home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




1


В Подмосковье яркими красками полыхало бабье лето. Дни стояли тихие, солнечные, с легкой вуалью по утрам и вечерам, с печально хлопотными сборами перелетных птиц. В садах сочно нежились краснобокие штрейфлинги и увесистые ядреные антоновки да тучно набрасывались на черноплодную рябину шумные стаи дроздов. Ярко-алую придорожную рябину они пока что не трогали, оставляя ее про запас, поближе к первым заморозкам. Золотисто-багряно цвели перелески и рощи. Изрядно обмелевшая за лето всегда холодная речка Воря по-змеиному тихо скользила меж поредевших зарослей ольхи, ивы и черемухи. У поселка Абрамцево, славу которому создали писатели и художники прошлого и нынешнего веков, она набегала на невысокую плотину, недовольно ворчала и, образовав неширокий поросший травой пруд, скрывалась в прибрежных кустах. Перед самой плотиной Мечислав Слугарев сбавил скорость и спросил сидящего рядом с ним Дениса Морозова.

- А мы не рано едем? Я как-то неловко себя чувствую - неудобно появляться в гостях первыми, тем более, не будучи знакомыми с хозяином.

- Не волнуйся: мы не будем первыми. Раньше всех придет Пухов, - ответил Денис и добавил: - Я о тебе говорил Ивану Матвеевичу. Он давно хочет с тобой познакомиться.

- Почему думаешь, что Пухов придет раньше всех?

- Во-первых, потому что его дача там же, в академическом городке, недалеко от дачи Ивана Матвеевича. Можно сказать, сосед. А во-вторых, Пухов везде хочет быть первым.

- Но ты ж говорил, что Виноградов терпеть не может Пухова.

Мечислав дал газ, и "москвич", миновав плотину, с напряжением пополз в гору.

- Ничего не значит. Юлию Григорьевичу известно отношение к нему Ивана Матвеевича. И тем не менее, он придет, заявится без приглашения. На день рождения, говорят, вообще не принято приглашать, кто помнит, уважает, тот придет, поздравит. А Пухов с его характером…

Денис не договорил. Впрочем, в этом не было нужды: Мечиславу была известна пуховская бесцеремонность, граничащая с наглостью.

На тихой улочке возле ворот дачи академика Виноградова стояли уже две машины: "волга" и "москвич".

- А ты боялся, что мы будем первыми, - успокоил Денис Мечислава.

Они прошли мимо клумбы с цветами к одноэтажному приземистому домику, очень скромному на вид, расположенному в глубине участка. Возле груды только что наколотых дров стояли несколько человек, и среди них Мечислав узнал - разумеется, по портрету - самого хозяина - бритоголового, скрюченного ревматизмом и потому на вид щупленького низкорослого старика с моложавым безбровым лицом и острыми сверлящими глазами. Денис вручил имениннику деревянного медведя с биноклем, сработанного богородскими умельцами, и представил своего друга Мечислава Слугарева.

- Ага, очень хорошо: Денис мне много о вас говорил, - сказал Иван Матвеевич своим мягким и каким-то уж очень простым голосом. И весь он был какой-то земной в своей темно-коричневой рубахе из плотного материала, с расстегнутым воротом, без галстука и без пиджака. Глядя на Виноградова, Мечислав вспомнил рассказ Дениса о том, какой огромной физической силой когда-то обладал Иван Матвеевич, как он однажды, находясь в Лондоне, перед изумленной публикой поднял рояль, - вспомнил и не поверил. Ведь он представлял знаменитого математика этаким богатырем типа Ивана Поддубного. Среди окружавших Ивана Матвеевича гостей было трое знакомых Денису ученых из института имени Стеклова, который возглавлял Виноградов, и столичный поэт, с которым Денис уже однажды встречался здесь, в Абрамцеве, на даче академика. А Пухова не было, и это удивило Дениса. Еще вчера вечером Юлий Григорьевич звонил Денису, напомнил о дне рождения Виноградова и сообщил, что он непременно будет. Свое удивление Денис высказал вслух.

- Не придет, прохвост, - сказал Иван Матвеевич с обыкновенной своей прямотой. - На днях мы встретились с ним и повздорили. Он начал хвастаться своими заслугами, мол, и городок этот для академиков он построил и всеми иными благами нас одарил. А дело было так: в конце войны кооператив наш дачный образовался, меня председателем этой артели избрали, его, Пухова, мне в помощники назначили - малый ловкий, вездесущий пройдоха. Он тогда молодой был, нахрапистый деятель, пену взбивать он может, материалы какие нужные из-под земли достанет. У него везде свои дружки-приятели сидят, ты мне - я тебе, этот принцип у них классически отработан. А строили эти дома пленные немцы.

