home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Ночь на «Очакове»

«Очаков» отваливал. Маленький Петров стоял на палубе. А капитан — внизу, на пристани.

— Значит, я на тебя надеюсь, — сказал капитан Литвинову, — посадишь его там на поезд…

— Будет сделано, — сказал Литвинов, — не беспокойся… Серегин! — позвал он бровастого кока. — Проводи штрафника в кубрик… Боря! Сева! — Перед ним выросли молодые матросы. — Посторонних на корабле нет?

Боря посмотрел на Севу, Сева на Борю, оба на Литвинова…

— Проверить, — приказал он.

— Проверяй, проверяй, — усмехнулся с пристани капитан, — а то, я слыхал, копытами сейчас кто-то: цок-цок…

— Ладно, — буркнул Литвинов.

…«Очаков» уходил в открытое озеро, а навстречу ему катился плотный сырой ветер, и крупные капли неожиданного дождя ударялись о палубу.

В кубрике было душно, пахло куревом и тройным одеколоном.

— Вот тебе койка, вот тебе все… — сказал кок Серегин.

Маленький лег не раздевшись. Вошли Боря и Сева.

— Товарищ Серегин, в камбузе обнаружен козел, — сказал Боря.

— Просил передать тебе пламенный привет, — сказал Сева. — Пускай, мол, товарищ Серегин спокойно спит, я, говорит, картошки на завтра начищу…

Кок Серегин не ответил. Он бросил свое большое тело на койку и сладко зевнул.

Вошел Литвинов.

— Ну?

— Никого, — сказал Боря.

— Никого, — сказал Сева.

Литвинов сел за стол, снял фуражку, пригладил редкие волосы, снова надел.

— А все-таки, как это он?.. — спросил Боря.

— Неужели вплавь? — спросил Сева.

Литвинов закурил. Скрипнула койка. Кок сказал:

— Между прочим, мог и вплавь. Я про отца этого Григория Иваныча такое слыхал — не поверите!.. Его, между прочим, Граф звали.

— Почему? — спросил Боря.

— А вот почему. Пришел как-то зимой в партизанский отряд козел — худой, грязный, ободранный. Ну, партизаны, ясное дело, откормили его. Гладкий, здоровый стал. Ходит по лагерю и сбоку так презрительно на всех поглядывает. Вот его и прозвали Граф. Один раз такой случай был: партизаны в разведку пошли, а Граф за ними увязался. Его обратно гонят, снежками бросаются — представляете, с козлом в разведку! — а он ни в какую. И вот ночью в деревню вбегает козел. Немецкий часовой его не тронул — что с козла толку! А Граф — прямо к штабу. Там, конечно, офицеры ихние сидят, шнапс пьют, в карты режутся. И вдруг стекло — трах-тарарах. И в окне — башка рогатая! Немцы: «Тойфель! Тойфель!». Черт по-ихнему. И бегом. А бумаги-то штабные, между прочим, на столе остались. Партизаны их, конечно, захватили…

— Ну, — хмыкнул Литвинов.

— А потом, между прочим, — продолжал кок Серегин, — потом этот Граф один в разведку ходил. Много раз ходил. Придет обратно, а его командир отряда спрашивает: «Ну как, ваше сиятельство, сколько фашистов в деревне?». Тот мекает, а командир считает. Сколько раз мекнул — столько живой силы. «А сколько у них пушек, ваше сиятельство?». Опять считает командир…

— Сверхкозел! — сказал Боря.

— Точно! — сказал Сева.

— Ну? — снова хмыкнул Литвинов.

— Что вы все ну да ну, — с обидой сказал кок Серегин, — а я, между прочим, передаю в точности, что люди рассказывают… Под конец войны Графа этого все-таки хлопнули. Какой-то эсэс…

— Кто это тебе рассказывал? — подозрительно спросил Литвинов.

— Гедейко, Гвидон Игоревич. Знаете?

— То-то я чувствую, его стиль, — сказал Литвинов и снова хмыкнул.

— Культурный человек, между прочим, — сказал кок Серегин, — а вы что, служили с ним?

— Нет, с ним я не служил. С Колодкиным я служил, — сказал Литвинов, — в Рыбецке. Колодкин после войны где-то здесь в деревне учителем работал, а потом приехал в Рыбецк… Чудило этот Колодкин, — Литвинов оглядел всех, как бы приглашая в свидетели, — зову его к себе помощником — не хочет. Пионеров на шлюпках катает. — Литвинов кивнул на Маленького, и, как тому показалось, с неприязнью. — Клуб у него морской, понимаешь… Все надеется, в море его пустят, озеро ему, видите ли, не подходит. — Литвинов помолчал. — Не пустят его медики, я знаю. Раньше не пускали, а теперь и подавно…

Маленький сразу невзлюбил Литвинова. Все ему было в Литвинове неприятно: и голос ленивый, и белоснежный китель, и эта привычка — снимать фуражку и оглаживать волосы.

— А что у Колодкина в Рыбецке-то было? — спросил кок Серегин. — Я чего-то слыхал, да все краем, краем…

— Он комендантом порта служил, — сказал Литвинов, — там у него из конторы крупные деньги унесли. А наводчиком был свой, кассир из портовой бухгалтерии. Ломп, кажется, или Комп…

— Томп, — не выдержал Маленький Петров. — Кривой Томп.

Все повернулись к нему.

— Ишь ты, — сказал Литвинов, — и верно, Томп… А ты откуда знаешь? — И, не дождавшись ответа: — Этот Томп вместе с кассой ушел.

«И все не так, и все не так! — торжествовал Маленький. — А я вот знаю, как было…»

Литвинов помолчал. Вздохнул.

— Непонятный этот Колодкин. У него полная возможность была в море уйти, а он комендантом… И все из-за женщины…

— Из-за какой женщины? — с интересом спросил Боря.

