home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая. Никто


Мозгов не ошибся: проверка прокурорского запроса заняла больше года. Начальник Особого отдела КГБ при Совете Министров СССР по Белорусскому военному округу полковник Ждановский, которому генерал Едунов поручил заниматься этим делом, ответ в прокуратуру прислал в начале ноября 1957-го. Это был опечатанный сургучом конверт с грифом «Секретно», который принес спецкурьер и сдал под расписку лично Мозгову. Тот сразу вызвал Никишина, с усмешкой буркнул: «На, дождался!», - и протянул пухлый пакет.

Притворив дверь кабинета, Никишин некоторое время молча смотрел на конверт из грубой серо-коричневой бумаги. За свою жизнь в прокуратуре он перевидал сотни официальных конвертов; и побольше, и присланных с такого верха, что перед ними хотелось встать, вытянуться и прошептать первые строчки гимна. В них лежали бумаги, кому-то дающие жизнь, у кого-то ее отнимающие; раскрывающие секреты, узнать которые были бы рады за пограничной чертой; бумаги, свергающие с пьедесталов вчерашних кумиров и вершителей судеб, превращающие их имена в прах и пыль. Но такого волнения, как перед этим, невзрачным с виду письмом, Никишин не испытывал давно. Он понимал, что его логика, служебное положение, душевная страсть, в конце концов, вряд ли смогут что-то изменить в деле знакомого ему лишь по протоколам и маленькой фотографии Максимова-Кравченко-Доронина. Да и не собирался он ничего менять, даже если бы в этом, пока еще запечатанном конверте таилось неожиданное подтверждение его, Никишина, догадок и предположений. Он уже признался себе, что первоначально проснувшееся профессиональное возмущение наспех «сляпанным» уголовным делом уступило место… обывательскому любопытству, желанию разгадать кроссворд, составленный разведкой. Вот только чьей? Абвером или нашим «Смерш»?

Он разрезал ножницами пакет, в котором лежали аккуратно подобранные справки на бланках официальных организаций. Никишин разложил их на столе, как карты в пасьянсе, и наугад взял первую попавшуюся на глаза. Это был ответ из Москвы.

«… Не представляется возможным подтвердить, являются ли Кравченко Михаил Васильевич и Кравченко Софья Павловна родителями Кравченко Бориса Михайловича. Актовые книги о рождении и смерти за проверяемые годы в архивах ЗАГС г.Москвы сохранились не полностью.

Сведениями, действительно ли Кравченко Борис Михайлович с 1927 по 1930 годы воспитывался в детском доме Сокольнического района, а в 1930 году был взят на воспитание гражданами Сметаниными, не располагаем, ввиду отсутствия архива за эти годы.

Начальник ПРО УВД г.Москвы

подполковник Тимофеев».

Никишин хмыкнул: «Вот так, может, жили в Москве Михаил Васильевич и Софья Павловна Кравченко, а может, и нет. Может, был у них сынишка Борька, которого после их смерти взяли в детдом, а может, и не было. Документик… Ладно, пошли дальше. Допустим, что версия с Москвой придумана Кравченко или его начальниками. Какими? Ладно, это потом… Забудем, что он Кравченко и пойдем по тропинке, протоптанной капитаном Афониным, который 7 февраля 46-го сказал… агенту, задержанному с документами на имя “Доронин”: “Ты не Кравченко, ты - Максимов!” и тот взял под козырек. Максимов… Максимов. Ну-ка, что там в протоколе допроса?»

Никишин открыл железный шкаф, уставленный папками, и достал средней толщины «кирпич» с делом «Максимова-Кравченко». Полистал, нашел нужную страницу, нацепил очки и побежал по строчкам:

«Максимов… 1920 года рождения…село Голодяевка, Белинского района, Пензенской области». Он перевел взгляд на разложенные по столу листки с ответами и нашел нужный.

«Вот… Справка, выдана Свищевским райбюро ЗАГС Пензенской области в октябре 56-го… Максимов Леонид Петрович родился в селе Голодяевка. 28 августа 1920 года. Родители - Петр и Наталья Максимовы. Та-ак… В 31-м Максимовы переезжают в Киргизию… Кой черт их туда понес? Родни там, судя по документам, нет и не было, край голодный. Куда они приехали? Чолпан-Ата, Иссык-Кульского района, конезавод № 54».