Иван Матвеевич кивком голой головы указал на свою дачу и, словно потерял нить разговора, пригласил всех в дом. В большой квадратной комнате с выходом на террасу был накрыт стол человек на десять, когда все расселись, поэт напомнил о немцах, строивших дачу, и Иван Матвеевич, оживившись, продолжал: - Однажды обратились ко мне военнопленные немцы с жалобой на гера Пухова; мол оскорбляет он их. Я говорю: хорошо, разберусь. Встречаю Пухова, говорю, жалуются на вас, Юлий Григорьевич, рабочие, оскорбляете их человеческое достоинство. Так нельзя. И тут мой помощник по кооперативу взвился, как ужаленный. "Их достоинство! У фашистов достоинство! Дайте мне автомат - и я покажу их достоинство!" Я говорю: "Успокойся, любезный, поздно, опоздал ты свой героизм проявлять. Раньше надо было брать в руки автомат, на фронте. А ты, как помнится мне, в Казани всю войну просидел". А он еще пуще нахохлился, как индюк хвост распустил: "У меня, говорит, бронь была", и пошел пену пускать.

В это время открылась стеклянная дверь, и в комнату вошла энергично подталкиваемая Пуховым его племянница Маша Валярчук с букетом алых гвоздик и направилась к Ивану Матвеевичу. На пунцовом лице ее играла какая-то неестественная, точно нарисованная улыбка легкого смущения.

И тут случилось так, что не без старания Юлия Григорьевича его племянница оказалась между Денисом и Мечиславом, хотя все как будто произошло случайно, само собой, по крайней мере, Денис не нашел в этом ничего преднамеренного. Зато настороженный Мечислав воспринял появление Маши в доме Виноградова и то, что она села между ним и Денисом, поступком заранее продуманным и целенаправленным. Пухова Мечислав видел впервые и обратил внимание на то, как зорко и даже встревоженно, изучающе наблюдает за ним Юлий Григорьевич. Его беспокойный взгляд как бы спрашивает: "А это кто такой, откуда и зачем он рядом с Машей?" Сам Пухов сел по правую руку от Ивана Матвеевича и по обыкновению своему попытался задавать тон, напрашиваясь на роль тамады. Но именинник предложил эту почетную обязанность своему молодому другу, представляющему здесь изящную словесность. Иван Матвеевич любил поэта за остроумие и высоко ценил его поэтический дар. В плане идеологическом они были единомышленниками. Однако Юлий Григорьевич не унимался и сразу же после первого тоста тамады попросил слова. Говорил он весомо и важно, с видом глубокомыслия процитировал не совсем к месту слова Льва Толстого: "Не смотри на ученость, как на корону, чтоб ей любоваться, и как на корову, чтоб ей кормиться. Наука только тогда важное дело, когда она служит истинному благу людей". Сказав о скромности уважаемого именинника, он тут же процитировал Вольтера, заметившего однажды, что постоянная важность всегда считалась маской посредственности. Затем, опять же невпопад, упомянул о репутации и чести ученого, которую, мол, легко запачкать, как хороший костюм, но очистить уже невозможно ни в какой химчистке. Он явно претендовал на остроумие и, замечая ухмылки на лицах присутствующих, решил, что ему это удалось. Но он заблуждался: ухмылялись над ним, а сам Виноградов, как только Пухов закончил свою речь, бросил как бы мимоходом реплику:

- Скромность - это парадный мундир лицемерия.

- Но ведь бывает ложь во спасение, - нарочито не заметив реплики Виноградова, говорил Пухов своему соседу, известному математику и членкору академии наук. Тот слушал его о добродушной улыбкой и отвечал, поводя широкими плечами:

- А чем она отличается от обыкновенной лжи эта ваша ложь во спасение?

Услыхав эти слова, Иван Матвеевич упредил ответ Пухова и сказал:

- А тем, чем отличается обыкновенный дурак от дипломированного.

Все засмеялись, а Пухов, словно возражая Виноградову, сказал:

- Так говорится в народе - ложь во спасение. Из песни слов не выкинешь.

