чем дело?

Он посмотрел на меня, закрыв золотыми волосами шрамы на лице. Вообще-то он уже перестал от меня прятаться.

– Так что, ты думаешь, делаем мы с Жан-Клодом в моей постели, когда ты спишь вот в этой?

Я нахмурилась, потом отвела взгляд от его слишком уж откровенных глаз. Вампирская сила не заставит меня отвести глаза, а вот смущение – может.

– Ты прав, я не хочу честности. Я только думаю, что хочу.

– Ты покраснела, – заметил Ашер с довольным смехом. – Ты думаешь, что мы любовники?

Я так покраснела, что от прилива крови закружилась голова, и появилось такое чувство, что Ашер выставляет меня на посмешище. Так что – да, я рассердилась. Скрестив руки на животе, я ответила:

– Да.

Ашер посмотрел на Жан-Клода:

– Она верит про нас, чему все верят.

Наконец-то я взглянула на Жан-Клода – ничего, совсем ничего на его лице не отражалось. Мне пришлось облизнуть вдруг пересохшие губы, чтобы сказать:

– Вы хотите сказать, что этого не делаете, когда меня нет с вами?

– Все прикосновения, которые мне дозволены, – это только когда ты с нами, – сказал Ашер. Его очередь была говорить сердито. Но гнев окрасил его голос жаром.

Я все смотрела на Жан-Клода.

– Ты нам не веришь? – спросил он.

– Не то чтобы… – Я попыталась вложить это в слова: – Как ты можешь быть вот так близко к нему и отказать?

– Спасибо за такие слова, – сказал Ашер.

– А что бы сделала ты, ma petite, увидев нас в объятиях друг друга?

– Я… не знаю. Наверное, зависит от того, что ты понимаешь под «объятиями».

– Секс, ma petite. Секс.

Я открыла рот, закрыла, не зная, что сказать.

– Не знаю.

– Я знаю. Тебя смело бы прочь. Ты бы оставила мою постель, разрушила бы нашу силу, наш триумвират. Ты бы могла сбежать к нашему столь консервативному Ричарду или бы бросила нас обоих. Ты была бы так шокирована, так не готова принять подобные вещи.

– Может быть, но я же не психовала насчет тебя с Огюстином.

– Там ты участвовала. Мы делили его с тобой. Если бы ты увидела нас только вдвоем, восприняла бы по-другому.

– Ну, во-первых, он нам чужой…

– Погоди, – перебил Ашер. – Ты хочешь сказать, что готова делить со мной Жан-Клода?

– Мы и так все друг другом делимся.

Он покачал головой:

– Мы делим тебя, Анита, а друг друга едва ли касаемся.

– Не надо об этом сегодня, Ашер. Я тебя прошу и как твой друг, и как твой мастер. Когда наши гости уедут, вернемся к этому обсуждению.

– Даешь слово? – спросил Ашер.

– Даю слово.

Я кивнула.

– Когда не будем сидеть по самую задницу в аллигаторах и когда у меня будет несколько дней переварить эту новость.

– Для тебя это новость – что я хочу быть его любовником? – спросил Ашер.

Я покачала головой:

– Честно говоря, я думала, что вы у меня за спиной как кролики. Знаешь, страусиная политика: «не спрашивай – не скажут». Мне и в голову не приходило, что все ваши прикосновения – только при мне.

– Я думал, что ты в этом увидишь с нашей стороны нечестность, – сказал Жан-Клод.

– С другой женщиной – да, но у меня аппаратура не та. В смысле, что если мужики с тобой такое будут делать, то у меня просто нужных частей нет. Но я думала, что делю тебя не с какими-то мужиками, а с Ашером. Это же не просто первый попавшийся хмырь с улицы.

– Ты хочешь сказать, что для Ашера ты делаешь исключение из правил?

– Я даже не знаю, есть ли у меня правила, но я не хочу делить тебя ни с кем, не больше, чем ты хочешь меня с кем-нибудь делить. Но я предполагала, что вы с Ашером любовники – в мое отсутствие.

Наконец-то вот она, правда.

– И почему ты так думала?

Я показала на Ашера:

– Посмотри на него. Посмотри, как он на тебя смотрит.

Ашер засмеялся:

– Ты хочешь сказать, я так прекрасен, что мне никто не может отказать?

– Именно так, – кивнула я.

Лицо его смягчилось, он встал рядом со мной.

– Анита, ты возвращаешь молодость моему сердцу.

Я взяла его за руку:

– А ты иногда заставляешь меня чувствовать себя просто младенцем.

– Pourquoi?

– Потому что я могу взять в постель вас обоих, но предполагала, что вы любите друг друга у меня за спиной, чтобы пощадить мои чувства. Это мне казалось аккуратным и чистым решением. Мне не надо было разбираться в своих чувствах насчет того, что вы пара, зато каждый получал, что ему нужно. А оказалось, что Жан-Клод вел себя очень, очень хорошо, а ты чувствовал себя заброшенным.

– Отвергнутым, – поправил он, мрачно глядя на Жан-Клода.

Я взяла его за лицо, повернула к себе.

– Это была моя вина, а не его. Он прав, Ашер. Ты меня знаешь. Я могу не замечать слона в гостиной, пока не вляпаюсь в навоз по самые уши, но если заставить меня посмотреть на это, пока до ушей еще не дошло, я могу это плохо принять. Если бы я застала вас вдвоем, я бы сделала из этого повод сбежать ко всем чертям. Жан-Клод в этом прав.