Никишин сдвинул на лоб очки, пошелестел разложенными по столу бумажками и довольно крякнул:

- Ага… «Начальнику Особого отдела КГБ СССР полковнику Ждановскому. Сообщаем, что учебу в 1932-1933 годах Максимова-Кравченко-Доронина, а также работу его отца на конезаводе №54 ввиду отсутствия архивных документов подтвердить не можем.

Опросом старожилов конезавода № 54 установлено, что в 1931-1933 годах в селе Чолпон-Ата работал садовником Максимов, но является ли он Максимовым Петром, они не знают… Начальник УКГБ по Иссык-Кульской области… октябрь 1957-го…» Странно. Обычно запоминают по именам. Был какой-то Петька-Васька, а фамилию у него мы и не спрашивали. А тут наоборот… Может, там у них в Киргизии так принято? Не знаю… Ну, ладно, пошли дальше. После этого… как его… Чолпон-Ата Максимовы переехали в Таласский район…. Конезавод № 113… Там Борис и школу должен был окончить и срок получить по статье 162. Вот она, справка… «Полковнику Ждановскому. На ваш запрос сообщаем, что проверкой по спискам Таласской средней школы №2 в 1939 году в числе окончивших 10-й класс Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко Борис Михайлович, не значится. Также о его судимости в 1939 году в Таласском нарсуде данных не имеется…. Подпись - уполномоченный КГБ капитан Лунников». Погоди, погоди…

Никишин снова задрал очки и полез в том дела «Кравченко». Он долго перебирал страницы, наконец, остановился и удовлетворенно сдвинул брови к переносице:

Вот… «Постановление об уточнении фамилии и других биографических данных… Судим на один год ИТЛ…в 1937 году… проверкой личность Максимова и указанные данные подтверждены….» Какая проверка? Когда этот было? 7 февраля 46-го. Допрашивал капитан Афонин… Угу… А вот 16 июня того же, 46-го, уже после побега из больницы, его допрашивает капитан Ковш. Та-ак… Вот… « на допросе 7 февраля 1946 года вы показали, что в 1937 году Таласским нарсудом по статье 162 вы были осуждены на год принудительных работ. Вы отверждаете сейчас эти показания?

Максимов: Нет, не утверждаю. На допросе 7 февраля я по этому вопросу показал неточно. Таласским народным судом Киргизской ССР я был осужден 19 августа 1939 года по статье 162 на полтора года исправительно-трудовых лагерей. Освобожден из Самарлага 29 декабря 1940 года». Ну и ну…

Никишин встал, несколько раз прошелся по тесному кабинету и снова уткнулся в бумаги.

…Ну, дела!.. Получается, что ни в 37-м, ни в 39-м Таласский народный суд никакого Максимова не осуждал!.. А «проверка», о которой писал в протоколе капитан Афонин, - чистая липа! Погоди, погоди… А ну-ка…

Никишин опять окунулся в «дело» и через минуту победно откинулся на стуле, вытянув под столом затекшие ноги.

Вот то, что надо!.. «Начальнику Управления контрразведки “Смерш” полковнику Северухину. Сообщаем, что проверяемый вами Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, действительно проживал в совхозе “Тон” Тонского района Киргизской ССР с сентября по декабрь 1940 года, после чего выбыл, куда, неизвестно. Капитан Айджанов». Ну, капитан, не мог Максимов проживать в вашем совхозе с сентября по декабрь 40-го, потому что в это время он сидел в лагере! А если не сидел, то все равно, вся «киргизская версия» рассыпается, как карточный домик. Капитан Айджанов пишет, что Максимов «выбыл, куда, неизвестно». Это в крохотной-то Киргизии, где каждый человек на виду, капитан контрразведки не знает, куда съехал русский? А съехал он, если верить сообщению начальника Кеминского райотдела НКГБ лейтенанта Абраменко, в совхоз имени Ильича и проживал там у своих родственников, которые на момент проверки выбыли из района… неизвестно куда! Но личность Максимова Леонида Петровича старожилы по фотографии… опознали!

Никишин достал из вклеенного в дело конвертика небольшой снимок Кравченко-Максимова, повертел его в руках и вложил обратно.