- Выкидывают, да еще как. Выкидывают и заменяют словами удобными в данный момент, - сказал Иван Матвеевич и попросил поэта прочитать на этот счет стихи. Поэт не дал себя упрашивать и прочитал:

Фронтовики сидели, выпивали

И глухо говорили о былом.

Вдруг кто-то встал, и звякнули медали:

"Гремя огнем, сверкая блеском стали"…

И песня покатилась за столом.

Он читал с артистическим блеском, он умел читать свои стихи проникновенно и звонко, с постепенно нарастающим накалом мысли и чувств, умел владеть слушателями. Впрочем в этом в большей степени повинны были стихи, а не ораторское искусство чтеца. Вот он подошел уже к последней строке, приглушив голос:

Лукаво эту песню подправляли

- Мол, в наши дни в ней что-то невпопад.

Потом сделал паузу и, уже сталью чеканя слова, продолжал:

"Гремя огнем, сверкая блеском стали…"

Так и звучит, как много лет назад.

И жить ей, жить ей бесконечно долго.

Ведь в ней сама история жива.

В ней верность и отечеству и долгу…

Ну как из песни выкинешь слова?

- А я что говорил? - подхватился Пухов. - Совершенно верно: из песни слов не выбросишь.

- Выбрасывают, - не соглашался Иван Матвеевич, весело сверкая острыми глазами, и озорно спрашивал, ни к кому конкретно не обращаясь:

- А приходилось ли вам слышать такую курьезную фразу: Сталинградская битва под Волгоградом? Есть еще деятели, которые обращаются с историей, как с гулящей девкой…

- Кстати, о гулящих, - стремительно подхватил Пухов, желая, очевидно, переменить тому разговора. - Жена возвращается домой из магазина взвинченная, недовольная и обращается к мужу, желая у него найти сочувствие: "Что за мужчины пошли, хамье, алкаши. Сейчас один такой хам без всякой причины обозвал меня словом на букву "б". Представляешь?" Муж сочувственно посмотрел на жену и успокоил: "А ты не ходи, где тебя знают".

Но анекдот не произвел желаемого впечатления и не увел разговор в сторону. Денис спросил Пухова, понравились ли ему только что прочитанные стихи.

- Стихи, как стихи: традиционны по форме и не бесспорны по содержанию, - уклончиво отмахнулся Юлий Григорьевич, но ему не дали уйти от вопроса.

- Позвольте, что значит традиционны и в чем конкретно они спорны? - настойчиво спросил членкор, желая вызвать Пухова на спор.

- Видите ли, я не считаю себя знатоком современной поэзии и потому не берусь судить категорично, - начал Юлий Григорьевич своим внушительным голосом. - Но мне думается, нашей поэзии не достает эксперимента. В этом отношении современная музыка, эстрада сделала крупный шаг. В самом деле, нельзя всем писать под Пушкина или, скажем, под Есенина. Вы знакомы с поэтом Артуром Воздвиженским? - Вопрос относился к поэту.

- Знаком, - кратко и негромко ответил поэт.

- Вот он, мне кажется, плодотворней всех работает над поисками новой формы современного образного выражения нашей действительности, - продолжал Пухов свою мысль. - Его поэма "Мед-67" - значительное событие в нашей литературе. Она переведена на европейские языки, в Америке ее издали на листах из нержавеющей стали. Да-да, вместо бумаги - нержавеющая сталь.

- Вот даже как, - недоверчиво отозвался Виноградов. - Выходит, шедевр мирового класса. И о чем же этот мед?

- Видите ли - как всякий эксперимент, вещь эта необычная. В ней нет традиционного сюжета или лирического героя, - отвечал Пухов с видом профессионала. - Она построена на аллегории, символике.

- Любопытно, - произнес Иван Матвеевич и, устремив вопросительный взгляд на поэта, спросил: - Вы читали этот мед?

- Читал, - ответил поэт со вздохом. - Я не помню наизусть всю поэму, да ее и запомнить невозможно, но небольшой отрывок прочту вам по памяти, впрочем по этому отрывку вы можете иметь представление о поэме в целом. Вот этот отрывок:

Мед, мед, мед,

А в баре шизик орет:

"Все сволочи! Назад! В пещерный век!

Я человек с верблюжьим глазом.

Пусть подтвердит вам это Аза.

Она молчит. Вот стерва!

Вмазать горизонтально, биссектрисой,

потом пойти в сортир… подумать".

Мед, мед в трехсотпятидесятиграммовой банке.