– А теперь? – спросил он.

– Не знаю. И это действительно правда. Пока я не видела, как Жан-Клод целует Огги, пока не участвовала в этом, я бы точно сказала «нет». Не просто «нет», а «нет, черт побери!». – Я опустила глаза – не зная, от смущения, от недовольства или просто мне так свойственно. – Но я хочу, чтобы счастливы были все, кого я люблю. Это я знаю. Я хочу, чтобы все мы были счастливы и перестали убегать. – Рукой я коснулась своего живота, столь красивого и плоского от упражнений. – Перестали притворяться, что мы какие-то не такие, как есть на самом деле. – Я взглянула на него. – Никто не спросил, каковы твои чувства насчет ребенка. В смысле, у тебя те же шансы, что у Жан-Клода. В смысле, шансы быть отцом.

Он улыбнулся:

– Я – эгоист и сволочь. Проснулся пьяный от силы и забыл, что с тобой творилось эти несколько часов. Прости.

Я покачала головой:

– Я игнорировала эту проблему куда дольше.

– Я в постели двоих, которых я люблю, и проблемы в этом нет. Мне повезло больше, и я счастливее, чем мог даже мечтать.

– Но…

Он положил пальцы мне на губы:

– Тише. Ты хочешь спросить, каковы мои чувства насчет твоей беременности. Ну какие они могут быть, кроме счастья, что будет в нашей жизни маленькая ты или маленький Жан-Клод? Джулианна сожалела, что не подарила мне ребенка.

Впервые он назвал ее имя без этой болезненной печали.

Я поцеловала его пальцы и отодвинула руку, чтобы сказать:

– Ты этой беременностью счастлив?

– Не счастлив и не несчастлив, но я очень счастлив сейчас быть рядом с тобой. Я горд, что могу назвать себя твоим любовником. Ты воистину хочешь, чтобы мы все были счастливы, Анита. И ты понятия не имеешь, насколько это редко для двоих быть в таких отношениях, когда по-настоящему хотят счастья друг другу, но ты жонглируешь многими сердцами и желаешь счастья для всех. Редчайший случай – такое желание.

– Как же можно любить кого-то и не желать ему счастья?

Он улыбнулся мне, волосы упали назад. Улыбался он так широко, что клыки показывал, а это с ним редко бывало. Улыбка столь широкая растянула на нем шрамы, заставила его вспомнить, какая у него тугая кожа, – но не улыбался он из-за действия его улыбки на других, из-за их восприятия. Я помнила эту улыбку по тем векам, когда еще не была рождена. Эта улыбка была у него до того, как погибла Джулианна, до того, как избороздили его святой водой в попытке изгнать дьявола. Я улыбнулась ему в ответ, потому что у меня стало легче на сердце при виде этой улыбки. И я почти была уверена, что это облегчение – не мое, а Жан-Клода, но ощущалось оно как свое.

Ашер обнял меня, прижался лицом к животу и застыл неподвижно, будто слушая. Я погладила его по волосам – всегда неожиданное ощущение, потому что они у него были мягкие и пышные, не такие мягкие, как у Жан-Клода, а такие, как у меня. Ведь не могут же быть такими мягкими волосы, похожие на золотую пряжу?

Он что-то сказал тихо по-французски, я уловила только слово bebe. Младенец. Наверное, я ожидала, что разозлюсь, но единственная мысль, пока он что-то шептал мне в живот, была такая: как же это все мило! И мысль эта была очень мне не свойственна. Оглядевшись, я увидела Жан-Клода, и лицо его выражало именно это чувство. Я поняла, кто решил, что это мило, и это была не я, но когда столько эмоций Жан-Клода меня захлестывали, я не могла не согласиться.

Я протянула руку Жан-Клоду, другой гладя волосы Ашера. Жан-Клод принял мою руку и обнял меня сзади, прижался телом к рукам Ашера, обхватившим меня за талию. Так он был счастлив, Жан-Клод, так счастлив, и это счастье наполнило нас обоих, теплое, приятное, как если тебя завернут в любимое одеяло и прижмут к любимой груди. Я прильнула к рукам Жан-Клода, он поцеловал меня в шею. Ашер поднял голову и улыбнулся нам обоим. Вдруг он стал моложе – таким, как был сотни лет назад, когда был живым.

Счастье это было реальным, ощутимым, а потом в мысли Жан-Клода закралась тончайшая струйка сожаления. Я уловила ее прежде, чем он успел ее спрятать: такое счастье долго не длится. В прошлый раз, когда он был так счастлив, все кончилось ужасом.

Он ткнулся лицом мне в изгиб шеи, чтобы не выдать эту мысль Ашеру. Я погладила его лицо, обернулась к нему глазами, дала понять, что «услышала» его мысль и что это нормально. Вполне нормально ждать Большой Беды, потому что я сама тоже в Большую Беду верила.

Когда я была моложе, мне хотелось: пусть мне кто-нибудь пообещает, что все будет хорошо и больше никогда не случится ничего плохого. Теперь я понимала, что желание это детское. Взрослые могут стараться, но обещать не могут – обещать и надеяться выполнить обещание.

Я стояла между ними двумя и знала, что сделаю все, чтобы с ними ничего не случилось, чтобы они были счастливы. Я давно уже была готова убивать ради тех, кого люблю. Сейчас я была готова ради них жить.


Глава двадцать шестая | Пляска смерти | Глава двадцать восьмая