Старожилы опознали? С трудом верится… Приехал в совхоз, затерянный в степи, офицер КГБ - большой начальник, собрал перепуганных стариков, сунул им фотку, спросил: «Узнаете Максимова?», они и закивали, потому как если «ата» спрашивает о чем, надо отвечать согласием, а то рассердится «ата»… Если бы родственники узнали на фотографии своего - другое дело, но многочисленные родственники вдруг все исчезли, «неизвестно, куда»! Ну, хорошо, допустим, что действительно опознали Максимова, тогда как объяснить вот этот документ? «Направляем вам справку Фрунзенского горвоенкомата об отсутствии данных о призыве Максимова-Кравченко в Советскую Армию в 1941 году, свидетельство о том, что Максимов-Кравченко в г.Фрунзе не проживал не проживает. Одновременно сообщаем, что строительного института в Киргизии никогда не было, нет его и в настоящее время. Супруги Сметанины не могли проживать по адресу Фрунзе, Садовая, 10, так как по улице Садовой имеется только нечетная нумерация домов… Подполковник КГБ Роганов». Как же попал Максимов-Кравченко-Доронин в Красную Армию… На фронт… В партизаны? Была ли та разведшкола в Липецке под командованием полковника Шидловского, которую Кравченко якобы окончил, из которой был направлен в оперативное подчинение разведотдела 4-й Ударной армии? Это что?

Никишин взял в руки бланк Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской Армии.

«Полковнику Ждановскому… Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович, 1922 года рождения, полковник Шидловский и другие лица, перечисленные в вашем письме, по учету ГРУ Генштаба не проходят. Контр-адмирал Бекренев». Но ведь в партизанах Кравченко был! Есть показания свидетелей. Должен быть ответ на запрос. Ага, вот он…

В верхней части лощеного листа бумаги значилось - «Институт истории партии ЦК КП Белоруссии». Никишин поправил очки и углубился в текст.

«Сообщаем, что Максимов Леонид Петрович (он же Кравченко Борис Михайлович) в числе партизан Белоруссии не значится. Партизанские бригады Дьякова, Марченко, Охотина действовали на территории Белоруссии в годы войны. Зам. директора института Почанин».

Рядом, видимо, не случайно, лежал протокол допроса бывшего командира партизанской бригады Ноя Елисеевича Фалалеева.

«…У меня был связной партизан Максимов, имени я его не знаю…» «Хорош командир», - хмыкнул Никишин и продолжил чтение. - «…Его посылал в разведку против немцев, но тот Максимов погиб, подорвав себя гранатой. Это обстоятельство Кравченко мог знать, будучи в партизанах, и использовать в своих целях. Он называл партизан Голенищева и Солдатенко, которые погибли. Был такой случай, что немцы в газетах объявили, что наша 4-я Белорусская партизанская бригада уничтожена. Он считал, видимо, что и я погиб…»

Никишин покачал головой : «…Понятно, что Фалалеев не скажет всего. Ему трудно признаться, что у него в бригаде долгое время работал агент немецкой разведки, а его проморгали. А то, что Кравченко там был, сомнений нет: его вспомнил начальник разведки бригады, жители Езерищ, которые видели, как он уходил в лес, как потом мотался с немцами по селам. Да и бригада Фалалеева была разгромлена по его разведданным… По его?»

Взгляд Никишина остановился еще на одной бумаге. Это была справка, подписанная следователем Особого отдела КГБ СССР майором Дубовиком.

«Борисов, БССР.

Матюшин Иван Иванович, 1898 года рождения, уроженец города Тетюш, Татарской АССР, бывший член ВКПб с 1929 года, бывший начальник отдела связи 32-й армии, военный инженер 1-го ранга.

Матюшин был арестован 19 января 1944 НКГБ СССР и 10 февраля 1945 года по решению Особого Совещания при НКВД СССР осужден к расстрелу. 3 марта 1945 года приговор приведен в исполнение.

27 января 1944 года Матюшину было предъявлено обвинение в том, что он длительное время состоял на службе в германской разведке под псевдонимом “Фролов” и являлся преподавателем радиодела в Катынской и Борисовской разведшколах.

Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко Борис Михайлович, псевдоним “Доронин”, по показаниям Матюшина и материалам архивно-следственного дела не проходят».

Никишин присвистнул, потом стал быстро перебирать оставшиеся бумаги, старательно обходя вниманием бланки «Воркутлага». Наконец, он наткнулся на то, что искал.