Кто разобьет, получит склянки.

А критик врет, как на Таганке.

Врет, в рот, мед, пьет, в рот, мед, лед…

Его ломает ледоход.

Атомный ХХ-й век.

Я - человек цивилизации,

пришелец из вселенской нации…

И все в таком же духе, - закончил поэт, и наступила странная пауза недоумения, словно никто не решался нарушить ее первым. Тогда заговорил Пухов:

- Мед, лед, взлет, полет - в этом что-то есть: ритм, экспрессия и, конечно же, аллегория. Недаром американцы издали ее в нержавеющей стали.

- Хорошие стихи и на простой бумаге нетленны. И без бумаги, в памяти людей живут. А всякий бред хоть на нержавеющей стали отпечатай, хоть на золоте - все равно он останется бредом, - сказал Иван Матвеевич под одобрительные взгляды присутствующих.

А членкор, как бы размышляя вслух, произнес, глядя на Пухова:

- Вы правильно сказали, Юлий Григорьевич, недаром американцы издали в нержавеющей стали. Даром они ничего не делают. В прошлом году я был в командировке в Париже. Как-то зашел в магазин русской книги. И туда вошел человек средних лет с нарочито развязными манерами, о чем-то пошептался с хозяином магазина и затем обратился ко мне: "Вы оттуда?" - "Что вы имеете в виду?" - уточнил я, хотя правильно понял его вопрос. "Из Московии?" Я кивнул. Тогда он с наигранной торжественностью представился: "Ваш соотечественник Булат Олжисович Аджуберия, сын репрессированного троцкиста, выдворенный из страны Советов за инакомыслие". Это было для меня как-то неожиданно, и я произнес первое, что пришло в голову, я спросил: "Вы довольны своей судьбой?" - "Очень, - с преувеличенной гордостью ответил инакомыслящий и сообщил: - Здесь я почетный член академии изящных искусств". - "Что ж, поздравляю вас и Академию: изящно оно и почетно". И я галантно откланялся. Говорить с ним было противно.

Членкор сделал паузу, которой поспешил воспользоваться Пухов. Это было в его манере - уводить неприятный разговор в сторону, как говорится, "менять пластинку". И он сказал, скорчив на холеном лице пренебрежительную гримасу.

- Булат Аджуберия - просто подонок, мелкий авантюрист.

- Согласен, - подтвердил членкор. - Но его там, на Западе, сделали почетным членом академии. Спрашивается: за какие такие заслуги? Не даром же, не просто "за так". Даром там ничего не делают. Это всем хорошо известно. И на нержавеющей стали издают тоже не даром. Напрасно вы, Юлий Григорьевич, искали в этом "мед, лед" какие-то ритмы, экспрессию. Поэзией там и не пахло.

- Бред шизофреника, или как сам автор выразился, "шизик орет", - сказал Иван Матвеевич и обратился к поэту: - А он не шизофреник, этот стихоплет из нержавеющей стали?

- Я не психиатр, - поэт улыбнулся и пожал плечами.

Денис никак не мог уловить нить разговора: мешала Маша. Она атаковала его вопросами самыми неожиданными и неуместными, по крайней мере, не относящимися к общей беседе, в которой она не только не имела ни малейшего желания участвовать, но даже откровенно не прислушивалась к тому, о чем здесь говорили. Ее это не интересовало. Нет, она не чувствовала себя здесь лишней. Для нее лишними здесь были все прочие, включая именинника и ее дядю - Юлия Григорьевича. Лишним не был только Денис Морозов, ради которого она пришла в этот незнакомый ей и, главное, чужой дом. И сам Денис, слушая свою активно-общительную соседку и отвечая на ее вопросы, уже отключался от общего разговора, до его слуха доносились лишь обрывки фраз, сказанных то ли Иваном Матвеевичем, то ли Юлием Григорьевичем и другими участниками застолья, и он не всегда улавливал их смысл. "Человек зачинается в радости, рождается в муках, а потом всю жизнь испытывает и то и другое". Это сказал Виноградов. Но по какому поводу, в связи с чем - Денис так и не узнал, потому что в этот момент Маша рассказывала ему о своих впечатлениях от Праги, где она недавно побывала в составе туристической группы. Дениса, равнодушного к спиртному, удивляло, что Маша не пропустила ни одного тоста, пила коньяк и всегда опорожняла рюмки до дна, что, кажется, не нравилось Юлию Григорьевичу. Предлагая Денису "сепаратный" тост, она спрашивала:

- А ваш друг Слава совсем не пьет?

