home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



18

В госпитале не оказалось женской палаты, и Таню поместили в городскую больницу. Когда ее, бесчувственную, с посиневшими губами и восковой желтизной на впалых щеках, проносили но коридору, медсестры и выздоравливающие, переглядываясь между собой, качали головами и шепотом обменивались мнениями:

— Видно, отходила свое.

— Не жилец: в лице и кровинки нет.

В выздоровлении Тани сомневался даже опытный врач, высказавший предположение, что хирургическое вмешательство лишь ускорит смерть девушки. И тем не менее все делалось для того, чтобы спасти Тане жизнь.

— Как видите, Сергей Михайлович, — главврач больницы вытер платком наголо бритую голову и, подняв глаза на старичка хирурга, сидевшего скорее с видом пациента, чем врача, протянул ему рентгеноснимок. — Теперь уже совершенно ясно видно. Вот, полюбуйтесь.

Он взял со стола карандаш и показал на светлое пятнышко на снимке.

— Н-да, — сухо отозвался хирург, двигая густыми седоватыми бровями. — Я так и предполагал: осколок зацепил правое легкое, кровоизлияние в плевру… Но я не согласен, понимаете… Организм молодой, нужно оперировать, Вадим Петрович, и срочно оперировать.

За свои шестьдесят с лишним лет ему много раз приходилось повторять эти скупые слова, от которых всегда зависела человеческая судьба. И всякий раз Сергей Михайлович волновался так, как будто впервые собирался держать в руке скальпель.

Вот и сегодня, глянув на бескровное лицо Тани, он с тревогой подумал о том, что, возможно, не приходя в сознание, она никогда не увидит ни плывущих над городом пепельно-серых туч, ни временами проглядывающего между ними солнца. Недаром же коллеги Сергея Михайловича недвусмысленно намекали на плохой исход назначенной им операции. Но разве мог он спокойно смотреть на девушку, не испробовав все для ее спасения? Разве не должен он рисковать во имя ее жизни?

Как ни старался Сергей Михайлович думать о чем-нибудь отвлеченном, мысли его неизменно возвращались к Тане, и он снова начинал волноваться. «Старею, что ли?» — спрашивал он себя, направляясь в операционную. Но едва перед ним распахнулась дверь и он увидел на столе Таню, разложенные в строгом порядке инструменты, сосредоточенных медсестер, как от прежнего волнения не осталось и следа.

— Пульс? Дыхание? — сухо спросил он и, услышав ответ, одобрительно кивнул головой.

В комнате, где проходила операция, стояла тишина. Сергей Михайлович, не поднимая глаз, протягивал руку, и операционная сестра, настороженно следившая за каждым его движением, молча подавала нужный инструмент.

От напряжения на лице мелким бисером выступил пот, и высокая бледнолицая девушка осторожно, едва касаясь, вытирала его салфеткой.

— Вот и все! — наконец проговорил Сергей Михайлович, облегченно вздыхая и показывая присутствующим кусочек металла с рваными краями.

Потом он устало вышел в коридор и, опершись руками на оконный переплет, прислонился лбом к холодному стеклу, которое сразу же запотело. Стоял долго, неподвижно, чувствуя растекающуюся по всему телу слабость.

Через два дня Сергей Михайлович приятно удивился: Таня смотрела на него осмысленным взглядом и даже пыталась что-то сказать. Сдерживая радость, он нахмурился, приложил палец кгубам, давая понять девушке, что запрещает ейговорить. Перебросившись несколькими словами с сопровождавшим его дежурным врачом-женщиной, он наклонился к самому лицу Тани и ласково проговорил:

— Все будет хорошо, да, да, хорошо! — И бесшумно пошел к выходу.

Теперь сознание не покидало Таню. Она вспомнила все, что произошло с ней: рев самолетов, оглушительные взрывы бомб, а потом… Что было потом, она не знала, но, чувствуя сковывающую все тело боль, понимала, что случилось что-то страшное. В памяти невольно всплыла душная летняя ночь. Эшелон с эвакуированными остановился па маленькой станции — паровоз набирал воду. Таня сидела у двери, положив голову на плечо матери, когда в темно-синем небе появились самолеты, ярко вспыхнули осветительные ракеты. Стало видно, как днем. Взрывы бомб, пулеметные очереди заглушили голоса людей. Таня ползла рядом с матерью подальше от ярко пылающего состава. И они уже Выли почти в безопасности, как вдруг мать, беспомощно ткнувшись лицом в землю, уронила руку, прикрывавшую голову Тани…

«Мне бы только поправиться, — думала теперь Таня, — а потом я буду работать. Вот только смогу ли? Больно даже рукой пошевелить. А вдруг стану какой-нибудь… Есть же в Степной дядя Калистрат — с виду здоровый человек, а делать ничего не может…»

От этой мысли ей становилось страшно.

Спустя несколько дней после очередного обхода в палату вошла дежурная сестра с треугольным конвертом и маленьким бумажным свертком.

— Это тебе, Танюша, — сказала она. — Братишка прислал.

— Братишка? — удивилась Таня. — У меня здесь никого нет. Вы, наверно, ошиблись.

— Да нет, тут ясно сказано: Пуховой Тане, — нараспев прочитала медсестра. — Паренек упрашивал передать, называл себя братом.

Таня недоверчиво посмотрела на конверт. На нем, кроме фамилии и имени ее, ничего не было написано. Сгорая от нетерпения, она попросила развернуть письмо.

Химическим карандашом на листке ученической тетради было аккуратно написано:

«Танечка! Не удивляйся, что я пишу. Просил пропустить в палату — не разрешили. Живу здесь у товарища, работаю. В больнице сказал, что я твой брат, не обижайся. Буду приходить к тебе. Выздоравливай. О Степной ничего не знаю. Видел тебя во сне. Василек».

Дочитав письмо, Таня радостно посмотрела на медсестру.

— Он там, у подъезда, — ответила она, заметив в глазах Тани немой вопрос.

— Я сама напишу ему, — сказала Таня. — Вы только помогите мне.

Руки у нее дрожали, буквы получались несуразными. «Как у первоклашки», — подумала она смущенно. В записке хотелось сказать многое, а вышло всего несколько строк:

«Спасибо, Василек! Как ты попал сюда? Где остальные? Напиши обо всем подробно. Сейчас мне стало лучше, а было очень плохо. Таня».

Когда медсестра вышла из палаты, чтобы передать записку Васильку, Таня развернула сверток. В нем лежали ломоть белого хлеба, несколько кусочков сахара и два свежих яблока. «Откуда он взял яблоки? — удивилась она. — Неужели это те, что мы брали с собой из Степной? У нас были красные, а эти — желтые, крупные».

Таня положила сверток на тумбочку и устало закрыла глаза. «Ну вот, Танька, не одна ты здесь! — радостно думала она, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться от волнения. — Но почему Василек ничего не написал о Мише, Феде, Захаре Петровиче и Лукиче? Где они сейчас? Если здесь, то почему прислали ко мне одного Василька? Миша всегда был такой внимательный, а тут… не пришел».

Она строила самые разные догадки и предположения и разволновалась так, что при вечернем обходе дежурный врач, глянув в ее температурный листок, строго сказал:

— Придется запретить передачу писем: температура у тебя, голубушка, резко скакнула…


* * * | Юность грозовая | cледующая глава