Первое Главное управление КГБ, ведающее внешней разведкой, сообщало:

«…В картотеке отдела оперативного учета ПГУ КГБ при СМ СССР о том, обучался ли Максимов-Кравченко-Доронин в 1942-1944 годах в немецких разведывательно-диверсионных школах в Кенигсберге (Гросдорф), Борисове (д.Печи) и Минске, сведений не имеется…»

Получалось, что Максимов-Кравченко, не оставивший ни малейшего следа своего существования в советских архивах (если отбросить заверенный факт рождения какого-то Максимова в деревне Голодяевка Пензенской области), благополучно миновал и анналы третьего рейха! Никишин провел по лицу руками, как мусульмане перед молитвой, на секунду замер в нерешительности и полез в нижний ящик письменного стола. Там, за стопкой уже ненужной переписки лежала нераспечатанная коробка «Казбека». Она хранилась там больше года, почти забытая. Никишин несколько раз порывался избавиться от папирос, подарить их тому же Мозгову, но что-то останавливало его, внутренний голос подзуживал: «Не торопись, Никишин, еще закуришь…»

Никишин извлек коробку из-под горы пересохшей бумаги, почти торжественно перетер ногтем наклейку и откинул крышку. Папиросы лежали, похожие на маленькие торпеды, готовые принять бой на стороне хозяина. Майор пошарил по столу, где всегда валялся коробок спичек на случай внезапного отключения света, прикурил и выпустил клуб белого дыма. Через мгновение голова слегка закружилась, и тут же приятный, сохранившийся в глубине памяти дурман пополз по всему телу.

Вместо того, чтобы таять под натиском интеллекта, кроссворд «Кравченко» обрастал новыми «вертикалями» и «горизонталями». Сейчас Никишин мог с уверенностью сказать, что человек, задержанный летом 44-го в Смоленской области в форме капитана с документами на имя офицера контрразведки «Смерш» Бориса Доронина, - никакой не Кравченко, и уж тем более не Максимов из деревни Голодяевка. Но спроси у Никишина, кто же это, он растерянно развел бы руками. Глубоко законспирированный немецкий агент, заброшенный к нам на длительное оседание? А черт его знает! Советский разведчик, живущий по какой-то мудреной, изощренной легенде, на которой сломит голову не только вражеская контрразведка, но и собственный «Центр»? Вполне возможно!

На столе оставалось еще несколько листков с сумрачными печатями и неразборчивыми подписями. Никишин видел в них последнюю щель, через которую можно будет хотя бы украдкой заглянуть в прихожую правды и там поговорить с единственным человеком, способным пролить свет понимания в этом темном деле. Этим человеком был Кравченко… Максимов… Доронин… - словом, тот, кого Никишин втайне окрестил «Никем». Прокуратура имела право затребовать заключенного для допроса; в конце концов, Никишин сам съездил бы в Воркуту, поговорил бы два-три часа с «Никем», - и ему казалось, что он понял бы, чья рука завела этот механизм, тикающий с середины войны. Время оформить поездку еще было: «Никто» должен был покинуть лагерь в середине 1960-го, а то и в начале 61-го… Никишин взял в руки первый листок с угловым штампом «Воркутлага».

«Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, уроженец деревни Голодяевка, Белинского района, Пензенской области, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович, 1922 года рождения… по данным 1-го Спецотдела МВД СССР 25 марта 1956 года освобожден из Воркутлага МВД в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года».

Вот как! Он был выпущен вместе с пленными немцами, отбывавшими сроки в наших лагерях! Ну, ладно, тех отпустили из соображений большой политики: надо было показать торжество советского гуманизма, надо было крепить международный авторитет страны. А он-то здесь при чем? Предатель, изменник… Его подельников, на которых висело гораздо меньше вины, ставили к стенке в 45-м, 46-м. Без разговоров и оглядок на гнилую заграницу. А его! Он отсидел десять лет вместо пятнадцати и подался дышать воздухом свободы! Куда? Ага, вот…

«Воркутинский исправительно-трудовой лагерь,

Режимно-оперативный отдел

На ваш запрос… сообщаем, что Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович из лагеря освобожден и убыл на место жительства в г.Воркута.

Начальник отдела майор Коврежников».

Ну, а где же ему еще место, как не в Воркуте? Он и должен там быть!.. Та-ак… Вот ответ из Воркуты.

«Полковнику Ждановскому

При этом возвращаем вам отдельное требование в отношении Кравченко Бориса Михайловича - Максимова Леонида Петровича, так как последний на жительстве в г.Воркута не установлен. Зам. уполномоченного КГБ при Совмине Коми АССР майор Кудрявцев. 27 февраля 1957 года».

Никишин прочитал сообщение еще раз и хлопнул бумажкой об стол.