- Он за рулем.

- В таком случае выпьем за его здоровье, - бойко щебетала Маша и тянулась хрустальной рюмкой к Денису. - У меня сегодня такое настроение, ну такое, что хочется напиться. - И блаженная улыбка разливалась по ее розовому лицу, а глаза масляно щурились.

Стремительная атака Маши на Дениса поначалу забавляла Мечислава. "Примитивно и грубо", - мысленно решил он, видя, как конфузится Денис под напором любезностей эмоциональной девицы, и поспешил к нему на выручку, желая отвлечь на себя хотя бы какую-то долю внимания Маши. Он попытался вклиниться в их беседу и сделать ее общей. Но племянницу Юлия Григорьевича такое вмешательство, видно, не устраивало: на замечания и реплики Мечислава она либо отвечала с подчеркнутой небрежностью вполоборота головы, либо вообще игнорировала его слова. Мечислав не настаивал: было любопытно, что будет дальше. Он дал понять Маше, что оставляет их в покое.

А дальше все шло по какому-то примитивному шаблону. Как только объявили перерыв перед чаем, Маша, сославшись на духоту в доме, стремительно увлекла Дениса "на свежий воздух", в сад. Над дачным поселком, представляющим собой застроенную в основном деревянными домами поляну в густой зелени, сгущались сентябрьские сумерки. В свежем воздухе терпко пахло астрами, хризантемами и дымком - где-то невдалеке жгли костры и топили печи. Маша с преувеличенным наслаждением вдыхала этот вечерний аромат и вслух восторгалась, запрокидывая голову и закрывая от блаженства глаза:

- Как прекрасно! Чудо. Я обожаю Подмосковье в пору золотой осени. Сказка, прелесть. Особенно лес, вот этот, абрамцевский. Вы любите лес?

Она смотрела на Дениса в упор, и он сквозь запотевшие стекла очков скорое угадывал, чем различал, ее тающий взгляд. Не ожидая ответа на свой последний вопрос, будучи уверенной в положительном ответе, Маша схватила Дениса за руку и увлекла в лесистую глубину дачного участка. Денис не противился: он не привык к подобному обращению, немного смущался, хотя ничего предосудительного в ее поведении не находил. "Таков уж ее характер - общительный и простой", - думал он, послушно погружаясь в пучину леса. Невысокий мелкий кустарник задевал одежду. Ноги ступали по мягкой хвойной подстилке. Пахло прелой хвоей и сыростью. Маша шла впереди, ведя Дениса за руку. Рука ее была мягкая и горячая.

- Здесь настоящие дебри, сибирская тайга, - заговорщицки шептала Маша, и ее поведение напоминало Денису какую-то детскую игру. "Она запьянела, - решил Денис. - Она много пила коньяка". Наконец они наткнулись па сетчатый забор и остановились. Тяжело дыша, Маша спросила:

- Забор? А дальше, что там, за забором?

- Здесь граница владений Ивана Матвеевича. А там, за забором, чужая земля, - шутливо ответил Денис.

- А давайте перелезем через забор, - предложила Маша тоном капризного и озорного ребенка.

- Нельзя нарушать границу.

- А я хочу. Хочу быть нарушительницей, чтоб никаких границ и заборов. Хочу быть свободной, как птица. У вас нет такого желания? Свободным, как птица, парить над землей без всяких границ и ограничений?

- Романтика, - снисходительно произнес Денис. - Романтика возвышает чувства, окрыляет человека. Люди без романтики скучны и неинтересны, как ваш академик. У него в голове, должно быть, одни цифры. Скучные, нудные цифры.

- Не скажите. В цифрах бывает больше романтики и поэзии, чем в плохих стихах какого-нибудь Артура Воздвиженского. "Мед, врет, в рот". Мерзко…

Наступила пауза. Маша хотела возразить, поспорить о поэзии Воздвиженского, но решила, что в данном случае позиция ее будет шаткой, неубедительной. Уж лучше смолчать. А Денис продолжал:

- Магия цифр - это высшая поэзия, когда цифры превращаются в формулы, то это звучит симфония.

- Симфония цифр! Как здорово! - восторженно воскликнула Маша и затем, понизив голос до шепота, продолжала: - У вас душа поэта. Нежная, тонкая.