— Расскажите, — попросил Сева.

— Да была там одна, — сказал Литвинов, — Лионелла Ивановна звали, заведовала матросским клубом, художественному слову учила. Колодкин сделал ей предложение, просил замуж идти. А его брали тогда штурманом на один танкер. Она и говорит, Лионелла эта: «Я за вас пойду, но при условии, если вы будете на берегу. В противном случае семьи у нас не получится». Он приходит к ней на следующий день и говорит: «Согласен, остаюсь на берегу».

— Эх, зря! — сказал Боря.

— Я бы ни за что, — сказал Сева.

— Устроился Колодкин комендантом в порт. Месяц служит, другой… А она все не выходит за него. Потом наконец назначили свадьбу. А тут, как нарочно, эта самая кража. Колодкина, конечно, уволили. Тогда Лионелла и говорит ему: «Знаете, Сергей Петрович, вы извините, я очень сожалею, но за это время я себя проверила и вижу, что любви у меня к вам нет, одна дружба. Я за вас пойти не смогу».

— Ну, змея! — сказал кок.

— Не могу, говорит, за вас пойти, — вот так! Колодкин дверью хлопнул и ушел. Бросил все и уехал. В Усть-Верею…

Маленький слушал-слушал, падал в сон, опять слушал… Было в его голове уже смутно, туманно. Отчетливой оставалась только грусть, которой он никогда раньше не испытывал, потому что никогда не прикасался к жизни взрослого человека с такой неожиданной стороны. Капитан — приказ. Капитан — стена. Капитан — закон. А тут какой-то другой человек, которого можно обидеть, не взять куда-то, выгнать, оскорбить… Это тяжело понять, с этим невозможно согласиться. Маленький засыпал, и все враги капитана становились его врагами.

…Прямо перед ним, за столом, низко опустив голову, сидел Литвинов. Маленький глядел на него в упор и готовился сказать ему что-нибудь особенно обидное, когда тот подымет голову. «Лысый черт», — скажет он ему. «Плавучий буфет», — скажет он ему. Литвинов начал медленно подымать голову. Маленький похолодел: под белой фуражкой было не литвиновское лицо, а морда Григория Иваныча!.. Григорий Иваныч снял фуражку и литвиновским жестом огладил себе голову и рога. Когда он прикасался к рогам, что-то слабо потрескивало, кончики рогов искрились и пахло горелыми спичками.

— Все, — сказал Григорий Иваныч голосом Литвинова, — я тебя отседова не выпущу. Будешь здесь жить. И смотри не плачь, плакать у нас не положено.

А Маленький Петров так испугался этого Григория Иваныча, что стал плакать и просить, чтобы тот отпустил его. Григорий Иваныч молчал и все снимал и надевал фуражку, снимал и надевал…

— Как вам не стыдно! — закричал тогда Маленький каким-то чужим, жалким, девчоночьим голосом. — Вас капитан выпустил, а вы!..

— Ха-ха-ха! Капитан меня выпустил! Капитан подлизывается ко мне, задобрить хочет, вот и выпустил…

— Ваш отец партизанил, — завел Маленький снова противным девчоночьим голосом, — а вы… Вы нехороший! Вы просто бандит!

— Мой отец, — вздохнул Григорий Иваныч, — он редко бывал дома. Вечные командировки. Пожары, наводнения, землетрясения… И так далее.

Маленький хотел сказать, что это его отец поехал на пожары, что это он вечно в командировках, но вместо этого промямлил:

— Ваш отец… Его звали Граф… Он был честный, я знаю…

— Мой отец! — Григорий Иваныч захохотал. — Нет, вы послушайте! Мой отец — граф! Да жулик он — вот кто!

В ту же секунду Маленький почувствовал в руке тяжелую нарезную рукоятку пистолета. Он поднял пистолет и выстрелил прямо в приплюснутый мокрый нос Григория Иваныча.

…По воде побежали круги, словно камень кинули. Маленький наклонился и увидел, что морда Григория Иваныча расплывается, дробится на мелкие кусочки. Маленький наклонялся все ближе, ближе, ближе и видел, что это совсем не Григорий Иваныч смотрит на него из воды, а Кривой Томп.

Маленький подал ему руку. Тот вылез из воды и сразу, на глазах, высох…

— Вы напрасно стреляли в меня, — сказал Кривой Томп, — я выстрелов совершенно не боюсь. Давайте лучше договоримся по-хорошему. Мне все известно про этот ваш золотой горн. Я никому не скажу, не бойтесь. А вы подсыпьте капитану Колодкину в чай вот этот порошок, — и он протянул Маленькому пакетик. — Совершенно безболезненно. Уснет как ребенок. И привет.

— Нет! — закричал Маленький. — Нет!

— Дурак! Я тебе пятьдесят спичечных этикеток дам, понял! — сказал Кривой Томп голосом Чубчика. — И чего ты его жалеешь? Он тебя домой отправил, а ты жалеешь…

— Нет! Нет! Нет!

— Ты сдурел, что ли? — сказал Кривой Томп. — Смотри, я сообщу куда надо. Трубы эти на учете все, по особому списку, а список в Москве, в сейфе лежит…

— Нет! Нет! Нет!

— Дурак! Я всем расскажу, как ты лук воровал! Тебя за ноги подвесят!

— Нет! Нет! Нет!

— Чего кричишь, штрафная команда, — сказал кок Серегин, тронув Маленького рукой. — Спи.

Маленький глядел в темноту кубрика. Лоб у него был мокрый. В груди стучало. Он лежал на спине и медленно, с трудом связывал между собой обрывки тяжелого сна…


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Беги, Гриша, беги | Повести и рассказы | Отдайте выходные брюки капитана