«Вот и все! Его нет! Он появился ниоткуда и исчез никуда… Он - “Никто”! И никто не собирается его искать! А зачем?.. Он отбыл “заслуженное наказание”, а теперь заглаживает свою вину “добросовестным трудом” в народном хозяйстве? Каким “трудом”? В каком “хозяйстве”? Черта с два! Мы даже не знаем, кто он, как его зовут, где он родился. Погоди, погоди… А кто это “мы”? Ты, майор юстиции Никишин? Окружной военный прокурор Мозгов? И все! Остальным его судьба неинтересна. А те, кого он должен заинтересовать, возможно, знают о нем гораздо больше нашего?»

Никишин взглянул на часы - без пяти двенадцать. На полдень Мозгов назначил совещание начальников отделов. Так, рутинное собрание, текучка. Никишин машинально положил в карман коробку папирос и побрел в сторону кабинета прокурора, размышляя над парадоксами «дела Кравченко».

Совещание потянуло на полчаса, но Никишину казалось, что время будто нарочно движется медленно, лениво, отпуская драгоценные минуты на пустопорожние разговоры, бесполезные споры. Он ерзал на стуле, надеясь, что это поможет приблизить момент, когда прокурор, наконец, скажет: «Ну, а теперь за работу, а вы, Никишин, задержитесь». В половине первого Мозгов произнес долгожданную фразу, но о Никишине не упомянул. Он вообще старался не смотреть в сторону майора, обращался к другим сотрудникам, хотя Никишин был уверен, что прокурору не терпится узнать, что было в конверте, принесенном сегодня утром курьером. Никишин подошел к столу, дождался, когда Мозгов закончит внушение одному из помощников, задержавшему какое-то простое и бестолковое дело, и попросил уделить ему немного времени.

- Садись, Никишин, сейчас я закончу, - бросил Мозгов, выпроводил из кабинета последнего офицера и облегченно вздохнул. - Ну, чем порадуешь? Может, Белкина сразу за самоваром послать?

- Не надо самовара, можно закурить? - произнес Никишин.

Мозгов замер, неподдельно вытаращил глаза и бросил на стол наполовину полную пачку «Беломора».

- Ты что это, приболел? Какой-то ты бледный, Никишин, а еще курить вздумал. В семье что случилось?

- В семье все в порядке, а закурил, когда почитал письмецо из Особого отдела КГБ. Папиросы в столе хранились, вот, угощайтесь, - он положил коробку «Казбека» рядом с пачкой «Беломора».

- Ну, ты гуляешь, Никишин! - Мозгов игриво поднял брови, двумя пальцами, как пинцетом, извлек из коробки папиросу, постучал о крышку, закурил. - Валяй, рассказывай.

Никишину казалось, что ему не хватит остатка рабочего дня, чтобы посвятить полковника в детали, гипотезы, версии. Но он, удивившись сам себе, уложился минут в пятнадцать. Все этот время Мозгов не сводил с Никишина взгляда, и трудно было понять, то ли он восторгается им, то ли жалеет. Когда Никишин закончил, прочитав сообщение о том, что в Воркуте Кравченко не обнаружен, в кабинете повисла пауза. Мозгов нарушил ее первым, достав из пачки «беломорину» и громко чиркнув спичкой.

- Куда-то дел зажигалку, не могу вспомнить, - пожаловался он, - она у меня с фронта, жалко терять… Так что думаешь делать?

Никишин пожал плечами и потянулся за папиросой.

- Я тут переговорил кое с кем, - Мозгов отошел к окну, повернулся к Никишину спиной, - послушал кое-какие соображения… Интересно…То, что я тебе скажу, это так, мысли вслух… Может, оно все иначе. Кто этот Кравченко на самом деле, знает, может, человек пять-шесть, не больше. Это у нас. Да у немцев трое-четверо… Когда в 44-м этого Кравченко взяли на Смоленщине, он показался рядовым диверсантом, каких ловили десятками. Но потом с ним поработали и поняли, что парень не простой: по-немецки шпарит, как мы с тобой на матерном. Хотя у тебя «черт подери» - самое страшное ругательство. Так вот, язык, в абвере его знали не последние люди.

- Как? - вдруг тихо спросил Никишин.

- Что «как»? - не понял Мозгов.

- Как с ним поработали?

- Ну, то не наше с тобой дело, уверен, что поработали в рамках социалистической законности, - Мозгов повернулся к майору и присел на подоконник, - до 45-го он изображал командира несуществующего отряда диверсантов в нашем тылу, когда «Смерш» водил немцев за нос по радио. Потом - Победа, донесения слать стало некому, хотя радиостанция для немцев так и осталась нами нераскрытой. Парня можно было тихо отпустить с миром, как «Смерш» частенько делал с теми, кто раскаялся и помогал воевать с фашистами. Ну, сам знаешь: выписывали им документы, вроде они освобождены из немецких застенков наступающими частями Красной Армии, и отправляли по месту жительства. Там их недолго держали на коротком поводке, а потом все устраивалось. Но то с рядовым «шпионским» составом. А Кравченко был рангом повыше.