Неожиданно она прильнула головой к груди Дениса, пышные волосы ее коснулись его лица. Денис растерялся, он решил, что девушке сделалось плохо от выпитого коньяка. Он робко, как-то несмело и неумело коснулся руками ее горячих плеч, а она все плотней прижимала к нему голову.

- Вам плохо? - озабоченно с нотками тревоги спросил Денис.

В ответ она резко подняла голову и отстранилась, выдохнув.

- Нет, мне хорошо. Мне очень хорошо. Просто я теряю голову. Я не знаю, что со мной. Хочется куда-то ехать в поезде дальнего следования в вагоне "СВ", в купе на двоих, или плыть на теплоходе мимо городов, сквозь поля и леса. Отрешиться от всего земного, от забот и суеты, от мелочных хлопот и от людей. И чтоб рядом был только один человек - верный друг, единственный. Скажите, Денис, у вас есть друг, настоящий, преданный? Я имею в виду не Мечислава, а девушку. Любимую женщину?

И в памяти Дениса вдруг возникла во весь рост Рената Бутузова, а как продолжение ее теперь виделась ему Маша - племянница Пухова, еще одна невеста, настойчиво предлагаемая заботливым Юлием Григорьевичем. Мысль эта развеселила Дениса, и он ответил полушутя:

- А я, как Иван Матвеевич, не буду обзаводиться семьей. Останусь пожизненным холостяком.

- Любимая женщина не обязательно должна быть женой, - с мечтательной грустинкой произнесла находчивая Маша. - Может быть просто другом, нежным, преданным, ласковым. Каждый человек нуждается в ласке.

У дома послышался мужской разговор и затем голос Мечислава:

- Денис! Отзовись, хозяин требует!..

- Слышите? Меня. Друг зовет, - сказал Денис.

- Молчите, не откликайтесь, - торопливым шепотом предупредила Маша.

- Нельзя. Друг зовет, преданный, верный, - продолжал Денис все тем же полушутливым тоном.

- Вы уверены?

- В чем? - не понял Денис.

- Что он вам предан, Мечислав ваш. Откуда у него такое имя?

- От матери. Она полька.

- Он где работает? Кто по профессии?

- Научный сотрудник.

И опять голос Мечислава:

- Денис, я уезжаю! Если хочешь быть моим спутником, поторопись.

- Иду-у-у! - преднамеренно громко ответил Денис.

Маша обиделась. Тогда, чтоб смягчить ее обиду, он взял ее за руку и повел за собой, интригующе говоря:

- Пойдемте, я вам что-то покажу.

Она шла нехотя, все еще продолжая дуться, и в то же время подгоняемая любопытством: что он ей покажет? Он остановился у молодых дубков, еще крепко державших листву, и сказал:

- Вот посмотри. Это Иван Матвеевич сажал.

Маша с недоумением пожала плечами, выражая явное разочарование.

- Ну и что?

- Дубы сажал, как самые долгожители, - пытался было объяснить Денис.

- Гм… Дубы. Зачем? Если уж сажать, так яблони или другие фруктовые деревья. А то дубы. Какая от них польза?

- Дуб - символ могущества и долголетия. Его листья содержат фитонциды, способные убивать самые живучие бактерии. А потом это символично: восьмидесятилетний ученый, всемирно известный математик, сажает дубы.

За спиной зашуршала листва, послышались шаги и затем голос Мечислава:

- Вы не заблудились?

- Благодаря вам - нет. С вами, Слава, не заблудишься, - съязвила Маша.

- Такова уж судьба шоферская. Нам действительно нужно уезжать. Дорога дальняя - семьдесят километров, а ночка темная, ночь осенняя, - переходя на полушутливый тон, отвечал Мечислав. Вам-то что, вы дома, вы останетесь ночевать на даче своего дяди.

- Вы тоже можете остаться, - совершенно серьезно сказала Маша. - У академика дом большой. А хотите - у Юлия Григорьевича. У нас вообще свободно. А утром уедете.

- Спасибо, Машенька, соблазн большой, но я не люблю рано вставать. Тяжеленько, - сказал Мечислав. - А опаздывать на работу мы не обучены. Мы народ сознательный, дисциплинированный. Но вашей любезностью, очаровательная Машенька, мы с Денисом как-нибудь воспользуемся. В другой раз. Ты согласен, Денис.

- Всегда готов, - весело ответил Денис.



предыдущая глава | Остров дьявола | cледующая глава