- И в 46-м на него начали примерять новую биографию, - продолжил Никишин.

- Правильно. Помнишь характеристику, которую ему написали ребята, которые вели его в радиоигре? Герой, да и только! В наградной отдел! Тогда нужно было уберечь его от нас с тобой, от правосудия…Потому и биографию новую написали, в которой не было лейтенанта абвера Кравченко, а был какой-то «темный» Максимов из деревни Голодяевка, непонятно, где служивший, как оказавшийся в плену.Уберегли, отвели от «вышки», которая неминуемо ему светила, окажись он в 45-м пред светлыми очами Особого совещания.Теперь надо было чистить его немецкий мундир; лейтенант германской разведки и в русском плену должен быть «белокурой бестией». И события начинают разворачиваться, как в кино: его кладут в госпиталь - там ничего не выгорает; охрана, кругом глаз да глаз, пристрелят при попытке к бегству, и только! Его - в больницу. Там он морочит голову докторам и нянечкам, писает в штаны - кует железную легенду! А потом - героический побег. Ты правильно усмехался насчет побега: от тех ребят, которые его стерегли, мышь не ускользнула бы! А он бежит, скрывается, и попадается, когда пришла пора попасться. Тут в дело подшивается характеристика, в которой он - такой-сякой, антисоветский элемент, верный фюреру и рейху, короче - сволочь! Чуть не перегнули. Оказывается, нашелся прокурор, который настаивал на расстреле Кравченко! Я узнавал, точно.

- А мне казалось, вы забыли об этом деле, товарищ полковник.

- Закури, чтоб не казалось. И не перебивай.

- Виноват. Курю!

- Так вот, удалось отвести его не только от «вышки», но и от «четвертного» - вместо 25 лет лагерей он получает пятнадцать, и везут его в Воркуту. А там сидят большие дяди из вермахта… Смекаешь?

- Курю…

- Кури, кури. Десять лет он рядом с людьми из абвера, армейского командования. Он пилит с ними лес, он делит с ними баланду, кому-то он помогает встать на подъеме, кого-то он укрывает своим ватником, с кем-то делится своей пайкой… Десять лет! Ну, месяц его могут держать за подсадную утку, ну, полгода, - все! А он - десять лет бок о бок! Да за это время его немецкие генералы и полковники в сыновья к себе запишут! А теперь их отправили восвояси. Ты думаешь, они там папиросами на углу торговать будут? Думаешь, теперь все они - мирные граждане новой германской республики и очень любят наш Советский Союз, особенно его Заполярную часть? Сказал бы я, да ты кроме «черт подери» ничего не признаешь… Какого он года?

- По одной легенде 1920-го, по другой 22-го.

- Ему сейчас тридцать семь! В самом соку мужик! И немецкий, наверное, не забыл… Ну что? О чем задумался?

- А если он уйдет на ту сторону? Что его здесь держит? Родственники? Их нет! «Выбыли, неизвестно, куда…» Жена? Ее и не было! «Не прибыла, неизвестно откуда…» Дети?.. Любовь к Родине? Деньги?

- А уж это не наша с тобой забота. Нам решить, как с делом поступить…

- Приложим собранные полковником Ждановским справки и закроем… К чертовой матери!

- Ну и правильно, - Мозгов стал застегивать китель, - меня в штаб округа вызывают, а ты пойди домой, отдохни, я тебя сегодня отпускаю. Мы хорошо поработали с этим «Кравченко».

- В рамках социалистической законности, - произнес Никишин и, повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета.

На столе рядом с полковничьим «Беломором» осталась лежать раскрытая коробка «Казбека» со стремительно скачущим всадником.


Спустя месяц майора Никишина неожиданно для всех перевели с повышением за Байкал. Он был назначен военным прокурором крупного гарнизона неподалеку от китайской границы. Один раз он исхитрился позвонить Мозгову, рассказал, как устроился, приглашал на охоту. Но потом след его потерялся. Кто-то слышал, что какой-то Никишин погиб при исполнении служебных обязанностей.



Глава седьмая. Запрос | Агент «Никто»: из истории «Смерш» | Глава девятая. Эпилог